Манипуляции

Поднявшись задолго до всеобщего пробуждения, она нашла себя улыбающейся спящему лицу смущающе продолжительное время. Снаружи уже чирикали птицы, (хотя и ночью они не прекращали петь) а в палатке становилось ощутимо теплее. Она скинула с себя одеяло, но никак не могла заставить встать. Ни с чем нельзя было сравнить эти чувства. Они надевались на плечи, как большое увесистое одеяло в особо холодные зимние дни, когда ее стойкий организм жаждал больше тепла. И как противоположность, эти ощущения можно сравнить с мокрым полотенцем, прислоненным к коже в такую жаркую погоду, с которой началось это лето. Какими бы сейчас ни были ее отношения с семьей, Уэнздей невероятно сильно нуждалась в разделении себя от затертого до дыр значения любви в их жизни. Она не хотела, чтобы ее любовь подавалась с притчей, заканчивающейся на словах: «Аддамсу неподвластно избежать любви». Уэнздей не являлась жертвой любви. Та не поставила ее на колени, призвав беспрекословно нести крест, а закрепила на земле, став опорой. Проснувшись вот так обыденно, со своим предметом бесконечного воздыхания, созерцая ее уязвимость, ощущая ее голую кожу ног своими ногами, она, как никогда прежде, почувствовала себя целостной. Правильной. На своем месте. Она хотела ее целовать. Хотела, хотела, целовать, целовать, целовать… Это было безумием, это было голодом. Жизненно необходимой потребностью. Как желтый свет в палатку через сетчатое окошко, как шорох ящерицы в траве, как слетевшая с плеча лямка, к ней пришел вопрос: Вот так все должно было быть? Так в ее груди должно растекаться тепло? Не такое, как магма, а как остывший горячий шоколад ее матери, спускающийся в пищевод. Сладкое тепло, густое и плотное. Таким оно должно было быть? Она взяла зубную щетку, полотенце и аптечку. Утро неимоверно сильно слепило глаза. Небо было ярко-голубым, а солнце ядовитым и белым. Приходилось прищуриваться первые минуты, ведь отворачиваясь от солнца, она все видела через пятна. На часах в телефоне 06:50, а во всплывающем уведомлении «Мы приедем в 12:00» от Пагсли. Часть бинта прилипла к ранам, а лейкопластырь, который нежно и надежно лепила Инид от ночной активности отклеился по середине, где должен был плотно держать края раны вместе. Со вчерашнего вечера, под воздействием алкоголя, в разгаре истерики про процесс она помнила лишь одно — вспышку. Она нагрянула резко, как движение руки, разрезающей эпидермис. Уэнздей помнила ее, потому что та испарила на мгновение спирт, предоставив возможность понять, насколько новый шрам стал глубоким. В этот момент ее посетила смешная мысль о том, что она зашла слишком далеко, пересекла черту самоповреждения, ступив на скользкую дорожку. А та вела на тот свет. Она никогда не видела, чтобы ее рана выглядела изнутри так. Не пустой и бледно-фиолетовой, с алыми крапинками по краям, напоминающими красный цвет в детской акварели, а бугристой и похожей на чертово мясо в разрезе. Ее это привело в ужас. А потом она вспомнила склеп, обжигающий до костей холод камня и запах покинутости. Она сложила трясущимися руками нож, вскочила на ноги, и горизонт, как во сне под лихорадкой, накренился. Удивительно, что она не утонула. Ее воспоминания как слайды в диапроекторе. Со щелчком от передвижения картинок она просматривала кадры, будто являлась обычной зрительницей. Настраивала резкость и иногда видела очень четко, но в основном как сквозь мутное окно. Уэнздей все помнила хорошо после душа. Она и не хотела бы помнить, что было до. Но если отбросить все плохое, то оставалась Инид. Ее лучик солнца. Ее персональный, который хотелось видеть постоянно, чувствовать на коже двадцать четыре часа в сутки. Уэнздей стояла у раковины и сжимала мокрую зубную щетку в руках, не прекращая улыбаться. Когда она посмотрела на себя в зеркало и лицезрела ямочки, дополняющие сверкающие счастьем карие глаза, то накрыла лицо ладонью и тихо, разделяя этот момент с одной только собой, засмеялась. Она так чертовски влюблена. Когда она вернулась обратно, то встретилась лицом к лицу с Мэделин Солис. Бодрее всех смертных и счастливей всех, выпивающих один за другим стаканчик накануне. Женщина была одета в обычную белую майку и шорты хаки, а обесцвеченные волосы собирались на затылке. На поляне больше ни души, а ей меньше всего хотелось быть замеченной. Она должна была быть в палатке, когда Инид откроет глаза. Ее лицо будет смущенным, немного порозовевшим от поднимающейся жары и стеснения. Она начнет целовать ее с щек, вырывая улыбки и смешки, а закончит на животе, приподняв майку. И тогда они будут смущенными немного больше, но весьма заинтригованными, потому что Инид, как и она, спала в одной майке, так как пижаму они забыли обе. Но Уэнздей успела сделать пару шагов, как учительница обернулась. Она легкой походкой пересекла расстояние и улыбнулась: — Доброе утро, Уэнздей. Ты умеешь готовить? У Мэделин на лице всегда была маленькая ухмылка, а глаза умными и расчетливыми. Она общалась с людьми так, словно знала на каплю больше, чем нужно. Что-то вроде: «Давай, скажи что-нибудь еще. Я знаю, что за правду ты скрываешь». — Ни одно утро не может быть благоприятным, если начинается с такого вопроса, — ответила Уэнздей, спокойно поддерживая зрительный контакт. Глаза Мэделин внезапно с интересом прищурились, а та самая ухмылка была едва заметна, всего приподнятый уголок рта. Но без нее образ проницательной женщины не был бы внушительным. — Могу поспорить, ты хочешь мне помочь с приготовлением завтрака, — ответила она, улыбаясь свободнее. — Навряд ли вы хорошо себя чувствуете, если действительно верите в свои слова. Обогнув ее, Уэнздей быстрым шагом продолжила свой путь, надеясь, что найдутся еще добровольцы, коим она при любых обстоятельствах не являлась. Но вот все равно была остановлена беззаботным, деланно беспечным тоном: — Насколько мне известно, Инид очень любит брать оладушки на завтрак в школе. Не хочешь взять для своей близкой подруги самую лучшую порцию? Вероятно, эта женщина бесспорно знала чужие тайны.

***

На кухне было ужасно душно. Она чувствовала капельки пота в волосах и как быстро становились влажными майка на спине, кожа, спрятанная за рукавами рубашки и резинка шорт на пояснице. Очередное подтверждение тому, что человеком быть паршиво. Пахло маслом, смесью для выпечки (такой кисловато-сладкий запах), жареной яичницей и беконом, которые готовила парочка, находящаяся рядом с ними на кухне. Уэнздей могла с уверенностью сказать, что умела готовить, потому что каждое разумное существо должно. Навык готовки необходим для поддержания жизни в своем организме. Это также кристально ясно, как и то, что дядя Фестер лысый. Но подобный опыт у нее впервые. Хотя и процесс в разы упрощен, так как не нужны привычные ингредиенты, такие как яйца, например. (У них была смесь для оладьев, да вода). Вторую пачку она по неосторожности высыпала слишком резко и покрыла белым слоем часть столешницы. Далее, витая в облаках и смущенно вспоминая ночь, Уэнздей превратила пару круглых «миленьких» (как бы назвала их Инид), оладушек в почерневшие коржи. Мисс Солис, покачав головой, уронила вскользь, якобы им повезло, что в готовую смесь не нужно было добавлять соль. Впрочем, дела до странных слов Мэделин ей не было, она беспечно помешивала смесь венчиком, думая о том, как научилась готовить домашние оладьи, и впитывала в себя удовольствие своей возлюбленной, пробующей ее творение. Когда времени прошло достаточно, а порций почти на всех хватало, она резонно заметила, что раз помогала готовить, то могла просить об услуге. Говорила будто бы незаинтересованно, но почему-то взгляд учительницы становилось держать все сложнее. Мэделин прищурилась, не глядя, переворачивая очередной румяный оладушек на сковородке, и посмотрела пристально, оценивая все риски. Но следом кивнула, чтобы Уэнздей продолжила. Вскоре пришел тренер Влад с ягодами в упаковках и миссис Бритт с бумажными одноразовыми тарелками. Вполне вероятно, преподаватель искусств все еще не пришел в себя. Уэнздей отпустили, и теперь она шла обратно в лагерь, сжимала в руках контейнер с самыми симпатичными оладушками, клубникой и ежевикой и смотрела по сторонам, точно видела эту дорогу в первый раз. Присыпанная щебенкой тропа по следам от машинных колес пошаркивала под подошвами. По сравнению с кухней на улице было свежее, но все равно жарко. — Уэнздей! В спину ударился крик. Она повернулась и сразу же почувствовала, как лицо стало покалывать. Инид в два счета сократила дистанцию. Ее волосы снова были собраны на затылке, и Уэнздей нравилось, когда она так делала. В руках она сжимала желтое полотенце для лица и прозрачную косметичку со всяким кремом, зубной пастой и щеткой. Она стояла, наполовину покрытая тенью ближайшей ели и нервно улыбалась. Солнце попадало на ее плечи и ноги. — Ам… — Она облизнула губы и перевела взгляд куда-то в сторону. — Честно говоря, я не знаю, с чего начать. То, что вчера было, это не сон? Смущение снова стало терроризировать ее грудь, ее движения и рот. Уэнздей не могла это контролировать. Но Инид выглядела совсем встревоженной. Несмотря на свое состояние, хотелось прижать ее к себе, стиснуть в объятьях, чтобы Инид перестала дрожать. Вероятно, они обе боялись быть отвергнутыми, хотя и отчетливо помнили, что разделили друг с другом этой ночью. — Если тебе снилось, как мы признаемся друг другу в любви, то мне снилось тоже самое. Она сделала шаг вперед. Кожу стало припекать из-за солнца, которое теперь задевало и ее. Хотелось услышать подтверждение. Мол, все было взаправду. Все до единого поцелуи, ее выдохи, ее слова и слезы. Она взяла Инид за руку, но сердце кто-то уколол иголкой. У Инид задрожали губы, и она прикрыла лицо рукой, которой держала полотенце и косметичку. — Что случилось?.. — беспокойно спросила Уэнздей. Инид молча глотала слезы, все также пряча лицо, но пальцы Уэнздей сжимала сильно, намекая, что ни за что ее отпускать не стоит. Каждая секунда проходила в стрессе. Она судорожно перебирала в голове, что могла натворить, что Инид могло так расстроить. Если бы не волнение, Уэнздей предприняла бы другие попытки успокоить. Просто Инид казалась такой неприкасаемой сейчас. Как будто ей нужно было пространство. — Прости… — Она шмыгнула носом и как могла, вытерла слезы тыльной стороной запястья. При том, что полотенце продолжало сжиматься в руке. — Просто когда я проснулась, а тебя не было рядом… Я немного заволновалась. Но… Я напомнила себе, что ты ранняя пташка. Ну или что могла выйти в туалет или почистить зубы. Но потом я не обнаружила тебя в санитарной зоне и тогда я… После вчерашнего… Инид разозлено насупилась, коря себя за вновь накатившие эмоции, и посмотрела в сторону. Она не смеялась, как обычно, вываливая на Уэнздей все, что вертелось на языке. Это означало, что переполох в груди был настолько сильным, что мешал наигранным смешкам помочь сгладить момент. Уэнздей разжала ладонь и осмелилась протянуть к лицу, чтобы убрать слезы, также как и Инид вчера. Те моменты она помнила отлично и чувства, что испытывала от заботы. Инид не заслуживала так много переживать. Зачем им отношения, если они не упростят жизнь в таких аспектах? — Мне очень, очень жаль, louveteau, — сказала Уэнздей. — Ты не должна была этого видеть… — Очень даже должна была, Уэнздей, иначе ты бы не рассказала! — Инид хмурилась. Однозначно она была разозлена, но в следующий миг, посмотрев Уэнздей в глаза, смягчилась, но брови по-прежнему сходились на переносице. Она обхватила себя руками и посмотрела вниз, на шаркающие гравием кеды. — Прости. — Давай обсудим это позже? — Уэнздей потерла ее предплечье. Мягко, стараясь дать Инид то, что она любила — тактильный контакт. Много месяцев назад не могла предположить, что захочет касаться других людей. Захочет касаниями передать чувства или утешить. Уэнздей сочла бы эту информацию вражеской проделкой. Это было невозможно. В какой-то мере противоестественно. Но она посреди леса, а сердце тихонько постанывало от того, что ее любовь была в плохом настроении. — Не сейчас. Я не хочу, чтобы ты запомнила этот поход тем, что я… Пожалуйста. Инид не отрывала глаз от дерева и покусывала нижнюю губу. Такая потерянная. Ничего сильнее не хотелось, как ее в своих объятьях, но было боязно подходить ближе, когда один взгляд на Инид давал понять, что она искрилась от напряжения. — В обычных обстоятельствах я бы отшутилась, но… Уэнздей, я очень сильно за тебя беспокоюсь. Не хочу навешать тебе вину еще и за мои чувства, но я буду ждать твоего откровенного разговора. — Мы поговорим, — уверила ее Уэнздей. — Ты тоже самое сказала, когда мы впервые поцеловались. Глаза, подернутые обидой, остановились на ней, и чувство ненастоящего толчка в грудь почти заставило отшатнуться. Уэнздей не знала, за какую фразу зацепиться. В голове началась суматоха. Инид пригвоздила к земле так неожиданно и таким некомфортным фактом, что она растерялась. — Я… — Я создала между нами напряжение? — вздохнула с досадой Инид и опустила повержено руки. — Есть немного, — ответила Уэнздей. Это как подковырнуть старую рану. Ей осталось совсем немного для заживления. Единственное, что вы можете сделать — оставить ее в покое. С другой стороны, если в нее попала инфекция, то процесс затянется на очень долгое время. И как в такой ситуации поступить? Может, подобрать другое сравнение? — Тогда я хочу сказать, что очень сильно тебя люблю. — Инид решительно подцепила ее под локоть и тронулась с места. Такая смена темы отправила толпу мурашек по телу. — И я хочу видеть, как ты кончаешь еще очень и очень много раз. А вот это отправило импульс вниз. — О. Весь мыслительный процесс прекратился. Она покраснела и стала намеренно вглядываться в деревья у дороги. Но кожей чувствовалось внимание Инид. — Я развеяла напряжение? — Сменила другим, — ответила Уэнздей, закатив глаза. Все шло так, будто ничего не поменялось, но в хорошем смысле. Они занимались этим давно, только имели другой статус и один краткий поцелуй за плечами. Теперь слышать флирт было еще интересней по многим причинам. — М-м, моя голова отлично бы смотрелась между твоих ног, — продолжала мечтательно Инид. Вне себя от стеснения кусающего щеки, Уэнздей шутливо толкнула ее в сторону, не прекращая держаться за локоть. Она переглядывалась с Инид иногда, но та стала такой уверенной в момент, что Уэнздей под этим напором сильно тушевалась. Глаза Инид блестели от превосходства и были совсем небесно-голубыми, когда в них проникали солнечные лучи. Но это нужно было поймать в моменте, так как Инид начинала щуриться. — Я не думала, что настанет день, когда ты ответишь мне взаимностью. — Начала вдруг Уэнздей, остановившись. Инид подарила ей полуулыбку. — Не могу подобрать слов для описания чувств, которые испытываю по этому поводу. Слова о любви ничтожно малы. Они не могут до конца передать то, что я хочу. — Одной рукой она заправила эти вечно выпадающие прядки. Уэнздей сама теперь постоянно заправляла свою челку за уши. Отросшие волосы начинали нервировать. Инид смущенно наклонила голову вбок. — Но я люблю тебя. Ti amo. Je t'aime à l'infini. Можно я тебя поцелую? Инид быстро закивала, а Уэнздей ощутила, будто вот-вот произойдет самый первый поцелуй в ее жизни. Нервничать, как подросток на первом свидании, наверное, глупо, когда вы недавно вылизывали друг друга, как мама-кошка котят. Инид на вкус была как зубная паста. А еще она использовала бальзам для губ. Нормально, что ее привлекала перспектива намазать ей губы гигиеничкой? Они прервали поцелуй и посмотрели друг на друга. Это лучше метаний ножей, лучше взрывов с осыпающейся побелкой. Это лучше пустоты в груди, лучше обособленности. Лучше отказа от любви во всех ее проявлениях. Лучше него. Инид вдруг запищала, возвращая Уэнздей на землю, заставив вздрогнуть, и, не думая, взяла свободной рукой ее за подбородок. А затем случилось что-то фееричное. Множество маленьких звонких поцелуйчиков обрушилось на все ее лицо, принимавшее бордовый оттенок. Это. Было. Так. Приятно. — А теперь ты раскроешь тайну контейнера? — задорно спросила Инид и, вернув руку на локоть, понудила идти рядом. — Если ты меня не накормишь, Уэнздей, я найду своему рту другое применение. — Подмигнула она. — Инид! — вспыхнула Уэнздей. Она не выдержит такого количества заигрываний за раз. — Еще одно слово с намеком на… На секс! И ты будешь голодная до Невермора! Она ворчливо на нее уставилась, чтобы донести всю серьезность просьбы. Но улыбка Инид становилась все шире и ярче. Как солнце, когда облака проплывали дальше. Уэнздей знала, что означал этот взгляд, и категорично покачала головой из стороны в сторону. Это продолжалось недолго. Инид сжала ее локоть сильнее, чем требовалось и взорвалась: — Во всех смыслах?

***

Они позавтракали, сидя на пирсе, быстренько смотавшись, пока никто особо интересующийся их не остановил. (Других учителей Солис должна была предупредить, куда они пошли). Танака уже собиралась раскрыть рот, коварно ухмыляясь, когда Инид прибежала закинуть свои вещи в палатку. Но та закрыла уши ладонями и стала кричать «ла-ла-ла» быстро подбегая к Уэнздей, ждущей у тропы с улыбкой на лице. Студенты стали вылезать из своих укрытий, как хмурые панды, потому что Мистер Фитц принялся обходить периметр с армейскими выкриками, сопровождаемыми стуком металлического половника по кастрюле, заставляя каждую сонную душу его искренне ненавидеть. Инид, к облегчению Уэнздей, балаболила все время. Как будто что-то вдохнуло в нее новые силы, и она стала свободнее говорить о том, о чем хотела. В воде проплывали облака и отражался противоположный зеленый берег с высокими деревьями. А они свешивали ноги вниз, оставив обувь позади, и создавали волны. Что может быть желанней чувства, что все, что происходило, правильно? Она повторяла в своей голове: «Да, так и должно было быть. То, где я сейчас нахожусь, то, с кем я сейчас нахожусь — так и должно было быть при любом раскладе». Инид спрашивала про руку, и Уэнздей честно пересказала утро, не желая больше ничего от нее скрывать. Тогда она аккуратно взяла ее за запястье, поцеловала сторону порезов сквозь бинт с рукавом высохшей после вчерашнего рубашки и приложила ладонь к своей щеке. Из этого состояла настоящая любовь? Из вкуса воска для помады, сладости оладушков и ягод. Запаха речной воды и ее тела. Из опоясывающего тепла, напоминающего объятья. Из чувства, что новый этап жизни наступил очень давно, и вы вместе уже десятки лет. Уэнздей была счастлива. Когда они вернулись, то их встретило странное внимание. Короткие взгляды, перешептывания. Но они были не такими заметными, что можно подумать, ей все показалось. Но это изменилось, стоило собрать вещи с палатками и встать со всеми вместе на пересчет студентов. Инид стушевалась рядом, и теперь ее речь вернула нотки нервозности в тон, а щеки начали розоветь. Но может это из-за жары. — Что происходит? — Уэнздей прервала рассказ Инид про «отстойную» пигментацию новой палетки теней и осмотрелась вокруг. Компания сирен на расстоянии четырех метров сразу же замолчала, когда попалась на ее темные глаза. — Я не думаю, что свидетели нашего вчерашнего поцелуя пустили слух. Хотя я могу придумать что-нибудь дискомфортное для профилактики длинного языка. — Уэнздей посмотрела на Инид бездумно. — Но я не против обнародования нашего статуса, если ты хочешь спросить. Просто не терплю, когда треплются за спиной без разрешения. — О. Нет, это не они… — сказала Инид, но встрепенулась, обратив всю себя к Уэнздей. — На самом деле мы не обсуждали это вслух… Нет! Я понимаю, что мы, вероятно, теперь пара! Но просто… Мы ведь пара, да? Инид затаила дыхание, а ее губы были плотно сжаты. Казалось, что могло вообще ставить под сомнение факт их начавшихся отношений? Но, видно, уверенностью своей девушки нужно было плотно заняться. (Как и своей, впрочем.) — Конечно, amore mio. Уэнздей хотела ее поцеловать, ведь она стала такой обаятельно застенчивой. Навряд ли сделала бы ситуацию со смущением лучше, зато однозначно подарила бы им обеим сладкий момент. Но когда она взяла ее за руку, все мысли спутал громкий крик мисс Солис: — Трогаемся, ребята! Светловолосая женщина прошла вперед, при этом задержавшись на них глазами. Покачала головой и улыбнулась. Все как один пошли за Мэделин и Владом, когда миссис Бритт, отходящий от похмелья преподаватель искусства и Фитц замыкали группу. А вот Инид сжала руки на ремешках походного рюкзака еще сильнее. — И что все-таки происходит? — спросила Уэнздей, порядком устав от всего этого. Рука болела, солнцезащитные очки затерялись в собранных вещах, если не потерялись вообще. Хотелось принять комфортный душ в их комнате, преимущественно с чужим гелем для душа. Свернуться калачиком в объятьях Инид на ее кровати и провести последние часы вместе с ней, стараясь отгонять мысли о том, что скоро они расстанутся на несколько долгих месяцев. Тогда, когда только-только признались друг другу в чувствах. Инид посмотрела в сторону, пожевав нижнюю губу, а потом, тяжело вздохнув, приблизилась к ее уху. — Из-за того, что мы вчера с тобой… Ну, провели ночь вместе… — Мы часто проводим ночь вместе. Мы буквально живем вместе, Инид. — Уэнздей нахмурилась и непонимающе помотала головой. — Ночь не в том смысле, Уэнс! — зашипела Инид, краснея все больше. Уэнздей округлила глаза. — Мы теперь пахнем друг другом. Это теперь… особый запах. Его чувствуют оборотни. Шестеренки со щелчком встали на место, и внезапно она осознала, почему так странно с ней вела Солис. Пазл складывался на глазах, и что-то нехорошее закопошилось в желудке, как живность в закрытом с огнем помещении. Получается, все присутствующие оборотни знали, чем они занимались ночью? В том числе и их учительница, по совместительству волчица? А теперь сплетни разлетелись по сарафанному радио со скоростью света. Уэнздей уверена, они смогут узнать о себе больше, чем знали сами. Не удивится, если пойдет слух о том, что утром они уходили уединяться. Или кто-то будет клясться, что видел их выходящими из душа вместе, а потом добавлять «только никому не говори». Ситуация плачевная. — Разве это не должно постоянно ставить в неловкое положение, когда все могут знать, кто с кем спит? — спросила шепотом Уэнздей. По сути, она не чувствовала себя особо пристыженной. Это было несколько неудобно, но больше всего завешанная тенью часть внутри нее подобралась. Уэнздей была горда. Она расправила плечи, готовая откусить голову кому-нибудь, если только попробуют причинить Инид дискомфорт. — А теперь посмотри на меня внимательно и подумай, нужно ли тебе было задавать этот вопрос, — пробормотала красная Инид. — Мне приятна мысль о том, что все знают, кого ты выбрала. Она решительно кивнула и, поймав неуверенный взгляд, поцеловала Инид в щеку. С одной из сторон послышался тихий возглас, но ни Инид, ни Уэнздей не отреагировали, потому что обе были переполнены эмоциями, пережив настолько близкий контакт на глазах у кого-то, кроме друзей. А те вчера вообще удивлены не были. Они почти дошли до автобуса. Осталось пройти всего ничего, а потом покажется асфальтированная дорога парка. — А мне нравится, что все ломают голову над тем, каким образом я смогла подступить к твоему неприступному сердцу. — Улыбнулась вскоре Инид, вытянувшись по струнке. Ее походка в том числе, стала свободнее. Уэнздей хотела ее поправить. Ну как Инид могла не заинтересовать? Конечно, если бы кто-то задал такой вопрос, когда они встретились, то она бы брезгливо скривилась. Но она всегда браковала какие-то вещи заранее, просто потому, что ей не нужен был анализ. Ей не хотелось тратить на это время. С Инид дело проходило иначе. Чем больше она ее узнавала, тем больше понимала, что что-то такое простое, как разговоры, смех и объятья, впрямь могли стать неотделимым критерием ее существования. Но она сама до конца не осознавала, как все так закрутилось. Так и нельзя сказать, что ее привлекло, влюбило, заворожило в этом бесшабашном маленьком урагане. Но она помнила слова матери о том, что ей всегда нужны были люди, ее уравнивающие. Теперь это не казалось унизительным или недостойным ее личности. Раньше быть полной противоположностью других людей Уэнздей делала своей целью. Ничего приземленного с точки зрения большей части мира ее волновать не должно было. Никакой мягкости, никакого тепла, никакого интернета, если на то пошло. Но чем быстрее она от этого бежала, тем проще становилось ее догонять, когда она выдыхалась. — Мы все видели, каким образом, малышка. — Неожиданно встряла в их диалог Танака, подозрительно надолго оставившая их в покое. Вероятнее всего, причина в Дивине, болтающей с одной из сирен. Так бы Йоко наверняка не подошла. Уэнздей прикусила себе язык, потому что могла сказать что-то грубое, а глаза Инид выражали протест в таком случае. — А теперь знаем, чем вы занялись, когда ушли. И, озвучивая догадки Уэнздей, Дивина, обнаружившая Йоко рядом с ними, а не подле себя, сердито на нее прикрикнула. Вампирша, подняв руки, быстро ретировалась. Тем лучше для нее. — Ты сильно расстроишься, если у Йоко будет небольшая чесотка из-за случайного попадания измельченного чеснока на одежду? — спросила Уэнздей, плавно переводя глаза обратно на Инид. Инид улыбнулась и покачала головой: — Тебе нравится Йоко. — Это не значит, что я могу контролировать непредвиденные обстоятельства, — продолжала Уэнздей. Небольшая чесотка ей не повредит. Они жили в современном мире, если Йоко испытает на себе неприятность где-нибудь в Неверморе, то сможет быстро пойти принять душ и закинуть одежду в стиралку. Или сжечь, как вариант. Инид было собиралась ответить, но из кармана ее шорт послышался звонок. Она достала телефон и пожала челюстями, посмотрев на дисплей. Уэнздей было интересно, но она предпочла помолчать. Сделав пару шагов в сторону, Инид улыбнулась, как будто собеседник мог ее увидеть. — Ну, колись, как все прошло вчера? Долгая прелюдия? Язык к языку, вульва к… — Заткнись, пока у тебя есть возможность разговаривать. Йоко поиграла бровями, нисколько не напуганная ее злобным шипением. Йоко слишком забавлялась всей этой Санта-Барбаре, которая происходила с ней и Инид на протяжении долгого времени. Наверное, все остальные наблюдали за ними, как за распиаренными сериалами, что частенько обсуждали в компании. Сто процентов они обсуждали также и их. Уэнздей невольно огляделась, бегло осматривая территорию в поисках Дивины, но та, предположительно осталась позади. А так читаемо она не хотела показывать свою слабость перед такими разговорами, пытаясь найти спасение за спиной. — Уэнздей Аддамс смущается. Ох, это всегда так волнительно! — восхищенно воскликнула Йоко. Но не дождалась того, как Уэнздей сожмет со всей силы ее запястье, зашептала, опустившись ближе. — Скажу по секрету: Инид нравится, когда ее имеют со спины. Теперь ты просто обязана сделать это с ней, а то до этого она справлялась в одиночку, если ты понимаешь, о чем я. Не совсем удобно, даже если у тебя есть резиновый член, согласись? Уэнздей чуть не запуталась в своих ногах. Но и падение не стало бы столь неловким, как ее самоощущение после слов Танаки. Инид — одно дело. К тому же, прежде чем позволять себе непристойности, она долго готовила ее к своему языку. К речи. Словам, то есть. Неделю назад ее оторопь была бы не такой явной, но теперь, когда они с Инид вместе. Когда они уже разделили интимный момент. Когда этих моментов будет еще больше. Она, к собственному колючему смущению, очень на это надеялась. Теперь это невыносимо сковывало по рукам и ногам. — Если я передам Инид твои слова, она скажет тебе спасибо? — сквозь зубы проговорила Уэнздей, совладав со своими эмоциями. Инид щебетала неподалеку с кем-то по телефону. Дивина также была позади. А Бьянка, которая каким-то образом чаще всего спасала ее от неловких моментов, шла впереди и переговаривалась с миссис Бритт и Солис. Чертова кровопийца! — Она смутится, но внутренне будет рада, что ей не пришлось об этом рассказывать самой. Но вы типа не спешите, окей? Инид безумно нежное создание. Хотя у меня чувство, что ты моя потерянная сестра, сестрам достается больше всех. Если ты ее обидишь, я отплачу тебе бессмертием и буду постоянно находиться рядом, как твой самый нелюбимый ночной кошмар. — У Йоко на лице оставалась улыбка, но за черными стеклами очков, Уэнздей уверена, та говорила совершенно серьезно. Несмотря на это, Уэнздей почувствовала себя лучше. У Инид были хорошие друзья, а теперь они были и у нее. К сожалению, в жизни могло произойти все что угодно, но на данный момент она будет смотреть в свое будущее лишь с белокурым созданием под боком. Уэнздей, немного отойдя от слов о сексе, понимающе кивнула Йоко. Йоко фривольно приобняла ее за плечо, а Уэнздей ей это позволила. — Но вообще, мне кажется, вы созданы друг для друга. Как неформальные парочки из пинтереста. — Она подмигнула, что было заметно по дрогнувшей щеке, и удалилась. Как раз в этот момент вернулась Инид. Йоко чувствовала свою подругу на интуитивном, бессознательном уровне. Повод для размышлений на самом деле. Ее все еще интересовало, где та грань, переступив которую душевная близость между друзьями перерастает в нечто романтическое. Телефон Инид отправился обратно, но ее настроение улучшилось троекратно. Она вся сияла. — Что заставило тебя так улыбаться, волчонок? — спросила Уэнздей немыслимо ласково. Невозможно контролировать эти приливы любви, окутывающие необъяснимым спокойствием. Родительская модель поведения вила из нее веревки. Инид становилась все привлекательнее и желанней. Каждый изъян, который Инид могла назвать в себе, становился для нее милой особенностью. Инид закусила губу, пытаясь сдержать свою расплывающуюся улыбку. Она склонила голову набок и скромно посмотрела в глаза: — Ты все еще хочешь, чтобы я поехала к вам на каникулы?

***

Время утекало сквозь пальцы. Они прибыли в Невермор час назад и все это время занимались окончательным сбором вещей. Инид носилась из угла в угол, как перевозбужденный играми щенок. Не будет в этом признаваться вслух, иначе Инид получит тепловой удар не от солнца, а от стресса, но Уэнздей тоже испытывала беспокойство, ожидая встречу со своей семьей. Они специфичны для других людей. Какова вероятность, что их действия не заставят Инид скулить от отсутствия понимания их реплик? Поначалу некоторые слова Уэнздей ставили ее в тупик, но к ней она привыкла. А родители порой говорили такие вещи, что даже Уэнздей находила их прилипчивыми в край. Единственное, что она могла предпринять — написать Пагсли. В событиях, ставящих их с Инид в довольно затрудненное положение пережевывания нервов и додумок, Пагсли являлся союзником. И поэтому она расписала от и до, что следовало передать родителям. Никакого взаимного поглощения. Никаких вопросов про отношения Инид, про ее семью, про ее обращение и часть деликатных вопросов насчет этого она запретила именно Пагсли. Но он, скорее всего, задал их давным-давно, в их с Инид личной переписке. А еще не следовало поднимать вопрос о ее эмоциональном состоянии. Ни в коем случае. Она не упомянула, что они с Инид теперь вместе потому, что хотела рассказать это в самый подходящий момент. Поездка превратится в их личное истязание, если родители все узнают. Несколько часов с расспросами о том, как все произошло, когда, почему. «Ах, юная любовь так чиста…». Каким образом они признались в чувствах, никому знать не надо. Но по их лицам, в особенности по лицу Инид, все будет понятно наперед. А потом она в сотый раз услышит их историю любви и тогда реально слезет с машины, чтобы пойти домой пешком. Ее пожитки стояли у кровати в аккуратном воплощении композиции в тетрисе, а вторая коса вымытых и высушенных в ванной волос фиксировалась резинкой, когда Инид, тяжело вздохнув, пришла к ней. Она села на застеленную серым покрывалом кровать и принялась перевозбуждено прыгать и мучать пружины. — Хочу объятий. Хочу объятий на твоей кровати, — сказала Инид, ни на миг не останавливаясь. Уэнздей приблизительно догадывалась, что могло ее тревожить. Из очевидного — более плотное знакомство с ее родителями. На втором месте факт того, что семья Инид не дождалась ее прибытия. Есть что-то странное в том, что Инид одна из всей семьи соглашалась на поход, при том, что ее третировала Эстер в их семейных поездках. Может, именно поэтому она уезжала, чтобы не пересекаться со своими братьями лишний раз. Она положила ладонь ей на плечо и установила зрительный контакт. Инид неловко усмехнулась, останавливаясь, и забралась на кровать, оставив для нее место. — Рассказывай, — сказала Уэнздей, когда их ноги переплелись, а Инид надежно лежала в коконе из ее рук. — Я, с одной стороны, рада тому, что не встретилась с семьей, потому что если бы мама почувствовала на мне твой запах, я бы могла никуда не поехать. — О. Значит, они начали со второй проблемы. Уэнздей стала гладить ее у лопаток. — Я… Я не знаю точно, как она отнесется к тому, что я влюблена в девочку. И не в оборотня. Скорее всего, это будет еще одним поводом считать меня разочарованием. Если честно, я уже просто хочу облажаться по всем ее пунктам. Быть для нее самым неудачным ребенком, но чтобы она перестала от меня чего-то ждать и требовать. Но… — Инид вздохнула и потерла устало глаза. У Уэнздей сжималось сердце от того, как обыденно она говорила о непринятии ее своей матерью. О том, как та всячески старалась слепить из нее что-то «менее разочаровывающее». — Мне все равно грустно из-за того, что я с ними не увиделась. Из-за того, что мне приходится избегать и умалчивать, когда я хотела бы искренне с ней поделиться тем, что теперь я встречаюсь с тобой. — Инид посмотрела на Уэнздей, начавшей перебирать ее волосы, и слабо улыбнулась. — А еще я очень-очень-очень нервничаю из-за встречи с твоими родителями. Я хочу им понравиться. А вот и первый пункт. Уэнздей поцеловала ее в лоб. — Я не могу тебе ничего сказать насчет твоей семьи. Только то, что я не питаю к твоей матери и грамма симпатии. Прости Инид. — Инид покачала головой, как бы говоря: «Не стоит извиняться». Уэнздей почувствовала вновь те опасения, которые ощущала, когда переписывалась с Пагсли. А то, что ее родители приедут совсем скоро, закручивало пружину все сильнее. — Но свою семью я знаю. Ты им уже нравишься, волчонок. Все прошлые каникулы они награждали меня потоком намеков на мою к тебе влюбленность. А Пагсли стал тем самым контрольным выстрелом, что разрушил стену, отделяющую меня от осознания своих чувств. Более того, все они участвовали в создании Patata. — Она улыбнулась, а Инид захихикала, разбавив сложный момент. — Я хочу, чтобы ты поняла: теперь ты часть нашей семьи, amore mio. — Губы Инид были такими желанными, что она не могла сопротивляться и оставила на них поцелуй, на который Инид медленно ответила. Под ребрами все затрепетало также, как и в первый раз. — Хотя ты уже была желанным гостем в нашем доме. Все будет хорошо. Но они могут быть… Навязчивыми. Я буду сдерживать их как могу, но ты должна быть готова. — Вау, — Инид переплела их пальцы и облизнула губы, вздыхая спокойнее. — Это так приятно. Слышать все это. Быстрей бы прошел период знакомства и притирания, чтобы иметь возможность общаться без неловкости и страха, что что-то ляпну. У меня с этим проблемы. — Она несдержанно посмеялась, и Уэнздей захотела заполнить все эти трещины тревожности своей уверенностью. Почему-то, если дело касалось Инид, в ней решимость крепчала мгновенно, а собственные страхи прятались под стол. — Я всегда буду готова помочь, — произнесла Уэнздей. — Ты попросила свою семью о помощи для того, чтобы сделать мне приятно? Инид не верила, что такое осуществимо. И теперь это для Уэнздей стало личным оскорблением. — Когда дело касается тебя, я иду на подвиги, не раздумывая, — твердо произнесла она, не моргая, глядя в ее блестящие от взволнованности глаза. — Почему мы так долго ходили вокруг да около? Этот вопрос был риторическим, и Уэнздей сама его себе задавала не раз с момента признания, но пришла к тому, что иногда в жизни получалось так. Иногда на пути вставало много препятствий и чаще созданных самолично, по глупости. Иногда тебя пинали столько раз, что, завидев очередной ботинок, ты прятался и смотрел из укрытия, либо бежал со всех сил без оглядки. Когда на самом деле человек, носивший эту пару, хотел тебя спасти. — Мазохизм? — ответила с иронией она. — Мыльная опера. — Усмехнулась Инид. Рука Уэнздей теперь переместилась ей на талию. Оставалось надеяться, что убежавший куда-то Вещь не нагрянет в самый неудобный момент, потому что между ними отчетливо проскальзывал ток. — Я не помню момента, чтобы мне было так спокойно. — Я тоже. Уэнздей стала инициаторкой поцелуя. Он был неспешным и чувственным. Грудь начала гореть, и щеки снова терпели эту возбужденную вибрацию. Она ощущала себя пубертатным подростком, каким сама никогда не была. Желание между ног разжигалось по щелчку, стоило ей взглянуть на Инид, стоило услышать ее игривый временами голос или вспомнить душную палатку. Все тело выгибалось к Инид навстречу. Она не знала, что вообще возможно ощущать такое сильное влечение. Одежда шуршала слишком слышно, когда, не прекращая поцелуя, она помогла Инид лечь сверху. Тяжесть была замечательной, и дыхание становилось частым и громким. Волосы Инид щекотали кожу. Уэнздей потирала ее спину, талию, задирая майку, чтобы добраться до кожи. — Теперь мне неспокойно. — Инид посмеялась, отрываясь от поцелуя. Электричество между ними было поразительным. Тяжелое дыхание, быстро бьющиеся сердца, скользящая пелена возбуждения на раскрасневшихся лицах. — А у нас будет время побыть наедине? Уэнздей продолжала ее гладить, с каждой секундой становясь более взвинченной. — Все время принадлежит нам, Инид. — Она снова ее поцеловала, положив ладони на щеки. — А твои желания — это мои действия. Когда они продолжили целоваться, Уэнздей подумала: это одни из лучших мгновений в ее жизни. То, что творилось в ее животе, в груди, солнечном сплетении… Можно долго перебирать и остановиться на жаре в самом низу, но вне всяких сомнений, все до единого чувства ей нравились. Здесь не было ничего общего с неприятной тревогой. Присутствовало накаляющееся волнение, которое хотелось довести до грани. Инид оторвалась от губ и поцеловала в шею, а Уэнздей, вне себя от ощущений, вжала затылок в подушку, больше открывая участок кожи. — Инид, можно… — Она облизнула губы, наслаждаясь фактом, что влажные они из-за Инид в том числе. Уэнздей не стала договаривать вопрос, а, едва притрагиваясь, медленно стала спускать руки с талии на ее бедра в хлопковых голубых юбке-шортах. Инид угукнула в шею, а потом выдохнула через нос, когда Уэнздей сжала ее ягодицы, направляя бедра ближе к себе. А потом Уэнздей проделала это еще раз. И еще. Ощущение мягкости ее тела в руках заводило не хуже ладоней Инид на собственной груди. Уэнздей поняла, что Инид это нравилось не меньше, когда та, вцепившись в губы, стала целовать глубже и на чуточку быстрее, выдыхая беспокойно через нос. — Уэнс, мне это, конечно, чертовски сильно нравится, но твои родители приедут с минуты на… Громкий стук в дверь, больше напоминающей о тяжелом ударе кулака Пагсли, заставил их резко подпрыгнуть. У Инид глаза были так широко распахнуты, что между радужками и веком можно разглядеть микро-расстояние. Уэнздей успела выдохнуть, сбрасывая горячее возбуждение, как Инид уже во всю делала вид, что собирала вещи, конвульсивно перебирая косметичку с красными щеками. На циферблате в телефоне 12:02. Что означало прибытие ее семьи к дверям школы ровно в 12:00. По ним можно сверять часы, подумала она, на негнущихся ногах подходя к двери.

***

Уэнздей сидела вся как на иголках, не имея на то особо веской причины. Родители вместе с Пагсли добродушно доставали Инид своими расспросами, как остроглазые хищники. Хотя это Уэнздей так считала. Инид улыбалась и развернуто отвечала, как она умела, с бодростью и в красках. Ее наставления через Пагсли были услышаны. Для Уэнздей ее родители всегда были утомительными. Неприкрыто выражали свою сексуальную активность, расспрашивали одно и тоже с разной подачей, лишь бы получить ответ. Отец придумывал ей тысячу и одно прозвище, а мама плавно стремилась заиметь с ней очередную беседу «дочери с матерью». Но сейчас они действовали осторожно, все еще клеились друг к другу, но не так социально неприемлемо, как обычно, а вполне себе сдержанно. Уэнздей это на самую малость успокоило, но она не сможет расслабиться до конца, ведь хотелось, чтобы Инид их приняла. Учитывая, что каждая бестолочь раньше в окружении бросала в лицо оскорбления насчет ее происхождения, для Уэнздей это оказалось очень важным. Но, судя по реакции, родителям быстро и плавно удалось расположить волчонка к себе. У нее голос перестал дрожать после пяти минут общения. Теперь она не игралась импульсивно с ее рукой, а привычно цеплялась за локоть. Инид было неважно, в какое время Уэнздей расскажет семье об их отношениях. А Уэнздей все не могла понять, какой момент из всех можно счесть подходящим. Она еще не прижилась с этим жизненным изменением. Прошло ведь всего ничего. Когда мама задерживалась на ней глазами, Уэнздей пыталась держать лицо непоколебимым. С другой стороны, все наверняка все поняли сразу же, как она обвилась об Инид, как ядовитый плющ. А Инид, как человек со стойким иммунитетом, спокойно прижималась к боку. Когда беседа больше происходила между Мортишей и Гомесом, Инид достала телефон и уместила руки между их соприкасающихся ног, чтобы Уэнздей видела дисплей. Она положила голову на плечо и открыла заметки. Мне понравилось общаться с твоими родителями. Они милые. Уэнздей щелкнула языком, а Инид, хихикнув, стерла фразу. Но от сердца отлегло. Она бы не выдержала ожидания момента, когда они, останутся наедине, чтобы обо всем поговорить. Да, Инид была расслабленной, но видеть подтверждение было надежней. Она снова затыкала пальцами по клавиатуре в телефоне, как-то странно хихикая. Хочу тебя поцеловать. И продолжить начатое…🥰🥺👉🏻👈🏻💔💋💋💋🍑💦🫦🫦🫵🏻 Уэнздей все еще не понимала значение этим знакам, постоянно используемых не по назначению. Но это последнее, что сейчас занимало мысли. Инид флиртовала прямо перед родителями. Не то, чтобы те были против. Они, вероятно, будут очень даже за. Но их одобрение не сотрет с ее лица краску в случае чего. Инид определенно ходила по тонкому льду. Заблокировав чужой телефон, Уэнздей сложила руки на груди и негодующе-смущенно уставилась в окно, но не отодвинулась ни на дюйм. Рука осталась цепляться за локоть, а Инид вернула голову на ее плечо, вероятно, довольно ухмыльнувшись. Если мама и посмотрела на них с хитринкой в глазах, Уэнздей предпочла пялиться на деревья, слушая музыку, играющую в салоне.

***

Ларч заглушил двигатель, а пассажиры, наконец, покинули обшитые красным бархатом сиденья и ступили на подъездную дорожку. Дом, который она не так давно покинула, стал еще менее пригодным для своих мрачных мыслей, приходящих на ум во время сильных дождей. Территория поместья была залита солнцем, не скажешь, что на улице вечер. А трава и деревья разрослись до такой степени, что напоминали природный комплекс, где они были сегодня утром. Чем меньше разрушений она вместе с братьями наносили на земли Аддамс, тем больше растительности появлялось летом. Недопустимо. — У вас жутковато, — внезапно прошептала на ухо Инид, в самом деле ее изумляя. Что сейчас могло, по ее мнению, быть жутким? Даже самое единственное сухое дерево, остающееся голым круглый год, родило побеги. Или это мох отсвечивал на солнце. Но Инид и не желала прекращать ее озадачивать, поэтому лучезарно улыбнулась, задрожав от возбуждения на месте: — Но мне это уже нравится! — Добро пожаловать на земли Аддамс, Инид, — проговорила мама, поравнявшись с Инид, а отец с Пагсли встали по сторону Уэнздей. Она могла сказать, что голубые глаза Инид стали ярче. — Не представляешь, как мы сильно жаждали твоего общества в нашем уединенном пристанище, — сказал воодушевленно отец. Телом ощущалось, как сильно он хотел прикоснуться к Мортише. Расстояние в полтора метра для них было равно двум разным берегам. — Наш скорп… Уэнздей ни о ком так много не говорила… Наигранно кашлянув, Уэнздей вышла вперед и повернулась ко всем лицом, кинув на отца сердитый взгляд. — Мама, отец. Мы с Инид вам очень признательны, но этим утром мы присутствовали в кругу комаров и крикливых ровесников, а теперь нам предстоит разбирать вещи, собранные несколько часов назад. Нам нужен отдых. Гомес понимающе закивал, как будто всерьез поверил в ее слова, но Мортиша хранила в своих глазах неизменную внимательность, высматривая в них обеих что-то, что их раскусит. — О, ну я не против послушать о том, как много ты обо мне говорила. — Подставила ее вдруг Инид и посмотрела на родителей с улыбкой, словно теперь встала на их сторону против нее одной. Удар в сердце от своей возлюбленной. Как печально. И будоражит. — У тебя будет время, — нахмурилась Уэнздей и продолжила путь до двери. Пагсли с Ларчем шли впереди. Дворецкий, навьюченный сумками, неизменно был отличным слушателем. Она догадывалась, о чем мог разглагольствовать ему брат. Роботы, Мэйбл. «Как думаешь, они с Инид вместе?». Не удивится, если молчаливый Ларч использует свой рот не только для того, чтобы спросить у гостей «Вы звонили?», а ответить согласием на вопрос. — Мистер и миссис Аддамс, я очень вам благодарна за то, что приютили меня на время, — сказала Инид, схватив ее за руку. Маленькая улыбка проступила на лице. Повезло, что родители ее не видели. — Мортиша и Гомес, дорогая, — поправила благодушно мама. — Давай оставим скучные формальности. Мы рады, что Уэнздей, наконец, дала нам возможность познакомиться с тобой поближе. — И лучше на «ты», правда, Тиш? Когда молодые люди обращаются с нами на «ты» я сразу вспоминаю времена Невермора, когда мы еще были несмышлеными и влюбленными до беспамятства. О нет. Уэнздей сжала руку Инид покрепче и взмолилась небесам, чтобы отец с матерью не взорвались накопленными пошлостями прямо перед ними. Инид посмотрела на нее вопросительно, но она покачала головой. Деревянные двери были перед ними, осталось всего пару шагов и… — Ох, Гомес… Кровь накалялась в венах, а любой брошенный взгляд в мою сторону делал тебя безумцем, не желающим ждать, когда двери комнаты общежития за нами закроются… — Впрочем, я и сейчас… Нет времени медлить. — Хватит! — громко выплюнула Уэнздей и открыла для Инид дверь. От родителей никакой реакции. Они уже глубоко целовались на пороге. Мама прогибалась в спине, а между их поцелуями слышался любовный шепот. Инид встряла, приоткрыв рот. — Пойдем, Инид. Двери закрылись, и они оказались дома. Деревянные панели, обои цвета сепии, холодный воздух, восхитительный по-сравнению с погодой снаружи. Как хорошо быть дома. — Они всегда так себя ведут? — растерянно пробормотала Инид, как будто никогда такое не видела. Она же ходила в библиотеку, где парочки уединяются чаще, чем читают в принципе. Хотя, может, дело в том, что те младше в несколько раз. Самое смущающее, что вообще могло прийти на ум после вида пожирающих друг друга родителей, это то, что она сама не против наброситься на Инид с поцелуями. Может с чем-нибудь бо́льшим. — Классика семьи Аддамс, — встрял Пагсли, пожав плечами, сменив при этом внимание Уэнздей со своих пикантных мыслей. Наверняка ее глаза стали голодными, когда она невольно оглядывала Инид. Ее открытый затылок с выпавшей прядкой светлых волос. Лопатки, выделяющиеся сквозь ткань белой майки, длинные ноги, которые хотелось иметь на своей талии. — На самом деле это впечатляет, — сказала Инид, не замечая ее внимания. Они стали подниматься по лестнице. — У них трое детей, а они все еще ненасытны. — Отвратительно, Инид. Больше не говори ничего подобного, — скривилась Уэнздей, полностью придя в себя. Стук обуви о деревянные ступеньки и ощущение отполированных маслом для дерева перил под ладонью вливали в нее мысль, что она останется дома надолго. Никаких уроков, никаких раздражающих студентов. А Инид не за много километров от нее, а на расстоянии двадцати сантиметров. — Разве ты не хочешь, чтобы мы… — продолжила Инид игриво, но замолчала, вспомнив о том, что Пагсли был все еще рядом. Ларч уже успел подняться и свернул в сторону комнаты Уэнздей. Паника на лице Инид набирала обороты. — Э-э… Брат обернулся и, прищурившись, стал переводить глаза с одной на другую, подозрительно долго оставаясь на карих глазах Уэнздей, заводя с ней невербальный диалог. А она держала контакт, готовая к любому развитию событий. — Вы мне расскажите, или я спрошу напрямую, ставя всех в неловкое положение, если то, что я думаю, неправда? — Что именно? Не знаю, о чем ты подумал, — ответила суматошно Инид. Уэнздей буквально слышала, как громко она себя корила за то, что взболтнула лишнего и не смогла выйти из ситуации плавно. Уэнздей ее нисколько не винила. Она не считала их начавшиеся отношения страшной тайной. Не рассказывала сразу, ведь хотела еще один день побыть с этим фактом вместе с Инид наедине. Потом же всеобщее внимание будет приковано к ним. Она не стала сопротивляться и потерла плечо Инид ободряюще: — Скажи, Инид. Не мучай себя. Уэнздей думала, у нее сейчас пар из ушей повалит. Она выглядела как действующий вулкан, готовый с минуты на минуты начать свое извержение. — Мы встречаемся! — выкрикнула шепотом она, заставив брови Пагсли взлететь. — Ах-ри-неть… — вымолвил он, вне себя от шока и посмотрел на закатывающую глаза Уэнздей. — Ты! Не рассказала мне сразу же, как все произошло! Это жестоко с твоей стороны, Уэнздей! — Он ткнул в ее сторону пальцем и чуть не упал, когда они поднялись наверх, миновав последнюю ступень. — И вообще, что такого произошло за сутки, что вы успели образумиться? Уэнздей взглянула на Инид, а та уже во всю, смущенно улыбаясь, смотрела на пол под своими ботинками. — О-о-о… Это что-то из разряда: Tesoro mio. Когда я посмотрел в твои бездонные карие глаза, то понял, что хочу быть похороненным глубоко под почвой, если моя пламенная любовь для тебя как звук, раздражающий душу. О, Cara mia! — воскликнул Пагсли, вжившись в роль. Ему не хватало черных усов и костюма. — Нет больше сил сражаться! Поцелуй меня или вонзи в мое сердце кинжал и больше никогда не вспоминай! Его глаза горели азартом и желанием подшучивать над ее неконтролируемыми чувствами. Нож, который она потеряла в походе, прожигал ее грудь через карман рубашки. Нельзя являться домой без оружия за пазухой. — Заткнись, Пагсли, — прошипела она. — А у него хорошо получается… — Я живу с ними шестнадцать лет, Инид, — покачал головой Пагсли, но заметно подобрался из-за того, что его пресную пародию похвалили. Уэнздей поняла, что она единственная, кто наслаждался всем этим в меньшей степени. А Инид была в лучшем расположении духа, чем она предполагала она будет. Это утихомирило переживания за нее, и Уэнздей чувствовала, как любовь к своей семье затмевала все деланное недовольство. Она была благодарна. Но у нее появился повод подразнить Инид, когда они окажутся наедине. Она примкнула к злу, оставив ее позади. Нужно будет преподать предательнице урок. Но Инид, взяв ее за руку, хитро улыбнулась: — Насколько я помню по фото, у Мэйбл как раз-таки карие глаза. Я права, Уэнздей? Ее коварство на вкус было слаще, чем все пирожные мира. Хищный взгляд, который она иногда дарила, заставлял задумываться, как ее насыщенные голубые глаза могли выражать такую тягу к пакостям. Может, она не предательница, а просто ждала подходящего момента? Уэнздей ухмыльнулась, видя, как улыбка с лица Пагсли медленно спала. — Абсолютно точно карие глаза, — сказала она, переплетя их с Инид пальцы. — Tesoro mio, Пагсли? Или все-таки только mia cara? Насколько нам с тобой известно, родители встретились как раз в твоем возрасте. — Намек понят, — Пагсли прибавил шагу, но Уэнздей не хотела его так просто отпускать. — Мэйбл, Tesoro. Я один чувствую, что мое юное тело не принадлежит мне? Потому что огонь в моей груди вечный. И каждый раз, когда я чувствую, что вот-вот рыжеватые язычки подарят свою силу земле, а угли позволят холоду мучительно рассеивать тепло моей любви, ты, как хранительница очага, прибудешь в новой реинкарнации, чтобы заставить мое пламя вновь устремиться ввысь. Боковым зрением Уэнздей видела, как Инид прикрыла рот ладонью, в изумление пряча за пальцами смешок. Она сама вошла в кураж, вспомнив, насколько хорошо доставать брата вживую. Через телефон она не видела его стушевавшегося лица, а если они вели переписку, то ему отдавалось время на раздумья. Сейчас же он попал. — Ноги Мэйбл в этом доме больше не будет, — пробормотал брат себе под нос. Кончики его ушей покраснели. — Навряд ли нормисы, озабоченные последствиями подросткового секса, позволят вам побыть наедине больше, чем в нашем доме, — резонно отметила она. — Навряд ли наши родители будут думать, что вы с Инид поселились в твоей комнате, потому что привыкли к совместному проживанию. Их глаза метали искры. Кровь в жилах нагревалась из-за прежнего чистого желания затеять игру. Дуэль без правил, после которой приходилось заделывать дыры в стенах и выкидывать обугленную одежду. Пагсли молниеносно залез в карман одновременно с ее ладонью, метнувшейся в карман рубашки. — Уф. Один один. — Сморщилась Инид рядом, но в следующую секунду вскрикнула. — Эй! Брейк! Быстро попрятали оружия! Уэнздей разочарованно опустила нож в пол. К этой части их жизни Инид нужно было подготовить заранее. Она хмурилась, сложив руки на груди желтой майки. Довольно странное поведение в стенах их дома. — Ты ломаешь веселье, — сказал Пагсли, закатив карие глаза. И вытащил руку из кармана. — Прости, но он прав, — согласилась нехотя Уэнздей, хотя язык свело по многим причинам. Во-первых, она была против Инид. Во-вторых, ответила Пагсли согласием. В-третьих… Впрочем, на этом все. Возмущению Инид не было предела. Она переводила взгляд с нее на брата, не веря, что Уэнздей почти намекнула на то, что она сейчас была «кайфоломщицей» как всех подряд называла сама Инид в Неверморе, когда ее идеи на девичнике не собирали большую часть голосов. Не дождавшись того, как Уэнздей перейдет на ее сторону, она всплеснула руками: — Пф! Да пожалуйста! Она пошла вперед, навряд ли зная, куда идти, но так уверенно, что Уэнздей отдала должное. Ее раздраженная походка и хвост, подпрыгивающий в такт движениям, заставлял в ее желудке делать сальто. Уэнздей знала, что это поведение наигранное, потому ей хотелось наигранно пойти ее задабривать. Она двинулась следом, забыв напрочь про младшего брата, наблюдающем за сценой. — Волчонок… — позвала лилейно она, вскинув руку. — Ха! — крикнул задорно Пагсли. — Уэнздей Аддамс размякла! Прошлое состояние вспышкой раздразнило в груди погасший азарт. Ее рука дернулась в сторону, не глядя, швыряя в стену позади Пагсли нож. Он с глухим стуком зашел в дерево с наклеенными обоями, чудом не задев рукав черной футболки Пагсли. Он вскрикнул, но ее улыбка, расплывшаяся от удовольствия, дрогнула, когда под кроссовкой взорвалась петарда, что пришлось подпрыгнуть. Инид делала ее рассеянной. Но чувство мести пришлось заткнуть, так как Инид, скрывшаяся за поворотом, в этот момент громко пискнула. Она побежала, игнорируя крик Пагсли, что победа в этот раз за ним. Но плечи расслабились, когда надуманная угроза оказалась их домашней питомицей. Инид стояла в каменной позе и не сводила глаз с большой спокойной львицы, которая с подозрением ее обнюхивала, издавая утробные звуки. — Не бойся. Она откусывает головы только нечестивым. — Уэнздей подошла к львице и погладила ее по голове. Та быстро приластилась, замурчав. — Ты можешь быть более пугающей, чем она. — Если ты не заметила, Уэнздей, я в человеческой форме! — пискнула все еще нервно Инид. — Она по-любому учуяла во мне волчицу. Может, она сочтет меня соперницей?! — Навряд ли. Она чувствует, что ты мне небезразлична, — улыбнулась кротко Уэнздей. — Я так хочу тебя поцеловать! Где твоя комната?! Она крепко схватила ее за руку и быстрым шагом пошла дальше. Так упрямо и властно, что в животе закопошились насекомые, не дающие ей покоя. Еще один коридор и вот желанная дверь. Уэнздей поцеловала ее первой, прижав к стене рядом. Лучшие каникулы за все годы.

***

После долгого поцелуя они все же вернулись к вещам. Уэнздей освободила для Инид несколько полок, закинув ненужную для лета одежду за раздвижную дверь шкафа. Еще дала ей несколько вешалок и ящиков для ее нижнего белья и носков. Это дарило груди такое тепло, что, не закончив со своими вещами, она просто стала за Инид наблюдать. Вероятно, с глупой улыбкой на лице. Инид восхищалась ее комнатой, хотя здесь не было ничего необычного. Конечно, она не сравнится с комнатой в Неверморе. Там ее личных вещей по минимуму и никакого ремонта. Они буквально жили на чердаке, когда здесь ее обитель логичным образом была обжита. Если бы ей было дело до этого, она бы занялась мебелью в общежитии. Повесила бы плотные шторы, заменила лампы, мигающие в самый неподходящий момент. Но она почувствовала внутренне сопротивление, когда представила, что у них по прежнему стояли бы две кровати вместо одной. Прописано ли это в правилах? Стала бы она им следовать теперь? Впереди еще год обучения, так что оставит этот вопрос на потом. Инид расставляла на туалетном столике свою косметику, бездумно перебирала кисти. Оставляла самые «ходовые» в органайзере, а другие прятала в мешочек. У Уэнздей все равно было не так много косметики, а то, что Инид заполняла собой пространство, прокручивало с сердцем что-то неописуемое. — А твои родители точно не будут против, что мы в одной комнате, на одной кровати? — спросила Инид, засовывая помаду в отделение в органайзере. — По логичным причинам они не будут бояться подростковой беременности, — ответила Уэнздей и изменила позу на кровати, перевернувшись на живот, и скрестила ноги в воздухе, чтобы не касаться закрытых одеялом подушек. — Думаешь, они все поняли? — Инид смущенно подняла глаза. — Догадываются. Безусловно. Просто… Подтвержу их домыслы позже. Во время того, как Инид заканчивала со своими вещами, Уэнздей думала, что теперь могла смотреть на нее, не боясь навлечь на себя странные мысли. По утрам она красилась гораздо быстрее, а потом занимала себя рутинными делами, пока Инид не закончит со своим макияжем. Была возможность уйти раньше, но она не могла себе отказать в успокаивающем ритуале. Хотя и удавалась на нее смотреть в моменты, когда она якобы раздраженно ее торопила. Инид закончила и забралась к ней на кровать. Уэнздей легла на спину, когда Инид скопировала ее прошлую позу. — Ты реально думаешь, что твой брат и Мэйбл… Она покрутила указательными пальцами друг вокруг друга, а Уэнздей, поняв, о чем она, сморщила нос. — Понятия не имею. И думать об этом не желаю. — А если у них реально произойдет подростковая беременность, как твои родители отреагируют? Инид по-настоящему интересовалась этим вопросом, судя по ее сосредоточенному виду. Ее мутило от разговора, предполагающего, что Пагсли занимался сексом, но раз Инид хотела по каким-то своим причинам узнать, что ее семья в этом случае сделает, то она постарается ответить. — Поддержат их в любом решении. Аборт, рождение… Если произойдет второе, что, по моему мнению, не взвешенное решение, я настоятельно дам понять, что еще один кричащий младенец в этом доме не нужен. Просто родители слишком любят детей и сначала предложат им жить у нас вместо приобретения новой жилплощади. Инид щурилась, о чем-то думая. Может, дело в ее собственных родителях. Она знала, что Эстер из тех матерей, которые за большое количество потомков. Когда Инид закончит школу, Уэнздей уверена, ее мать к напоминаниям о хорошем партнере добавит пунктик о детях. Мерзко думать об этой женщине. Если бы не она, может, Инид не была бы такой внутренне сломленной. Но спускать всех собак (как бы иронично не звучало) на Эстер не стоит. В любом случае, если хоть один родитель относился к ребенку плохо, не имеет значения, как сильно второй защищал его. Половина сердца все равно будет болеть. — А ты не хочешь детей? — спросила легкомысленно Инид, вернув ее на землю. Она замерла, а брови бесконтрольно поползли вверх от полной неподготовленности к подобному вопросу. Она не знала, что отвечать в подобной ситуации. Она не хотела детей. Она не любила детей. Ей всего восемнадцать, вопросы о детях ее не интересовали от слова совсем. Инид думала о детях? Так рано? Она думала о детях с ней? — О… Инид… — О боже, это наверное такой жуткий вопрос! — Инид резко села и прикрыла щеки руками. Сердце в груди Уэнздей закачало кровь быстрее. — И самый идиотский, который можно задать, когда еще суток не прошло, как вы встречаетесь. Просто я никогда не интересовалась, вот… Лично я не хочу. Не знаю, как будет лет через десять, но я никогда не хотела. Лажу с детьми я хорошо и в принципе, может, даже моя будущая профессия будет связана с детьми… Не знаю. Просто спросила. Уэнздей поняла, что дышала через раз, когда глубоко вздохнула после объяснения. Инид не хотела от нее детей. По крайней мере, ближайшие лет десять. — Как не странно, у меня такое же мнение, — сказала она, стараясь незаметно привести дыхание в норму. — Исключая часть про работу с детьми. Испуг, подскочивший от неудобного разговора, схлынул, но адреналин на какое-то время поселился внутри. Инид собой частично закрывала не зашторенное окно, и от движений стремившийся к закату свет иногда ласкал лицо Уэнздей. И ведь она не подумала о том, чтобы сдвинуть шторы вместе. — Ты выглядела так, словно я предложила тебе посетить банк спермы. — Прыснула со смеха Инид и нагло ущипнула ее за бок. Их потасовки, ставшие привычными, напомнили о Эйджаксе с Кентом. Она никогда не могла подумать, что те двое друг для друга больше, чем друзья. А ведь про парней почти наравне с ними постоянно шутили. Инид вскрикнула и засмеялась, когда Уэнздей укусила ее за руку, вымещая все игривое негодование в проделке. — В наших отношениях я должна кусаться! — выкрикнула Инид. Уэнздей со своим размягченным мозгом услышала «в наших отношениях», а потом еле сдержала внутри себя стон удовольствия, когда Инид ее оседлала и укусила за шею, обдав горячим дыханием. Сильнее, чем она. И Уэнздей это понравилось. — Проведешь меня по всем окрестностям, чтобы я сделала кучу фоток для девчонок? О! Ты еще не познакомила меня со своей бабушкой! Широко раскрытые голубые глаза с искрами веселья, улыбка во все зубы и пытки, обрушивающиеся на ее ортопедический матрас из-за подпрыгивания. Нет, Инид не устала ни грамма. День обещал быть долгим.

***

На ее шее осталось небольшое покраснение от зубов Инид, а после ночи маленькое пятнышко у ключицы. Все это не было заметным, но если приглядеться следы навевали картину произошедшего. Вообще удивительно, что после нескончаемых поцелуев и укусов они вышли невредимыми. Скорее в те моменты больше хотели попробовать на вкус и облюбовать каждый сантиметр кожи, нежели оставить след. Но немного подумав, Уэнздей пришла к тому, что не против иметь пару тройку засосов на видном месте. Но не хотелось, чтобы семья на них указывала. Дилемма, которую невозможно решить. Они спустились вниз, в берлогу Эсмеральды и их поглотили все различные запахи вместе с командами из уст строптивой старушки. На газовой плите в сковородках что-то с шипением жарилось под закрытыми крышками. На столе рядом стояли специи и овощи в мисках, а на влажной, предположительно от помидоров, доске лежал большой нож и отражал свет. Пахло жареным мясом, маслом и жженным деревом из камина, где также что-то варилось. — Уэнздей! Когда она миновала лестницу, в тело врезался Пьюберт и сжал ее своими маленькими ручками. В этот раз не стал торговаться, а просто налетел не нее, как вихрь, чуть не снося с ног. — Уголек! — выкрикнула бабушка и с живостью, не уступающей мальчику, обогнула кухонный стол, чтобы как следует сжать ее в своих объятьях. Уэнздей услышала, как оторвавшийся от нее Пьюберт обратился к Инид: — А ты, наверное, Инид. Объятья бабушки напоминали тиски. У нее вышибло дух от силы, что женщина без промедления обрушила. Легкие горели от чувств, внезапно активировавшихся от встречи с женщиной, которой всегда удавалось расположить к себе без особых усилий. Она будто перенеслась в детство, когда доверие между ней и Эсмеральдой было крепче всего на свете. У бабушки привилегий было больше, потому что она бабушка. Третье лицо, которое всегда больше было заинтересовано в том, чтобы приласкать и задобрить, ведь родители, какими они не были, могли действовать не в ее интересах. Эсмеральда отстранила ее за плечи и с блеском в глазах отнюдь не от камина, сжала ее плечи. — Ты так исхудала, деточка! Кожа да кости! Это придает тебе особый шарм! — Она осматривала ее, будто восхищалась, но Уэнздей почувствовала, как боль, поселившаяся глубоко в ее нутре, дала о себе знать, закручиваясь в спирали. Бабушка, не зная, что натворила, быстро отстранилась и перевела свое гуляющее внимание на Инид, сюсюкающейся с ее младшим братом. — Эсмеральда, к твоим услугам, giovane lupa! Порчи, привороты, вкусный обед. Инид протянула свою руку, в этот раз не нагроможденную разноцветными кольцами, но бабушка, задорно рассмеявшись, стиснула ее в своих железобетонных объятьях. Уэнздей было хотела вмешаться. У Эсмеральды были проблемы с соблюдением границ. Но Инид по-доброму улыбнулась, как-то слишком спокойно. Не как обычно, кривовато, пытаясь уйти из неловкого положения. А озадаченно. Ей нравилось, но интересовало, почему незнакомый человек так тепло к ней отнесся. — Мне очень приятно с вами познакомиться, Эсмеральда! Уэнздей часто о вас говорила. — сказала Инид, едва бабушка ее отпустила. Ее морщины на лице выразились сильнее, когда на такое встав обратно у плиты, Эсмеральда ответила, улыбнувшись: — Надеюсь только плохое! Bambino, найди бабушке перец. Наполовину замерзшая работа в уютном бабушкином пространстве возобновилась, и Пьюберт, как маленький помощник, отыскав нужную вещь, побежал к Эсмеральде с выражением сосредоточенности на подрумяненным из-за жары в помещении лице. — У твоего брата усы! — Инид спустилась к ее уху с застывшей улыбкой. В шепчущем на грани голосе слышалось непомерное ошеломление. Но от близости у Уэнздей появились мурашки на шее. — Ему сколько? Семь?! Ее шок на лице неподдельный и забавный. Она так мило округлила свои хрустальные глазки, в которых отсвечивался огонь, что ноги подкосились от желания завладеть ее губами. Уэнздей знала, что часть из того, что происходило в ее семье, связанное с мировоззрением, занятиями, а также генетикой, для многих людей было странным и временами пугающим. Некоторые вещи не могла объяснить и она. Растительность на лице у маленького мальчика просто данность. У Пагсли они тоже могли быть, но гены решили по-другому. Ее неподдельный интерес подстегнул что-то внутри нее пойти дальше. Уэнздей посмотрела на Пьюберта и беззаботно пожала плечами: — У меня тоже они были. — Она не удержалась и взглянула на Инид, у которой от удвоенного шока приоткрылся рот. Но она не хотела портить и это веселье, потому держала лицо непроницаемым. — Пришлось подписать договор, в котором четверть души после смерти будет отдана Дьяволу. — Что?! — вскрикнула Инид, дернув головой вперед. — Сначала он запрашивал половину, но я сторговалась, — продолжала Уэнздей, сложив руки позади спины. Прошло не больше тридцати секунд, как Инид считала ее крошечную улыбку медленно напоминающей о себе дрогнувшим уголком губы. — Да ну тебя, Уэнздей! — нахмурилась она. — У дошкольника настоящие усы, я теперь поверю во все. Я и так иногда не понимаю твоих шуток. — В миг она стала серьезнее, а потом безнадега, как что-то само собой разумеющееся, как и безусловное с ней примирение, исказила ее лицо. — О, нет. Похоже, я сойду с ума. Но Уэнздей хотела откусить еще кусочек. — Ну хочешь я их верну? — спросила озабоченно она, изогнув брови к переносью, будто поистине беспокоилась об этом. — Период расторжения все еще активен. Ее нос сморщился, а безысходность от положения заставила ткнуть пальцем ей в грудь. — Ты самая большая заноза в заднице! — Отличительная черта Аддамсов! — выкрикнула бабушка, не отрываясь от разделывания овощей. Можно было поблагодарить Инид, что удовольствие от поддразнивания она приняла смиренно. Ужин проходил взбудоражено. Разговоры велись обо всем и ни о чем сразу. После того, как они помогли бабушке на кухне, они отправились накрывать на стол. И в этот раз вся семья была в сборе, не в силах держаться в стороне, когда долгожданная гостья, наконец, посетила их дом. Инид, как Уэнздей и ожидала, была душой компании и во время разговора даже поддержала тему с ее обращением. Все тело налилось свинцом, когда Пагсли упомянул, что Инид обратилась недавно. Он понял, какую оплошность совершил, когда улыбка Инид вдруг дрогнула, а взгляд Уэнздей, колючий и горячий, воткнулся в его обеспокоенное лицо. Она была готова задушить его голыми руками, не разговаривать с ним до конца его жалких дней, если каким-то образом он избежит страшной участи. Она незаметно для всех, а может, ей так казалось, положила свою руку на руку Инид под столом и утешительно сжала. Но какую до трепета гордость она испытала, нельзя было описать. Ведь Инид развернуто и спокойно стала рассказывать о своем непростом случае. Каждый из присутствующих негласно понимал: действовать надо осторожно. Инид в их обществе выделялась не исключительно яркой одеждой, но и суетливостью, дерганными движениями, навевающие нехорошие мысли об обстановке, в которой та росла. Но Инид напиталась их настроением, их гостеприимством и любовью, которой пропахли все они вместе с домом, что в особо пасмурные дни отпугивал почтальонов, и поддерживала разговор. Когда ее голос дрогнул, никто из семьи Аддамс не обратил на это внимание. Все продолжали болтать и тепло улыбаться, предоставляя Инид минутку на передышку. Рука Уэнздей продолжала крепко сжимать ладонь Инид под столом. Почти также, как крепко сжималось ее сердце из-за понимания чувств возлюбленной. Ее семья не осуждала, это чувство приберегалось для особых случаев. Они не могли искренне злорадствовать и вешать ярлыки. Инид вызывала у них восхищение, дикий восторг от способностей, которые сумели справиться с огромной безжалостной тварью. Также они преисполнялись благодарностью за спасение жизни Уэнздей и сыпали комплементами, как само собой разумеющимися, потому что Инид их заслуживала. Позднее обращение для них факт, а не решившаяся, наконец, проблема и не недуг. Отец уважал ее храбрость, мать хвалила чуткое сердце и острые инстинкты, а Пагсли ждал с нетерпением увидеть ее саблезубую пасть вживую. Хотя бабушка не была совсем бескорыстной. Она поинтересовалась, не составит ли ей Инид компанию на охоте за зайцами или чем покрупнее, чтобы приготовить ужин. Уэнздей понимала, что Инид было больно, что чужие люди отнеслись к ней с большей добротой, чем ее собственная семья. Это понимали и все Аддамсы, поэтому не акцентировали внимание на ее парочке убежавших слез, чтобы не смущать. Глубокий вечер после жаркого дня был необычайно освежающим. Им обеим после всех этих бесконечных, казалось бы, суток, хотелось затишья. Изначально Инид хотела погулять по окрестностям, как она выразилась, но они обошли дом и присели на лавочку возле оранжереи, не имея сил на большее. — Мне у вас хорошо, — спустя комфортное молчание сказала Инид и подняла свою голову с плеча Уэнздей. Их пальцы были переплетены все время, несмотря на то, что те быстро становились влажными, что приходилось вытирать ладони об одежду. — Я рада этому, — ответила она честно. В траве слышались песни сверчков, а со стороны кладбища они становились все громче и яростнее. Время не было поздним, поэтому из дома доносилась игра на пианино и смех родителей. — Ты как? — задала Уэнздей вопрос. Инид, как самое нежное создание, коим она и являлась, как недавно уронила Танака, посмотрела не нее глазами, блюдцами, и если бы не голубой оттенок, они бы напоминали две полных луны. — Я не знаю, — произнесла тихо она и вновь прижалась к плечу. — Я вела себя как размазня, да? В ее голосе отчетливо слышались слезы, и, развернувшись, Уэнздей увидела, как та, дуя губы, подхватывала их пальцами. Она забрала ее в свои объятья, умещая подбородок на плече. Ей нужно было немного поплакать. — Нет, Инид. Я горжусь тобой. — Пальцы вплелись в светлые локоны, а Инид затряслась, периодически шмыгая носом. — Все, что говорила моя семья, чистая правда. Ты отважная и сильная. Они тебя уже любят. — Но… — Она отстранилась и утерла слезы одной рукой. — Я такая… Жалкая. Как тряпочка. Ну какой нормальный человек плачет на ужине за обычным разговором?! Уэнздей посмотрела ей в глаза. Душераздирающе печальные и влажные. Она хотела забрать ее из того дома, в котором та выросла и поселить рядом с собой. Зачем родители ломают своих детей? Зачем они тратят ресурсы, деньги и собственное время, чтобы в последствии быть всем этим недовольным? Чем заслужила Инид такое отношение? Она обхватила ее покрасневшее лицо и утерла новую влагу большими пальцами. — Не говори так, пожалуйста, lupa. — Она нежно поцеловала в ее губы, желая передать все то огромное тепло, которое она чувствовала в своей груди даже тогда, когда они не признавались друг друг в любви. — Ты всегда говорила, что эмоции это нормально. Благодаря тебе я приняла свои собственные. Поверь в свои же слова, любовь моя. В этом месте тебя никто и никогда не осудит за то, кем ты являешься. Нижняя губа Инид задрожала, и она снова оказалась в ее объятьях. — Спасибо тебе за все. Я так люблю тебя. И твою семью. Они слишком обворожительны, чтобы не полюбить их с первого взгляда, — пробормотала Инид на ухо, еще раз шмыгнув носом. — То есть мою семью ты полюбила с первого взгляда, а мне пришлось жить в неведении до сегодняшней ночи? — подразнила Уэнздей, заставляя Инид, посмеявшись, отстраниться. — Ох, Уэнздей, я как только тебя увидела, сразу поняла, что ты будешь моей лучшей подружкой. Подумаешь, немного ошиблась. Ты все еще моя подружка, только теперь в романтическом плане. — Выкрутилась, — усмехнулась Уэнздей, чмокнув ее в нос. Какое-то время они сидели, обнявшись и слушали приглушенные песни Мортиши и Гомеса. Пару криков Пагсли, который был недоволен чем-то, что сделал Пьюберт. А сверчки все продолжали трещать. Инид разорвала объятья, и Уэнздей почувствовала, что хотела захныкать от неудовольствия, но потом она поцеловала ее в щеку и развернулась лицом, подложив одну ногу под себя. Ее ладонь покоилась на бедре Инид в коконе ее теплых рук. Раньше они постоянно были холодными. — Мы все еще откладываем этот разговор? — спросила она, кивнув на другую руку головой. Уэнздей глубоко вздохнула и посмотрела на небо, ощущая, как в груди началось слабое брожение. — Что ты хочешь знать? — Все? — больше спрашивая себя, ответила Инид. — М… — Уэнздей принимала ее поглаживания. И те не были похожи на обычный неугомонный перебор пальцев. Теперь Инид старалась перелить в нее свое спокойствие. Как же хорошо они друг к другу подходили. — Я действительно беспокоилась слишком много о событиях, связанных с Крэкстоуном. Винила себя. — Горло немного сжалось, но не от того, что она хотела заплакать. Она уже рассказывала это не в первый раз. Она чувствовала, как рассказ об этом высасывал из нее все соки. — Не сказала бы, что и сейчас вешаю все неудачи на себя, но чувства не утешительные. Ссоры с Тайлером меня подтолкнули к действиям. Помнишь ты… обрабатывала мне руку? — Уэнздей показала тыльную сторону ладони, где было видно заживший маленький шрам. Инид, сдвинув брови, кивнула. — Тогда было в первый раз. А потом метания ножей. Я не хочу объяснять дословно чувства. Знаешь, зачем занимаются самоповреждением? Она говорила так, как будто сама варилась в этой каше долгое время. Будто была экспертной в таких вещах. Но она знала наверняка, что Инид была. Благодаря ее увлеченности психологией. Уэнздей помнила, что за фразу она уронила в тесной кладовой, когда они выясняли отношения. Но можно было догадаться, Инид имела ввиду, что резаться из-за парня глупо, а не то, что само занятие унизительное и бессмысленное. Не достойное такого человека, как Уэнздей. Отчасти Уэнздей была согласна, что наносить раны из-за кого-то не стоило того. Но она уже не могла выносить внутренние истязания. Ей просто хотелось, чтобы все прекратилось. — Да, — ответила Инид, закусив нижнюю губу. — Мне очень жаль, Уэнздей. — На каникулах это нечаянно заметил Пагсли. А далее все закрутилось. И я решила рассказать родителям. Инид смотрела на нее, не отводя глаз. Видно было боковым зрением. Наверное она ждала, что Уэнздей ответит на взгляд. Уэнздей, вздохнув, чувствуя себя не в своей тарелке, это сделала. — Уэнздей, ты молодец. Она кивнула, но не понимала, что она такого сделала, чтобы заслужить похвалу. Ей все еще было стыдно. Ноющая боль в руке не давала забыть. Слезы Инид не давали забыть. Ее испуганное лицо и дрожащий голос. Из-за нее. — Они предложили мне пойти к специалисту, но я отказалась, потому что думала, что покончила с этим, — продолжила она тише. — Теперь я решила все-таки согласиться. Она хотела загладить свою вину. Хотела сказать: «Я тебя напугала, но я клянусь, я буду лечиться. Только не бросай меня». Но Уэнздей не озвучила это вслух по очевидной причине. Знала, как нездорово прозвучала бы. — Это хорошее решение. Малыш, спасибо, что поделилась. Она привлекла ее к своей груди. Стало тихо настолько, что Уэнздей смогла различить ее сердце. Давно не было времени, чтобы она смогла сосредоточиться на этом чудесном звуке. После прошлых каникул, где они засыпали с игрушками под ритмы сердец, она особо не напрягала слух, когда лежала на ее груди в редкие вечера. А сейчас, спустя долгое время, услышала вновь этот успокаивающий стук. — Что-то я не припомню, что соглашалась на «малыша», — напомнила Уэнздей ей в грудь. — Могу прекратить, — ответила Инид, погладив ее по волосам. Такое приятное чувство. Когда она была рядом с Инид, это слово постоянно витало в голове, как воздух, которым она дышала. Приятно, приятно, приятно… — Не стоит. Меня все устраивает. И вот снова приятно. Приятно было говорить о своих чувствах вслух. Как открывать кому-то проход в потайную комнату, чтобы позволить вместе провести время в уютном гнезде из одеял и подушек. Инид дополнила ее представление об уюте, когда пришла в ее жизнь с сериалами на ноутбуке и волчьими объятьями. С заботой, когда она просыпалась, прикрытая черным одеялом в кресле, а все лежало по своим местам. Уэнздей выпрямилась. — Я тебе хотела рассказать, но все время откладывала. Не могла найти подходящий момент. Я искренне сожалею. Она вроде говорила это ранее, тогда, в палатке. Но Инид заслуживала услышать их снова. Уэнздей хотела донести до Инид, что она для нее чрезвычайно важна, именно поэтому со всем медлила. Инид наклонила голову вбок и улыбнулась понимающе. Принимая ее слова. — Все нормально. Ты рассказала сейчас. Они собирались поцеловаться. Склонились близко друг к другу. От Инид все равно пахло духами, хотя она думала в таком круговороте событий последнее, о чем можно было думать это об искусственном запахе или макияже. Они чудом успели утром принять душ, однако Уэнздей собиралась сделать это еще раз. Этот момент стремился к логичному завершению, поцелую-печати. Таким образом, она хотела получить утешение, сгладить все еще влажную глину, чтобы ни одной трещинки не осталось после высыхания. Но они отпрянули друг от друга по команде, потому что из дома со скоростью света вылетел Пьюберт и промчался мимо них, удерживая что-то в руках. Дом, милый дом. — Вернись, Пьюберт! — крикнул вдогонку Пагсли совершенно рассерженный. Он уже порядком запыхался. Наверное то, что они не поделили, занимало их какое-то время. Его волосы были взъерошены и взгляд сварливым. — Я не отдам ее тебе! — выкрикнул в ответ мальчик и, добежав до определенной точки, присел в траву у надгробия близняшек Аддамс. Была бы трава выше сантиметров на десять, его бы не было видно вообще. Сложив ладони рупором, Пагсли заголосил: — Я не собирался делать с ней ничего плохого! Но Пьюберт выпрямился и посеменил обратно, свободно размахивая пустыми руками. Они с Инид тихо за всем наблюдали, нисколько не удивленные. У обеих были братья. Так у Инид еще больше. Она не знала, на каких прочных нитях держалась ее психика. Пагсли вздохнул и без приглашения плюхнулся рядом с ними на лавку. — Что случилось? — спросила Инид, когда они с Уэнздей немного раздосадовано переглянулись из-за ушедшего момента. — Пьюберт решил, что я собираюсь проводить над мышкой опыты, — ответил, отдышавшись, он, а потом крикнул громче, чтобы самый младший, что сейчас держался на расстоянии, видно, желая ускользнуть и войти в другую дверь, чтобы не пересекаться с Пагсли: — А я просто хотел провести безопасный эксперимент! Без угрозы для жизни животного, Пьюберт! Мальчик остановился и замер, а губы его сложились во что-то напоминающее «ой». — Мелкий… — Только закончи, Пагсли, — прорычала Уэнздей. Мальчишки раздражали ее в примерно одинаковой степени, но Пьюберту она прощала большее из-за возраста, когда Пагсли, по сути, должен был иметь больше мозгов на то, чтобы не связываться с малышней. Правда за ней тоже были грешки, когда она им обоим говорила что-то неприятное. Когда они нарушали ее личное пространство и трогали вещи без спроса. В любом случае она старалась образумиться. Инид сжала ее руку, умоляя не продолжать. — А то что? — усмехнулся Пагсли. Казалось, он оттаял от произошедшего и теперь над ней забавлялся. — Узнаешь, — процедила она. Чувствуя, что сцена подходила к произошедшему несколькими часами ранее, Инид встала со скамейки и потянула ее за собой. — Что-то я совсем за день устала. Может, пойдем, а Уэнздей? Она могла понять ее нетерпение или нежелание. Да и сама давно хотела уединиться, здесь им покоя не дадут. Сорванный поцелуй бередил новую рану в ее душе, которая заживала и исчезала после касаний, после ее губ, после нежности, вливаемой в ее тело. Она согласно кивнула. — Желаю вам хорошо выспаться. Переспать… — Пагсли вальяжно положил руку на спинку лавочки и совершенно гадко, двусмысленно сделал паузу, незаинтересованно посмотрев в даль. — Ночь на новом месте может означать получить бессонницу. Слышал просто. Рука Инид на ее руке сдерживала от порыва скинуть его на землю ногой. — Твой пубертат выходит на новый уровень, Пагсли. Отвратительно. — Скрипнула она зубами. Пагсли раскрыл рот, сменив зубастую улыбку. Веселье отражалось в морщинках у его век, и это Уэнздей злило до красных пятен в глазах. Но Инид обняла ее за шею и хищно ухмыльнулась: — Нам хотя бы не нужно спускать в кулак, чтобы снять напряжение. Передавай привет Мэйбл. Тогда она подмигнула ему. Его покрасневшему лицу до самых ушей. Уши это его слабость, по ним сразу понятно все, что он чувствовал. Развернулась и побрела в сторону входа, уводя Уэнздей за собой. Бросая игривый взгляд на нее через плечо. Уэнздей молча восхищалась ее острому язычку. Но ее тело все равно все встряхнулось от отвращения, когда она прокрутила фразу в голове, понимая, что она сказала и кому.

***

Ее рука медленно спускалась с коленки вниз. Кожа Инид упругая и бархатная. Ее руки были предназначены для ее кожи, чтобы ползать по ней, перебирать ребра, становящиеся совсем отчетливыми, когда она делала вдох и прогибалась, как кошка в спине. Они снова сходили в душ, и Уэнздей потратила времени больше, чем обычно, чтобы привести себя в идеальный вид. Но она не жалела. Она балансировала на грани сильной растерянности и возбуждения. Беспокойство наполняло все ее тело. Оно было непомерным и едва умещалось, втискивалось в пространства между кожей и костями, с мышцами, напряженными до сладкой боли. На Инид были пижамные шорты и маечка. Синий комплект с какими-то мишками. Набухшие под ее пальцами соски соблазнительно выделялись под тканью, и Уэнздей нравилось, как твердые горошины щекотали ее ладонь, когда она проводила ею по груди Инид. Чувства, которые она испытывала, были невозможными. Комок нервов посередине ее бедного туловища был наравне с вибрацией между ног. Их действия поначалу выходили неспешными. Они друг к другу привыкали. Сейчас же терлись, выгибались, задирали майки и сжимали все, на чем остановится ладонь. Спустившись с коленки до середины бедра, Уэнздей останавливалась и поднималась обратно, все продолжая ее целовать, переплетая языки. Когда Инид раздвинула ноги, за грудной клеткой столб искр осел прямо на дно желудка, чтобы терзать ее и мучать. Но она медлила. Потерла внутреннюю сторону бедра, сжала медленно, трепетно, но твердо. Пальцы покалывало. Мизинец лежал очень близко к горячему мягкому месту, скрытому бельем и шортами, а остальные пальцы разминали нежную кожу, когда Инид нетерпеливо дернула бедрами верх. Но без слов было понятно, что любые действия означали: «Мне нравится, как ты меня дразнишь». А ей нравилось дразнить. Она тряслась всем телом. Ни грамма уверенности в своих действиях, ни решимости довериться мыслям и чувствам. Снова стало жарко, и открытое окно не помогало остудить. Уэнздей смогла удивить их обеих, когда накрыла своей ладонью плоть и, удерживаясь большим пальцем на лобковой кости, с нажимом плавно подобрала остальные пальцы вверх. Предполагалось, что она будет дразняще кружить рядом, но она перешла к действиям, заводя их обеих до чертиков. — В-вау… — Голос Инид дрожал. Губы заалели, как и пространство под глазами. Уэнздей проделывала тоже самое с разным промежутком времени, чтобы не давать Инид привыкнуть. Она была такой мягкой там. Она была мягкой везде. Это так возбуждало. — Странно будет, если я скажу, что привезла с собой вибратор? — Хочу делать тебе приятно теми способами, которыми ты захочешь. Мне неважно, как именно, — прошептала Уэнздей ей в шею и лизнула небольшое пространство рядом с уголком челюсти. — Мне нравится видеть, как ты это делаешь. — с той же возбужденной дрожью в голосе проговорила Инид. Пришлось отстраниться, чтобы увидеть, как Инид, вся раскрасневшаяся, со смущением наблюдала за тем, как плавно работала ее рука, играя венками на тыльной стороне ладони. Она захотела посмотреть на то, как это будет выглядеть, когда ее пальцы окажутся внутри. — Ты не против, если… Ну, под одеялом все это сделать, — спросила тихо Инид и Уэнздей остановилась. — Конечно, нет. Я готова взорваться от смущения, также как и ты. Но я этим наслаждаюсь, — ответила Уэнздей, ощущая, будто весь мир затих, когда ее рука прекратила движение. Все происходило достаточно расслабленно для тех, кто был на краю пропасти от эмоций. Инид откопала игрушку, и выглядела она как… игрушка. Розовый маленький заяц с кнопочкой на макушке. Они помыли руки и зайца, смущенно целуясь одновременно, и вернулись обратно в постель, дрожа от внутренней силы. — Не смотри так скептично. Мне становится еще больше неловко, — сказала Инид, сжимая руками вибратор. Уэнздей было плевать на нововведения. Ее мысли, острые и режущие, как кинжалы, делали из ее желудка харакири. Ей хотелось сделать все как надо. Чтобы Инид понравилось. Чтобы ей было комфортно. — Я думаю только о том, как не испортить все, — призналась она. Сердце громко стучало, почти как перед смертью. Это поэтично или романтизированно, она пока не поняла и понимать на данный момент не хотела, если честно. — Ты не против, если… Если я сама сначала попробую. Я имею ввиду, сделать тебе приятно. Пальцами. Лицо горело, челюсти стискивались, чтобы хоть на чуточку ослабить свое стеснение. Не самое время вспоминать о прошлых отношениях. Она и не задерживалась на этих мыслях слишком долго, но в голове пронеслось, что с ним было кардинально по-другому. Там был жесткий контроль. Она подстраивалась, она думала о том, как поступить. Как бы ему угодить и понравиться. Но не потому, что она испытывала к нему чистые, подлинные чувства любви (хотя и временами так думала) идущие из самых глубин ее черного нутра Аддамс (но черное не значило плохое или недостойное кого-либо. Это значило, что оно всепоглощающее). Она хотела предоставить себя как инструмент, когда у Инид хотела попросить ноты, чтобы научиться играть самостоятельно. Они легли обратно на кровать. Инид чуть-чуть отодвинулась, чтобы Уэнздей смогла накинуть на них пустой пододеяльник. — Вообще, я так и рассчитывала. Я просто… Блин. Это странно. Ну просто… Я нервничаю из-за того, что не смогу кончить. Ее глаза были блестящими от чувства стыда, и для Уэнздей стало новостью, что Инид вообще думала об этом. Она любой ценой желала довести ее до последнего аккорда. Но до этого готовилась к тому, чтобы выжать из каждого мгновенья по глотку счастья для них обеих. — Почему? — спросила аккуратно Уэнздей. — Не знаю, мне всегда казалось, что я слишком долгая. То, как неловко она звучала, то, как изгибалась ее линия рта. Из-за ее потерянности и стеснения за собственные страхи. Уэнздей наполнялась желанием показать ей насколько сильно она ее полюбила. Желанием быть свидетельницей совместного старания. Она долго поцеловала ее. — Amore mio… Волчонок. Все время принадлежит нам, помнишь? И это было обещанием. Крепким и по ощущениям надежнее экипировки. Они продолжили срывать поцелуи мягкие, горячие, мокрые, громкие. Растягивали ласки, как можно на дольше. Уэнздей гладила бедро Инид, привлекала ее за талию к себе. Волнение по-новой вонзило иголку в самую середину солнечного сплетения, когда она схватилась за край шорт и потянула вниз. — Ухты, это так приятно, хотя ты пока ничего не сделала, — пробормотала возбужденно Инид, выпутываясь из шорт и оставляя их где-то под покрывалом в ногах. — Как ни странно, я тоже это чувствую, — сказала Уэнздей. Люди всегда падали в эту бездну эмоций, когда занимались сексом? Люди, которые по-настоящему были влюблены. Или они заживо сгорали в первые разы, когда настолько близкое знакомство с телом партнера выходило невероятно ошеломляющим? А может, это дело в них самих? В их чувствах или происхождении. — Ты готова, amore mio? Я могу зайти дальше? — прошептала обеспокоенно Уэнздей ей в губы, остановившись на резинке белья. Инид кивнула несколько раз и, улыбнувшись, закусила губу. Уэнздей поддела край, медленно стянула с одной ноги до середины бедра, потом со второй. Поцелуи едва ли спасали от внутренней тряски, но это было так поразительно хорошо, что хотелось продолжать. Наконец Инид освободилась от белья и колючие секунды предвкушения были в шаге от обнуления. Уэнздей поцеловала ее снова, но положила руку на оголенный живот, скорее отсрочив себе неизбежное. Хотя это неизбежное она очень хотела, просто немножко боялась. — Тебе не нужна смазка? — спросила она, вспомнив, как это важно. Но Инид нетерпеливо покачала головой: — Продолжай, пожалуйста. Просто действуй мягко. Она стала вспоминать свои ощущения и слова Инид, чтобы сделать все в лучшем виде. А сосредоточенность ускользала, потому что поцелуи безжалостно коротили ее мозг. Превращали в кашицу для съедения грачам. К тому же не вариант таращиться в стену, постоянно думая о том, куда в этот раз свернуть. Наверное, решение здесь такое же, как и в фехтовании — отпустить мысли, позволяя рукам следовать интуиции. Она медленно спустила руку ниже, и лицо ее вспыхнуло сильнее вместе с чувствами, едва помещающимися внутри. Инид была мокрой. Очень. И Инид смущенно улыбнулась, когда Уэнздей посмотрела на нее с пламенным желанием. На какое-то мгновенье они сохраняли зрительный контакт, лежа рядом друг с другом, чтобы разделить этот момент досконально. Уэнздей нравилось, как поднимался подбородок Инид, и она делала вдох, когда что-то, совершаемое ее рукой внизу производило на нее особое впечатление. Она делала все так, как учила ее Инид. Медленно, эфемерно и циклично. В очередной раз ее сердце выпрыгивало из груди от ощущения ее влаги на своих пальцах из-за вздохов, заставляющих что-то внутри нее умирать и резко подниматься на ноги, как ни в чем не бывало. Поцелуи выходили рваными. Под простыней они обе потели. Снаружи была полная тишина, за исключением далеких насекомых, кружащихся в траве у дома. Звуков ночи, спокойного кладбища и ощущения, что они единственные во всем мире не спали. Инид приоткрыла рот прямо в поцелуе и приподняла грудь, когда Уэнздей перешла к новому этапу, где ласки снаружи чередовались с пальцем, входящем внутрь. Это было непередаваемо. Ей хотелось скулить от того, как это прекрасно. Инид включила вибратор и покраснела еще сильнее, а Уэнздей желала запечатлеть ее красивое лицо в своем сознании навеки. Тогда осталось сосредоточиться на толчках и ее припухлых от поцелуев губах. Инид суетливо елозила и обхватывала ее за шею, углубляя поцелуй, чередуя с горячими выдохами и тихими стонами в рот, которые звучали каждый раз неожиданно, сжимая грудь Уэнздей в тиски. Пальцев стало три, по лихорадочной просьбе Инид, которая перестала смущаться и отдавалась процессу, помогая Уэнздей находить правильный ритм. Она кусала ее за ключицу, когда на второй глубокий толчок Инид охнула и раздвинула бедра еще шире. — Уэнс… — Ее глаза были широко распахнуты, но сразу же веки затрепетали. Она едва держала их раскрытыми. — Можешь быстрее… Пожалуйста. Ее рука уже порядком устала, но она делала все, чтобы не сбиваться. В затылке было тепло, дыхание по прежнему сбивалось. А в следующий момент, когда они целовались, Инид отстранилась на миллиметры и открыла рот. Ее глаза были под возбужденной дымкой. Она подняла брови и выглядела так, словно что-то почти нащупала. И в этот момент должны замереть все, включая ее саму, чтобы, наконец, зацепиться за потерянное. Откровение, которое они друг другу дарили, было священным. Уэнздей прикусила ее подбородок, из горла Инид вырвался высокий краткий стон. Тогда Уэнздей ощутила начинающееся слабое сокращение на своих пальцах. Чувствуя, что так будет правильно, она стала вбиваться быстрее и интенсивнее. Вибрация прокатилась по всему ее телу, как будто это она сейчас была в предоргазменном положении. Инид положила свои влажные ладони Уэнздей на щеки. А потом в каком-то сумасшедшем порыве, заставившим Уэнздей застонать вслух, она, издав жалобные хныканья, оторвала одну из них от ее лица и оголила грудь, а следом спустила одеяло, которое и так давно слетело, до выступающих тазовых косточек. В ее сердце просто-напросто не хватало места тому, что она испытывала. Уэнздей хотела оставить поцелуи на груди, а ее губы почти представили посасывающие движения. Чуть ли не в младенческой потребности. Как если бы ее рано оторвали от груди, и теперь обида на мать являлась к ней в довольно непростой форме. Но скорее в данном контексте это больше извращенная мысль. В любом случае, для просьбы уже времени не было. Инид завладело ее тело. Рухнув на подушку, она кончила с протяжным неровным хныканьем. Ее туманные глаза из-под приоткрытых век были направленные в потолок. Уэнздей впитывала в себя каждую драгоценную эмоцию. То, как беспамятно она смотрела ей в глаза перед оргазмом. То, как она дергала грудью и плечами со своевременно приоткрытым в немом стоне ртом, когда она была на грани. То, как сначала она пыталась себя сдержать, и поэтому стоны вышли хныкающими и с придыханием. Ее лицо, шея и грудь были красными и это очаровательно. Она не могла отдышаться и широко улыбалась и это било Уэнздей под дых. — Это было потрясающе. Ты выглядишь потрясающе. L'incarnazione della bellezza e della tenerezza. Sono una misera boa nei tuoi occhi blu profondi, cucciolo di lupo. — Она обрушила на нее серию поцелуев, заканчивающихся на ее покусанных (частично ею же) губах. — Тебе понравилось? Было хорошо? Ее ладони снова на лице Уэнздей, а пальцы оглаживали щеки. Глаза Инид так переливались, что напоминали звездное небо, которое она так сильно любила. Но, увы, Инид она полюбила больше. — Мне кажется, я сейчас заплачу от того, какие сильные чувства испытываю. — Она определенно чуть не плакала. Улыбка дрожала по краям, но стеклянные глаза не пролили слез, хотя готовы обрушить на нее поток любви. Другими, любыми способами. — Я так люблю тебя, котенок. Мне хочется постоянно это повторять. — Я утопаю в своей любви к тебе не меньше. Слишком много метафор с водой. Или пока еще приемлемо? — спросила бездумно она. Бездумно, потому что все мысли крутились вокруг одной Инид. — Если ты на итальянском сказала что-то про воду, я тебя все равно не поняла, Уэнздей. — Ухмыльнулась Инид. Ее пальцы продолжали щекотать кожу. Она хотела вобрать указательный, что коснулся губ, в рот. — Я предполагаю, у нас будет еще время подучить языки друг друга, — сказала Уэнздей, дрожа от эмоций, и оставила еще один поцелуй. — Это в разы круче, чем с собой. Нет, немного тревожно из-за того, что приходится объяснять и направлять. Мне не нравится, когда контроль не в моих руках, но у тебя так хорошо получилось. В любом случае, все меркнет на фоне того, что я получаю взамен. Так приятно целоваться, когда чувствуешь наступающий оргазм. Ну и так целоваться приятно, конечно. Но тогда чувствуешь непрекращающийся голод и насыщение в одно и тоже время. Мне просто хотелось тебя съесть. — Она хоть и стала более вялой телом, слова из нее летели как из пулемета. Инид замолкала и опустила руки вниз. — Я много болтаю? Как она могла такое сказать? Разве она не показала всеми этими неделями, как сильно любила ее слушать? Инид для нее безопасное место. Когда Инид нравилось ее молчание, Уэнздей нравилась ее болтовня. Иногда они уравнивались, а иногда молчали обе. И это всегда было чудесно. — Я наслаждаюсь тем, как ты пытаешься объяснять свои чувства. Это завораживает. И восхищает, — благоговейно заметила Уэнздей и было отняла руку от голого, покрытого холодным потом живота Инид, чтобы заправить волосы, но ее липкие пальцы навряд ли сделают что-то хорошее с ее волосами. — А то, что я ну… Подняла майку… Просто так приятнее. И эти эмоции… Если вдруг ты не готова была меня видеть… — Я удивилась, но в самом лучшем смысле. Ты так прекрасна, Инид. Ей нравились руки Инид на собственной шее. А еще грудь, все еще игриво выглядывающая, невольно заставляла сосредотачивать периферийное зрение на ней. Ее губы действительно жаждали оказать там. — Только есть одно но. — Прервала Инид очередной поцелуй. — Я не люблю использовать пальцы. Тишина внезапно стала слишком громкой. — Повтори? — спросила Уэнздей, хотя горло враз пересохло. Лицо Инид теперь переполнено готовностью оправдываться, но Уэнздей, несмотря на ее относительное спокойствие, начала надумывать самое страшное. Инид на самом деле не нравилось. Инид было больно. Она ее поцарапала? Она была слишком груба в конце? Но мысли не успели перевалить за сотню, как Инид одернула майку и замахала руками: — Для меня пальцы это всегда самый последний вариант. Но не начинай себе ничего надумывать, хорошо? — Слишком поздно. Я сожалею, Инид. — Мне все понравилось, это было круто, но если… И я очень сильно надеюсь, конечно. Если ты не против… Блин! Если, точнее когда! Ее язык снова стал заплетаться. Это означало, что Инид находилась в слишком сильном эмоциональном напряжении, состоящем из смущения и беспокойства. Эта смесь не может показаться привлекательной самому отпетому мазохисту. — Инид, я уже теряюсь в твоих размышлениях. Говори прямо. Все в порядке, — спокойно произнесла Уэнздей. Но сама до жути переживала. Потерев лицо, Инид продолжила дергано: — Мне нравятся игрушки. Я всегда это делаю с игрушками. Мне пальцами не нравится. Они, ну, шершавые. И морщатся потом, как будто я за всей семьей посуду перемыла… О… Уэнздей на секунду замерла. Рабочие в ее голове, переворошившие от и до ее обширную картотеку, застыли разом и призадумались. Она бездумно достала свои пальцы и подняла над одеялом, чтобы Инид, также как и она, отлично видела их совместную работу: — Вот так? — спросила она разводя пальцы, пострадавшие от влаги, отлично подходящие под описание Инид. Было видно, как естественная смазка протянулась между указательным и средним. Ей захотелось их облизать и проверить, насколько они на вкус разные. И Инид вдруг запищала, накрыв лицо обеими ладонями. — Почему это так неловко?! Ты буквально только что была во мне! Ее голосок был тонким и жалобным. А Уэнздей и подтрунивать не хотела, потому что это было бы жестоко. — Ну и как тебе больше нравится? — Она спрятала пальцы, но продолжила без задней мысли склеивать их между собой. Если пока нельзя было попробовать Инид на вкус, нужно было привести пальцы в порядок. — Дома, как минимум, у меня есть фаллоимитатор. Прозрачный, с сердечками. Я не пользуюсь тем, что напоминает настоящий член. Это как-то бе. — Инид сморщилась. Уэнздей изогнула губы дугой, соглашаясь. — Так что вот… Я просто не думала, что он понадобится, и оставила его на каникулах. — Хорошо. Не думаю, что в ближайшее время накроются интернет секс-шопы. Найдем то, что нам понравится обеим. Уэнздей дотянулась рукой до своего оставленного влажного полотенца на комоде и вытерла руку. Они даже не удосужились посушить волосы, а бездумно покидали полотенца с головы куда попало. — Правда? Блин, это так неловко, Уэнздей. Надеюсь, мы это переживем, — она застонала. Вопрос, что крутился и извивался, как червяк на языке, решил вылететь наружу: — Я точно не сделала тебе больно? — Нет, конечно нет. Вообще я бы хотела это оставить потому что, ну… Ну, потому что я тоже хочу попробовать. И мне нравится во всех смыслах чувствовать тебя внутри. Можем оставить это на разогрев. Инид снова стала смущенной. В том самом смысле, когда говорила о любви и горела также, как и Уэнздей, от распирающих чувств. Не от того, что чего-то боялась или стыдилась. А потому что любила, а эфемерное стеснение пока все еще шло с ними под руку по непривычке. Опыт первый, но тот, что она желала вычеркнуть из своей памяти, все же нагнал ее снова. С ним она не хотела ничего серьезного в интимном плане долгое время. С Инид… О, с Инид она не думала об этом слишком долго. Просто хотела. Хотела ее полностью, хотела поглотить и быть поглощенной. Что примечательно, здесь она вела. В ее руках были поводья, и на ней лежала ответственность. В прошлых отношениях она была подавлена во многих факторах. Здесь же она была нагромождена чем-то большим, и ей это пришлось по душе. — Странно что мы вместе сутки, а уже занимаемся сексом? — спросила все-таки она. — Я этого хотела. — Пожала плечами Инид. — А ты? Хочешь продолжить? Хотела ли она продолжить? Да, хотела. Она хотела иметь руки Инид на себе. Ей приносили огромное удовольствие ее любящие действия. Она размякала изнутри, ее скелет плавился, чтобы стать совсем податливой снаружи. Она этого хотела, но… Она этого хотела. — Да. Очень хочу. — Уэнздей кивнула. — Тогда мы все делаем правильно. Я могу к тебе прикоснуться также, как и ты ко мне? Снова согласие. Снова губы на ее шее и это было чудесно. Ощущение кожи, вобранной в рот с небольшими волчьими клыками, заставлял ее органы вжиматься в друг друга. В этот раз точно останется какой-нибудь след. Поцелуи Инид не были такими страстными, как вначале. Она все еще отходила от оргазма. Но Уэнздей тоже за разговором относительно пришла в себя и теперь постепенно заводилась по-новой, терпя сладкие ласки. Инид спросила разрешения залезть ей под футболку, и она промычала согласие в поцелуй, а потом уронила хриплый стон, когда пальцы Инид мягко накрыли грудь под душащей тканью. На время они забыли о покрывале, и ее собственные пальцы иногда кружили на голом бедре Инид, не смея спускаться ниже. Даже если горячая ладонь, потирающая ягодицы, жаждала протиснуться между ног. Но Инид… Ее рот, зубы, пальцы, ее прекрасное тело — все это отвлекало от каждой мелочи, которая могла вклиниться в мозг. Оказывается получать любовь еще приятнее взамен. Ладонь Инид миновала низ живота. Она не касалась сразу, а кружила подушечками пальцев по ткани шорт, из-за чего было немного щекотно. — Можно прикоснуться? — спросила вновь запыхавшаяся Инид и накрыла ладонью ее тазовую косточку. — Да, — пробормотала Уэнздей, утянув ее в новый поцелуй. Инид аккуратно стянула с нее шорты. Также, как и она долгими минутами ранее. И вовлекла в утешительные поцелуи, одновременно кружа пальцем по ее изнывающей от нетерпения горячей коже под тканью белья. Но живот вопреки возбуждению поджался. Озноб прокатился по плечам и въелся в окаменелую цепь позвонков. Когда она прикасалась к себе дома, то не могла отключить мысли. Искры тревоги побуждали ее останавливаться и закрывать глаза, пытаясь переварить все эти мерзкие чувства. Огорчение, раздражение, бессилие. Инид пролезла за кромку белья и провела пальцем. Уэнздей чувствовала свою влагу. Она, очевидно, была возбуждена долгое время, но тревога, неразумная, гнетущая, истязающая ее тревога побудила мышцы внизу сжаться и бедра дернуться. Она повторяла себе, как умалишенная: «Расслабься, расслабься, расслабься», потому что повода для паники не было. Инид действовала ласково и осторожно. Будто обращалась с хрупким стеклом, с самой кропотливой работой. Уэнздей сама с собой никогда так бережно не обращалась. — Уэнздей? — Инид встревоженно оторвалась от ее шеи и остановила палец. Но Уэнздей желала, чтобы та продолжила. — Все в порядке? — Почему ты спрашиваешь? — Она дернула головой, но озабоченный взгляд долго держать не могла. Голосовые связки были натянуты, как канат в точках а) и б). — Все нормально. За словами, вразрез ее желанию, мелькал прозрачный перевод. Пожалуй, у Инид были способности прочесть его. Она посмотрела на нее серьезно, уличив во лжи: — Если тебе что-то не нравится, ты должна говорить мне. — Все нормально. — Кивнула она снова. — Я просто немного нервничаю. Инид. Ее чуйка была неподвластна ее жалким отговоркам. Она была внимательной даже после всего, что было ранее. Чуткая, понимающая и безумно сообразительная. Она села на кровати и сложила руки на груди. — Итак. Что происходит? Душу терзало. Было ощущение, что из комнаты выкачивали кислород. Становилось все сложнее дышать, давление стискивало голову. Она была пристыжена. Этими глазами океанами и угрюмостью в мимике. Это неприятное чувство тянуло резину в груди. Понятно, что Инид испытывала тоже самое. Уэнздей знала, большая часть ее недовольства относилась не к ней, а к ее поступкам, но было слишком тягостно видеть такое выражение не ее лице. Мысленно Уэнздей на повторе с мольбой прокручивала: «Закрой на это глаза. Пожалуйста, продолжи». А еще: «Пожалуйста, не опять. Не с ней». «Я снова отдамся человеку, чтобы угодить». — Что? Ничего не происходит. — Она делала вид, что не понимала. Притворялась несмышленой. А вот стенки гортани набухали из-за нервов. — Но если ты устала… — Нет, нет, нет, нет, — прервала Инид ее рукой, хмурясь все сильнее. Как будто ножом разрезала усилия создать видимость порядка. Видимость уверенности и потребности ощутить ее также, как ощутила ее Инид. — Не переводи стрелки на меня, Уэнздей. Я прекрасная эмпатка и чувствую, как ты напрягаешься. — Все нормально. — Покачала головой Уэнздей. Но до нее уже дошло. До них обеих. Что момент упущен, а она не смогла солгать правдоподобно. Сердце подвергалось издевательствам тупым ножом. Издавался глухой скрежет в голове, как будто вовсе и не лезвием резали, а противоположной частью. Не жалея сил. — Уэнздей, ты повторила это уже три раза. Не делай этого со мной. Не снова. Черт бы ее побрал, но ей захотелось плакать. Онемение в горле стало хуже. Напряжение в комнате, которое ранее было теплым, возбуждающим, искрящимся, как ток, сменилось на некомфортное, острое и пугающее. Она ломала им времяпровождение, она не отдавала свою любовь Инид так, как Инид заслуживала. Уэнздей не лгала. Она хотела Инид, очень сильно хотела. Чувство вины, как удавка на шее, стягивалась с каждым вдохом все сильнее. Она закрыла лицо руками. — Я хочу этого, правда. — Но? — Тогда в палатке… — Уэнздей вздохнула, кожа стала горячее. Она все потирала пространство у уха, стараясь переключить свое внимание. — Я была в штанах и… Это произошло как-то само собой… После того разговора по телефону я ни разу не… Я… Я пыталась, но мне было не по себе. Она не хотела заканчивать эту ночь так. Она не хотела создавать проблем. Она желала начать их отношения гладко и спокойно. Чтобы ни одна ссора, если вдруг такая будет, не разделила их по-настоящему. Инид чуткая, а Уэнздей имела терпение. На самом деле они обе имели всего понемножку для здоровых отношений. Но Уэнздей тянула их на дно своими недугами. — Уэнздей, а… Когда вы с Тайлером переспали, это было по твоему согласию? — спросила тихо Инид, и руки, сцепленные на ее груди, распались. Зачем ты это спросила? В груди кто-то рылся, а она, как пугало на деревянной палке, тихо за всем наблюдала. — Да. — Ты уверена в этом? Она уверена в том, что не была готова ни к чему, что он тогда предлагал или на чем настаивал. Но это не должно влиять на нее. На них. Инид другая. Но она забывала одну вещь — сама-то она была той же. — Я этого хотела. — Кивнула она несмело. Глаза Инид, два блюдца любви и беспокойства, заботливо ее баюкали. Но при этом все равно хотелось вырвать свое сердце из груди. — Контрпродуктивно обсуждать неудачные отношения во время секса в новых. Или это тоже что-то из современных норм? Она не должна была язвить. Но Инид подошла к ее сгорбленной фигурке внутри и коснулась слишком нежно, чтобы сдерживаемые эмоции распределились равномерно. Она чувствовала раздражение, страх, вину. — Окей, спрошу прямо. Почему ты не мастурбировала? — Не хотела? Инид покачала головой разочарованно и Уэнздей захотела спрятаться. — Уэнздей, ты секунды назад сказала, что ты пыталась, и тебе было не по себе, — ответила она, устало вздохнув. Уэнздей не могла ничего сказать. Слова не шли на ум. А которые шли страшно было произносить, потому что она знала — Инид отдалится от того, что сейчас происходило. Они лягут спать все встревоженные и ментально избитые. А на утро проблем прибавится в количестве. — Котенок… Она легла обратно и сгребла ее в свои объятья. Стало легче. Она дышла ей в грудь, чувствуя голые бедра ногами. — Пожалуйста, поделись со мной, — прошептала Инид, начав перебирать ее влажные волосы. — Но если ты вообще не хочешь. Ни говорить, ни секса, то мы просто ляжем спать. Или включим что-нибудь на фон для сна. На что ты сейчас подсела? На пылесос? — Она хрипло рассмеялась, упомянув ее новую страсть, о которой можно было знать всего одной ей. Вообще Инид была виновата в том, что включала эту дребедень на фон периодически, чтобы заснуть. — Но я очень хочу, чтобы ты со мной поговорила. Уэнздей прикрыла веки. — Я чувствовала себя неправильно. И… Что-то начинало сдавливать грудь. В конце от возбуждения оставалась одна тревога. — Уэнздей, я более чем уверена то, что произошло в последний раз между вами, и то, что происходило, было не совсем с твоего согласия. — Но я чувствовала что-то приятное, — возразила она, и к ее ужасу, голос ее задрожал. — Не имеет значения, если ты отгоняла все время тревогу и просто делала то, что он тебе говорит, — ответила Инид и поцеловала ее в макушку. Что-то происходило с ее телом. С ее сердцем давно уже были неполадки. Уэнздей не могла говорить, не могла вдохнуть. Она была изнеможена всем, что чувствовала. Гвозди забивались в мозг, нещадно раскалывая череп. Лоботомия с трепанацией не стояли наравне, но ощущения оставались болезненными. Лоботомия как раз предназначалась для лечения многих психических расстройств. И оставляла много серьезных побочных эффектов, меняла личность человека… Но что, если так было бы проще? Ей хотелось разрыдаться, но слезы едва мочили глаза. Что-то посреди ее глотки все еще пыталось затолкнуть спазмы обратно. — Инид, пожалуйста, забери это, — промямлила она ей в грудь. — Я хочу, чтобы ты это сделала. Мне не нравятся эти чувства. Инид прижала ее крепче и Уэнздей желала втиснуться в нее всем своим хромым существом. Это было неправильно. Она была такой неправильной. Она изначально не заслуживала этой любви. Не следовало начинать вообще. Может она и Аддамс, но, вероятно, с браком. Может, одно из звеньев, отвечающее за любовь, которое присутствовало у каждого в ее огромной родословной, лично у нее было с дефектом? Она должна была быть одна? Как и хотела раньше. — Малыш… Все в порядке, ну, — сказала Инид, едва ее покачивая, благо кровать позволяла пружинить. — Уэнздей, я честно не знаю, как поступить в этой ситуации. Ты, наверное, находясь в таком эмоциональном… Раздрае, навряд ли можешь принимать решения. Может, когда ты начнешь ходить на терапию, обсудишь это… Она почувствовала, как цепи на ее шее, тяжелые и чугунные, прокрутились пару раз и едва дотянулись до противоположных концов, чтобы повесить у груди увесистый замок. Боль, непонимание, несправедливость, все горячей магмой двинулось от горла вниз, ко дну ее желудка. Ей нужен был свежий воздух. На дрожащих руках она выпуталась из объятий Инид и, продолжая трястись всем телом, вонзая зубы в губы, встала с кровати. Инид подскочила следом. — Уэнздей? Ты куда? — Хочу побыть одна. Она схватила свои шорты и, еле попав в штанины, натянула их до талии. — Ты никуда не пойдешь в таком состоянии! — запротестовала Инид, надев трусы. Первое, что попалось под руку. Уэнздей всю трясло. Распирало от плотной густой безысходности. Состояние загнанности делало ее раздражительной, наэлектризованной. Эти эмоции сохранялись внутри натянутой оболочки, но их стало слишком много, когда Инид схватила ее за запястье. — Я теперь недееспособная, по-твоему?! — выкрикнула Уэнздей, вырывая свою руку. Ярость покалывала ее десна, а терзающее отчаяние литрами заполняло организм, не оставляя шанса образумиться. Брови Инид подлетели, рот приоткрылся, Она потерянно прижала свою ладонь к груди, не веря в то, что видела. — Я нормальная! Нормальная! Из горла вырвалось долгожданное рыдание. Губы задрожали, но она вцепилась пальцами в бинт на руке и постаралась его снять. Но лишь затянула узел потуже. Боль стала сильнее, когда она попыталась его просто стянуть вниз, к запястью, задевая ногтями раны. — Прекрати! Голос Инид прорывался к ней, как сквозь толщу воды. Как будто она сидела в изоляторе за толстыми стенами. Она смутно осознавала, что Инид плакала тоже, но ей было все равно. Мысли в голове путались в клубок, сердце качало кровь так усердно, что если замедлится, Уэнздей рухнет на пол. Она почувствовала руки на своем теле и дернулась, чтобы оттолкнуть. Но Инид держала крепко, и тогда она, воя, как собака, повисла на ее шее. Инид гладила ее по голове, потирала защитно затылок и повторяла «все хорошо» как заевшая пластинка, попутно всхлипывая ей в ухо. — Я не должна была тебе указывать. Понимаю, как это может перекрывать воздух. Но не поступай так со мной. Давай просто немного успокоимся, — пробормотала Инид влажным голосом, когда рыдания Уэнздей перестали так сильно сотрясать грудь. — Я просто хотела, чтобы все закончилось. — Она шмыгнула носом и подрагивающими руками вытерла глаза, продолжая цепляться за Инид. — И потом… Я не знала, как по-другому заставить его вести себя со мной хорошо. Он постоянно злился из-за того, что мы не спали. А я просто хотела… Я просто хотела чувствовать себя в безопасности. Чтобы… Чтобы хоть кто-нибудь в мире, кроме родителей, полюбил меня… Ее речь приглушалась кожей Инид и была прерывистой из-за слез, что делали из нее маленького ребенка. Взрыв постепенно отпускал, и осознание того, что она сорвалась на Инид, как каменная плита, придавливало сердце и легкие к позвоночнику. Еще немного, и натянутая на бусинах кожа порвется от натяжения. — Я отдам тебе все свою любовь, Уэнздей. Будь уверена. — Инид побудила ее оторваться от плеча и посмотрела в глаза серьезно. Ее ресницы слиплись, нос покраснел. Положив руки на щеки, она нахмурилась. — Я не он. Я никогда ничего не заставлю делать тебя против своей воли. Меня не надо ублажать. Не надо прогибаться под меня, чтобы добиться любви, Уэнздей. Запомни это раз и навсегда. Они постояли, прижимаясь лбами друг к другу, какое-то время. А потом Инид спросила: — Хочешь вернуться в постель? Она не знала, как поступить. В ее голове неразбериха. Она окончательно ломалась на части, захлебывалась в прошлом, не имея возможности выбраться. Мысль о кровати не привлекала. Слишком душно, хотелось уйти. Она покачала головой и опустила глаза в пол, позволяя Инид играть с ее волосами у затылка. — Тогда прогуляемся? На улице было спокойно. Небо над их головами затянулось слишком безмятежное. Казалось, ночью планета жила по-другому. Она была умиротворена, особенно в таких окрестностях, как эти. Инид разложила покрывало, которое Уэнздей наспех вытащила из шкафа. Она сначала присела и наблюдала за ней горящими глазами волчицы, но потом легла и посмотрела на звезды. Ночной воздух омывал тело. Уэнздей, чувствуя в этом острую потребность, сбросила обувь и босыми ногами встала на холодную, слегка влажноватую траву. Гром внутри нее затих, дождь прекратился тоже, и теперь свежая улица пахла озоном и прохладой. Она прошлась вдоль нескольких надгробий, вяло провожая подушечками пальцев холодный камень. Луна сияла ярко, но не ярче слез, застывших в голубых испуганных глазах. Когда ее рука остановилась на родственнике, которого она помнила лишь смутно, она провела ладонями по надгробью, разводя их в стороны. В носу защипало, и она обессиленно заплакала, стараясь быть тише. Тыльная сторона ладони терла глаза, пока вторая старалась удержать ее тело за камень. Она не заслуживала ее. Она ее сломает также как сломала себя. — Уэнздей. Уэнздей ощутила на своей лопатке заботливую руку Инид, но стояла, размазывая слезы по лицу. — Мне так… мне так жаль. — Пойдем. Они легли на покрывало и обнялись. Хотя Уэнздей действовала неуверенно и осторожно, думая, что Инид больше не хотела к ней прикасаться. Холодная земля сквозь плотное покрывало, которым она обычно застилала кровать, проклевывалось понемногу, но холод ее успокаивал. Рядом кто-то лазил и шелестел тонкой травой, а со стороны леса изредка переговаривались ночные птицы. — Не делай так больше, Уэнздей, — сказала Инид обессиленно. — Ты меня напугала. Я понимаю, почему ты так отреагировала. Похоже, в тебе творится слишком много. Больше, чем ты можешь мне объяснить. — Она продолжала ее гладить по голове, и Уэнздей тоже не могла держать свои руки в покое и большим пальцем потирала ее шею примерно под ухом. — Но мы вроде как выяснили, что с моей вспыльчивостью и твоей упрямством нам необходимо как минимум посидеть в тишине. Ты совершенно нормальный человек. Просто у тебя сложный период. И не смей это отрицать. — Она вздохнула, собираясь с мыслями. Сердце Уэнздей ныло. — Но ты делаешь мне больно. Я не имею права вот так контролировать тебя или сковывать… Я просто хотела как лучше. От тонкого дуновения ветра у Уэнздей пошли мурашки по спине, но это бодрило. — Я не знаю, что со мной происходит. — Она тихо наблюдала за тем, как Инид сглатывала, или за тем, как поднималась и опускалась ее грудь от дыхания. — Но я не хочу делать тебе больно, не хочу потерять. Она прижалась к ее ключицам лбом и закрыла глаза. Потому что эгоистично сцепила за зубами, возможно, самую здравую мысль: «Может нам не стоило сходиться?», «Не сейчас». — Ты ее получишь, Уэнздей. У тебя отличная группа поддержки. — Уэнздей почувствовала поцелуй на макушке. — Просто… Может нам не следует спешить? Мы можем делать все остальное. Теперь мы знаем, что наши чувства взаимны. Так ли важен секс? Можно и потерпеть. — В том то и дело, — прошептала Уэнздей. Стенки горла снова посетил спазм, и ее так это уже достало. — Я чувствую, как будто это мне необходимо. Я не могу это объяснить, словно мой словарный запас медленно сжигается, как только подхожу к этой теме. Мне хочется, чтобы ты меня полюбила этим образом. Я хочу, чтобы мы были близки. Я действительно очень этого хочу. Может, когда я это преодолею, мне станет легче? Я будто не могу почувствовать себя полноценно. Мне это важно, понимаешь? Но… Я могу понять и тебя. Я… — Она тяжело вздохнула и прокашлялась, чтобы снова не заплакать. — Я не стабильна. На удивление, дышать стало проще, как будто кто-то ослабил цепи на шее. А возможно, они ослабли настолько, что удерживались на месте просто потому, что Уэнздей их не спешила распутывать вручную. Инид своими милыми действиями затекала к ней под кожу, заменяла своей любовью спиной мозг, а грязная жижа, отравляющая ее душу, медленно отправлялась в утиль. — Как насчет того, чтобы снять майки? — спросила внезапно Инид. — Это тоже близость. Больше, чем мы дарили друг другу в дружбе. Но и не секс. Мы можем просто поспать в одних трусах под пододеяльником. Нам всегда было комфортно спать вместе. Просто я думаю, если мы совместим это, ты создашь себе новую ассоциацию? Поймешь, что когда ты голая рядом со мной, то не становишься уязвимой. А я не сделаю тебе ничего плохого. Может причиню нежность и заботу. — Инид улыбнулась, когда Уэнздей подняла на нее свои заинтересованные глаза. — Накажу любовью. — Инид сердечно потерлась о ее нос своим. — Звучит неплохо. Итак, ее тело клонилось к горизонту гораздо сильнее, чем во все дни до этого. Было что-то похожее, когда она выпила слишком много, но сейчас ей не нужно было вставать, чтобы понять это. — Будем смотреть? Или как в душе? — спросила с весельем в голосе, но уже совсем устало Инид. Они сидели друг напротив друга на кровати и пялились со смущенным выражением лиц. Время уже перевалило за два часа ночи. Прошлую ночь они спали мало, а Уэнздей еще меньше. Руки Инид, как физическое воплощение слова нежность. Ласкали ее лицо, заставляя кожу покалывать от удовольствия. Она ластилась к ней и целовала ладонь, выбивая улыбку и слова о щекотке. — Я бы… Если как в душе, нам усиленно придется контролировать взгляд, а если утром нечаянно наткнемся… — Уэнздей запнулась и закрыла глаза. Она хотела объяснить свою точку зрения, но, наверное, это было плохой идеей. Инид зачесывала ее волосы за уши, и это было сказкой. — Мне кажется, я потеряла дар к осмыслению. Я бы хотела тебя видеть, вот что я хотела сказать. — Ну, ты меня уже видела, а я не против уже была тогда на пруду. — Улыбнулась Инид. — Можно я сниму с тебя, а потом ты с меня? Уэнздей уже давно теребила концы ее майки и обхватывала талию. Они обе хотели подарить друг другу комфорт и высказать привязанность. Срыв Уэнздей стал неприятным для них. Он ранил, но нужно было идти дальше. Уэнздей кивнула и потянулась за поцелуем, перемещаясь с теплых глаз Инид на ее губы. Они поцеловались и разорвали поцелуй, когда Инид потянула ее футболку вверх. Спереди она ощутила непривычную пустоту. Потому, что была не одна, у этого действия была свидетельница. Инид выпутала из горлышка футболки до конца ее длинные волосы и повесила вещь на спинку кровати. Щеки стали покалывать, а мурашки прошлись по каждому голому участку ее тела. Инид бросала смущенные взгляды ниже, покрывалась краской, но уверенно протянула свои ладони к ладоням Уэнздей, чтобы зацепить их за свою майку. И вот они разделись. В ребра Уэнздей вплеталась лоза, степенно, но твердо. Она расправляла листья, щекоча ее горячее сердце. Ей показалось, что у нее самой покраснели кончики ушей, как у Пагсли, потому что, когда ее лицо немело, таким образом, уши перетягивали на себя часть краски. Инид бережно положила ладони на ее грудную клетку, цепляясь пальцами за ключицы. Уэнздей отбивала мысли о худобе, форме и размере своей груди, чтобы получить то, что Инид искренне пыталась ей дать. Осквернять и относиться несерьезно к ее подношению — эгоистично. — Можно? — спросила Инид. — Да, — ответила Уэнздей, принимая ее невесомое поглаживание пальцами у ключиц. — А мне? — Конечно. Щекотка возбуждения прокатывалась по их изгибам и оседала, как пыльца, но это чувство было глубже. Из-за того, что она знала, что дальше дело не зайдет, она ощутила себя в большей безопасности, и часть ее по этому поводу раздражалась. Но она принимала ладони на шее, деликатные и нетребовательные. Принимала, как собственная грудная клетка расширялась, когда Инид спускалась ниже, чтобы любовно очертить грудь, а потом прикоснуться к ребрам. Ее руки проделывали тоже самое и блеск в смущенных глазах, щепотка искр на дне желудка, и зарумяненные скулы закрепились долгим чувственным поцелуем и лбами, прижатыми друг к другу. — Спать? — спросила шепотом Инид, оставив свои руки на ее спине. Уэнздей закивала. Она наблюдала за серебристой полоской лунного света, заливающей ее деревянный пол, когда Инид, хитро улыбаясь, включила в телефоне звук пылесоса. И Уэнздей, как по команде, зевнула. Проделки Дьявола. — Побыть для тебя большой ложкой? Вместо того, чтобы съязвить, что эти термины с ложками ее раздражали, Уэнздей легла боком, лицом к своему рабочему столу. Чувствовать теплую грудь Инид спиной означало держать в руках доверие и отвечать ей тем же. Она не думала, что могло быть лучше. Именно в этот момент. Если представить, что она не кричала на Инид, не заставляла ее волноваться, не страдала перепадами настроения. На данный момент была лишь тишина, луна и Инид, оберегающая ее душу и тело. — Так непривычно на большой кровати… — Я тебя люблю, — перебила Уэнздей, сжав руку на своей обнаженной талии. — Я тебя тоже. Мы со всем справимся, котенок. Вот увидишь.