Манипуляции

Утро в доме Аддамсов было могильно тихим, словно стены поместья перетягивали на себя покой кладбища, как стеганное одеяло. Ни единой машины, ни пьяной компании, возвращающейся под утро после вечеринки. Только пение птиц, доносящееся из леса или ветки близрастущего дерева. Кожа под рукой была теплой и бархатной. Большой палец кружил по выступающему ребру, а взгляд со стеснением изучал при утреннем свете, ласкающем ее спину, участки тела, которые были доступны. Кости будто раздробили, а они песком ссыпались в кровать. Если бы такое замечание было дано после полнолуния, навряд ли оно расценивалось как что-то хорошее. Но на данный момент это ни что иное, как описание расслабленности. Комната напитывалась теплом по мере того, как разогревалось летнее солнце. Был момент тишины и блаженства. Глаза сладко слипались, стоило только их распахнуть и хоть немного попытаться дрейфовать между сном и реальностью. Это похоже было на горячую ванну после обращения. Она приятно пахла пеной для ванн с арбузом, расслабляла вставшие на место косточки и напряженные мышцы, как хороший массаж. Изнеможенное бескостное тело тянуло в марево сна, как по щелчку пальцев из-за температуры воды. От воспоминаний о прошлой ночи щеки горели от стыда и смущения. Она чувствовала неприятный осадок из-за стеснительности, но, наверное, это было естественным чувством после первой ночи с любимой. После первого раза с другим человеком. Голова покоилась на груди. Хотелось прижать ближе, накрыть, поглотить целиком. Ее кожа такая горячая и мягкая. В краткие мгновенья пробуждения в венах горело желание трогать, гладить, пробовать, нюхать. Было так замечательно прижиматься к Уэнздей, что скулеж дребезжал за закрытыми зубами, как форточка в старом доме в метель. Инид слышала шепот на разных языках даже сейчас, будто это голоса, приходящие в усталый мозг перед сном. Пришедшие кадры о пальцах, тесно сжатых, о пульсации и выпущенных звуках заставляли мысленно стонать от смущения. Губы на шее, сбившееся дыхание, потемневшее выражение лица, кричащее о слове «похоть» при каждом взгляде на него… Грудь Уэнздей вздымалась из-за вздохов, и сердце пребывало в состоянии покоя. Инид нежно поцеловала ее в кожу ниже ключиц. Прикосновение губ без звука и легкое, как перышко. Акт любви и привязанности. Мысли о порезах и дрожащем, срывающимся голосе, как стеклянная крошка, царапали затылок. Сердце желало покоя и стремилось к нему, а размышления о трудностях пугали в первую очередь пытающееся остепениться чувство счастья. И от этого тоже хотелось скулить. Она осторожно устроилась поудобнее, обещая, что подарит своей малышке столько любви, сколько она сама не надеялась в себе отыскать. Но отыщет ради них обеих.

***

Ванная комната Уэнздей находилась практически напротив двери в ее личную комнату. В коричневых, темно-серых тонах, поддерживающих расцветку их огромного готического дома. Вообще, она ожидала, что все в их доме будет либо полностью черным, либо черным и вычурным, с огромными люстрами и канделябрами на столах. Хотя что-то викторианское присутствовало на каждом шагу, все оказалось гораздо проще в реальности. Да, минималистичным дом назвать точно нельзя, также как и особняком аристократов, но уютно и довольно… тепло. Как дома, которого у нее не было. Там, где было бы спокойно даже сидеть под комнатой, где слышны взрывы, а с потолка сыпалась штукатурка. Уэнздей сидела на краю ванной и терпела ее руки на лице, бережно размазывающие по нему маску, пахнущую непонятной косметической бурдой. Навряд ли кто-то из них внезапно пожелал начать вести уход за своей кожей, но эти минуты близости были необходимы, как воздух. Иногда слова действительно могли остаться в стороне. Повязка с розовыми ушками, как у мышки, на Уэнздей сидела просто очаровательно, если бы Инид кто-то задал такой вопрос. В купе с хмурой мордашкой это воспоминание, которое она хотела бы запечатлеть телефоном. Но наверняка такой подход к делу не вызовет положительной реакции. — Они же уже знают про твои… самоповреждения… Инид убрала чистым пальцем часть маски, что попала на губы Уэнздей, и залезла в баночку, чтобы взять немного еще. — Я говорила, что не делала этого давно. Поза Уэнздей напряженная, словно она проглотила волшебную пилюлю. Губы поджаты, а взгляд избегающий. Если бы Инид не знала Уэнздей лучше, она бы решила, что та обдумывала что-то вроде задачки. Но она даже по взмаху ресниц могла понять, что ей стыдно. Ощутив рвущуюся наружу потребность, Инид оставила поцелуй на лбу, пока еще не покрытом белой массой. Уэнздей слабо улыбнулась. — Знаешь… Методичная работа возобновилась. Инид покрыла маской лоб, нос, кожу над губой, наслаждаясь теплыми руками на своей талии. — … в таких делах нет гарантии. Нужно время, силы… Уэнздей скривилась, как младенец с ложкой мясного пюре во рту. Инид издала бы смешок, но все в желудке сжалось. Кто сказал, что она не отступит? Под гнетом вины, чувства страха быть осмеянной и униженной… Доверие к Уэнздей было безграничным и искренним, но Инид начала осознавать, что она не в фантазиях, а Уэнздей просто человек, который может бояться. — Я… Я не хочу, — ответила Уэнздей. Легкие расширились при вдохе, но она прервалась, усмиряя его. Она не хотела показывать, что разочаровалась, что устала, что ей было больно это слышать. — … но я сделаю. Просто не хочу, Mi amor. Маска, смытая с пальцев, утекала в слив, а Инид, наконец, вздохнула. Принимаясь вычищать из-под ногтей белую массу она оглянулась с мягкой улыбкой: — Что мне для тебя сделать? Иногда надоедало предлагать свою помощь, уточнять сказанные слова, лезть в голову другого человека. Ты чувствуешь, словно находишься в напряжении постоянно. Когда Уэнздей так неловко пожимала плечами, в тишине можно было почувствовать невысказанные слова, но не всегда предположения оказывались верными. Инид не могла выпытывать информацию каждый раз. Она подошла ближе и встала на коврик между бедер Уэнздей, отмечая ступнями в тонких носках контраст холодной плитки и мягкого материала. Руки с покоцанным черным лаком на ноготках скользнули на талию. Обхватив затылок, нежно, как будто хотела передать все, что сейчас чувствовало ее сердце, Инид заставила Уэнздей держать свои карие глаза не отведенными. — Используй свои слова, Уэнздей, — сказала она. Какое-то мгновение Уэнздей раздумывала. Ее черные, слегка расширенные зрачки бегали по пространству рядом, обводили лицо Инид и устанавливали долгий зрительный контакт. Уэнздей хотела передать все взглядом, но Инид ей не позволит на этот раз. Смущенно, но с долей раздражения Уэнздей выдохнула: — Просто делай то, что ты делаешь. — Это не тот ответ, который я хочу. Надутые губы Уэнздей умиляли почти всегда. Но тот процент, который носил название «почти» подтвердил свое существование прямо сейчас. Инид ждала ответа, и она его получит. Она взяла руки Уэнздей в свои и оставила на каждом пальчике преданный поцелуй. Когда она подняла взгляд, карие поблескивали, и поза, что казалась каменной, чуть согнулась, чтобы спрятать смущение в ладонях. Но ладони были в заложниках. Закрыв глаза на наличие маски на коже, Уэнздей подтянула к себе одну руку и поцеловала тыльную сторону ладони Инид, оставив белые следы в двух местах. Мурашки разбежались по рукам врассыпную. — Ты мне нужна. Твое присутствие, забота и вся эта… утешительная чушь, — проворчала тихо Уэнздей. — Мои объятия, слова? — Да. — Может, немного моих поцелуев? — Инид нежно улыбнулась. — Да… — Хочешь, чтобы я звала тебя шепотом своей большой девочкой, которая со всем справится и расчесывать твои волосы пальцами? — Инид… Щеки Уэнздей под тонким слоем маски наверняка порозовели. Инид, продолжая хранить в своей улыбки немного озорства, взглянула на кончики симпатичных ушек. Может, она и придумала, но, похоже, они немного изменили свой цвет.

***

На столе предметы были выровнены по линейке. От папок и листов до кружки с надписью «мама #1» и мобильным телефоном в чехле-книжечке. Взгляд Уэнздей мысленно чертил линии между канцелярией и статуэтками, привезенными из отпуска в Египте. Ее уши были далеко от слов, которые выходили изо рта женщины с черными прямыми волосами до плеч. Уэнздей подмечала детали, скользя по комнате и психотерапевтке-мамочке, вместо того, чтобы уделять ей внимание. Ее улыбка была дружелюбной, но действительно дружелюбной-дружелюбной. Инид бы назвала ее милашкой. В кабинете миссис Мортон было лучше, чем в кабинете Кинботт, но все еще паршиво, пастельно и мягко. Цветы в горшках без малейшего намека на сухость или болезни, диван, на котором сидела Уэнздей. Кресло напротив и стол с вазочкой и разноцветными леденцами. Несмотря на все стоически пройденные унизительные этапы, которые привели ее в этот кабинет, Уэнздей ощущала себя капризной. Хотелось огрызаться, сказать какие-нибудь обидные слова даже самым близким людям. Хотелось схватиться обеими руками в косяк двери и кричать, что она никуда не пойдет. Миссис Мортон была не первой специалисткой за пару недель. Объективно говоря, предыдущие не были откровенно плохими, но Уэнздей считала их всех идиотами. Два из них были такими воздушными, складывалось впечатление, что вместо теплых мозгов в их черепушке вата, а завтракают они косяком и кофе в бумажных экологичных стаканчиках. «Все, что тебе нужно, — это любовь». Уэнздей мутило от одного только вида рыжей бороды у мужчины, кто был вторым, и мечтательного взгляда женщины с мелированием, которая была третьей и поглаживала фигурки фарфоровых слоников на своем столе. А еще запах. Запах благовоний у той женщины в кабинете невозможно будет выветрить, открой она нараспашку окна до следующего лета. Если бы синтепон в ее голове имел способность мыслить самостоятельно, она бы узнала, что дым от благовоний ничем не отли… — …блондинка. Уэнздей моргнула. Ее внимание незамедлительно вернулось в реальность, и глаза, сосредоточенные на рте миссис Мортон, поднялись выше, на карие глаза, подведенные коричневой подводкой. — Прошу прощения? Уэнздей приподняла бровь, чувствуя себя готовой защищаться и нападать. Как будто кто-то позарился на ею оберегаемое всеми силами до последнего вздоха, ее сокровище. Металлический каркас, которым казались свои собственные кости, будто стал нагреваться и расти, натягивая мышцы сильнее. Кулаки сжались. — Блондинка, которая с тобой приходит, — объяснила с мягкой улыбкой миссис Мортон. — Она твоя подруга? — Она моя девушка. Уэнздей приподняла подбородок. Слова четко отскакивали от зубов, будто одной фразой она намеревалась свалить женщину наповал. Во рту покалывало, как от разбавленного яда, чем-то напоминающим шипучку в конфетах и ощущение горячего чая на языке после блюда с черным перцем. Женщина понимающе кивнула, перелистнув страницу записной книжки большим пальцем. — Отношения с самим собой и отношения с другими людьми в твоей жизни могут быть взаимосвязаны, Уэнздей. Когда мы говорим о чьих-то взаимоотношениях на сеансе терапии, часто бывает полезно изучить динамику этих отношений. — У нас все в порядке. Она… — Уэнздей пожевала губу, но потом разжала зубы, стараясь внешне никак не реагировать. Здесь она под прицелом, здесь пытаются читать ее, размазать по стеклышку и рассмотреть поближе через линзы. Зная на что она шла, и зная, что ей это необходимо, Уэнздей все равно отказывалась быть уязвимой настолько, насколько ей некомфортно. Ей в принципе некомфортна идея всея происходящего. Но Инид будила в ней самое трепетное, самое красивое, теплое и обезоруживающее. И говорить о ней так, как она хотела, так, как она заслуживала — потерять бдительность. — Незаменима. Миссис Мортон усмехнулась. По-доброму снова. Уэнздей будто глотала что-то горькое. — Тем более. Будет приятно выразить признательность, как считаешь? Иногда между тяжелыми темами нужно озвучивать вещи, события или отношения, которые здесь и сейчас делают тебя счастливым. — Женщина незаметно облизнула нижнюю губу, но взгляд Уэнздей за это зацепился. Она почувствовала вкус терракотовой помады на зубах и языке. — Как давно вы вместе? Вопросы были общими, глаза Уэнздей снова скучающими, пока миссис Мортон, она же Офелия, не спросила, не проходили ли их отношения через какие-либо сложные этапы в последнее время. Держать лицо сложнее, когда сердце стучало в ушах при воспоминаниях о ее последнем срыве. В целом, все время, что она провела с Инид либо с Тайлером, что-то происходило. При воспоминании о бывшем хотелось скорчиться и имитировать дрожь отвращения. Скорее, отголосок скрытой обиды, если доверять словам специалиста. Она много раз отслеживала время от начала главы «Невермор» до этапа, когда ее первые отношения закончились и фокус сместился на белокурую Афродиту. Год прошел так сумбурно, так непонятно, неприятно и, наоборот, весело, временами легко и свободно, что даже ее сердце чувствовало искреннее удовольствие. И вся эта суматоха так или иначе балансировала между Инид и Тайлером. Уэнздей поняла, что даже тогда, когда она встречалась с парнем, а к Инид своих чувств не понимала, у них с ней были своеобразные романтические отношения. Мелкие ссоры, подарки, теплые щеки… — У нас было… неустойчивое время. И эмоциональный… срыв с моей стороны. Но я принесла свои извинения. Я поняла почему повела себя неадекватно. — Что произошло? — спросила миссис Мортон. — Я не буду об этом говорить. Этого больше не случалось. Женщина снова кивнула, не совсем удовлетворенная ответом. Но, как полагается профессионалу, делала то, что нужно. Пыталась вытянуть информацию, завернув слова в другой фантик. — Я рада, что это было единожды. И совершенно нормально, что ты не хочешь об этом говорить. Ты не обязана говорить о том, что заставляет чувствовать себя некомфортно. Могу ли я просить тебя об Инид и этой ситуации? Я имею ввиду, не вдаваясь в подробности конфликта. Уэнздей неохотно кивнула. — Смогла ли она объяснить, какие чувства вызвал у нее этот эпизод? — Частично. — Частично? Уэнздей отвела глаза и посмотрела на зеленые листья, покрытые полоской тени и света из-за жалюзи на окне. — Она сказала, что она была напугана и что ей было больно. — Как ты думаешь, она смогла справиться с этим? Открыв рот и подобравшись, она хотела произнести уверенное да, но что-то ее заставило медлить. Руки, лежащие на коленях, она сложила на груди и почти дернулась, поняв, что защищается. — Я думаю, да… У нас больше не было конфликтов. — Отсутствие конфликтов это определенно положительный признак. Но будет полезно спросить, все ли у Инид в порядке. Ты сказала, что она была напугана и ранена твоим поведением. Чувствовать такое из-за человека, который тебе небезразличен, может быть довольно… Это может оставить следы. Особенно если в ее прошлом были похожие эпизоды или какое-либо жестокое обращение. Ты понимаешь, что я хочу сказать? Уэнздей была уверена, что у Инид все в порядке. Она извинилась, она поняла, что чувствовала Инид в тот момент. Ту ночь они задвинули куда-то под кровать и забыли. Честно говоря, она вообще не думала что что-то может быть спрятано за словами где-то глубоко в светлой голове. Та сама постоянно повторяла, что нужно говорить. За какую-то минуту Уэнздей смогла прийти к заключению, что Инид тоже могла что-то скрывать, боясь быть отвергнутой или не понятой. И тогда к ее лицу прилила краска от стыда. — Я должна спросить ее о том, что она чувствует, — ответила она. — Отлично, Уэнздей. — Миссис Мортон закрыла свою голубую записную книжку с резинкой-закладкой, что означало конец сеанса. — Конфликты нужно осмыслять и работать над тем, чтобы избежать повторения подобного в будущем. Так как Инид сейчас часть твоей жизни, ее настроение, даже не проговоренные обиды могут напрямую влиять на ваши отношения и в особенности на тебя саму. Говорить важно. Уточнять нужно. Я уверена, ей будет ценно твое внимание о ее чувствах.

***

Когда они вышли из здания, солнце слепило глаза. Жара была противной. Если прогуляться под палящим солнцем минут двадцать, то ощущение стянутости на коже превратится вечером в ожоги. Инид говорила, что она преувеличивала, и немного прогулки не сделает из нее сосиску на гриле. Может быть, разгуливающая рядом пляжная девчонка была горячей во всех смыслах слова, со всеми ее цветными маечками, рваными шортами и браслетами, которые оставят после себя белые пятна на запястье из-за отсутствия загара, но Уэнздей предпочитала следовать по ее пятам в тени. Где-нибудь в лесу и прохладе. Если она может терпеть погоду, это не значит, что терпеть надо. Если бы у нее такое отношение было к другим вещам. Невзирая на ворчливость, отметку на переносице от очков и желание снять шифоновую блузку с длинными рукавами, Уэнздей не могла сопротивляться нужде побаловать свою девушку. Ларч вынужден ждать в машине на парковочном месте под солнцем. Но мог ли он потеть? Поэтому Уэнздей взяла себя в руки, а потом Инид под локоть и позволила себя увести по выученным Инид маршрутам. Некоторые места в окрестностях, особенно на улочках с непохожими друг на друга домиками, были абсолютно зелеными. Пышные деревья у дороги, лохматая травка у обочины, при виде которой у педантичного жителя какого-нибудь Чикаго высота чуть больше трех дюймов вызовет сердечный приступ. Городок, который ближе всего находился от поместья Аддамс, имел много красивых для прогулки мест, но Уэнздей считала, что холодная осень, голые, почти черные от дождя ветки и осыпавшаяся листва намного лучше. Желто-оранжево-красные шапки деревьев в канун Хэллоуина слишком банальны для упоминания. В самом празднике был свой отдельный ведьминский шарм. У Инид с первых дней появилась великая идея фикс обойти все закусочные в округе. Что невозможно по многим причинам. Но это не мешало ей таскать Уэнздей по самым ближайшим точкам или просить Ларча завести их в одно из заведений перед сеансом у миссис Мортон. Поэтому они часто покидали особняк раньше положенного. Так, пару дней назад они оказались в округе Салем, недалеко от границы со штатом Делавэр. Инид была крайне любознательной и жаждущей чего-то нового, что иногда вызывало головную боль. Совсем крохотную. В Нью Джерси она пыталась взять каждую возможность за хвост, как будто ее в любой момент могли ежесекундно отослать обратно в Лос-Анджелес. Закусочная Salem Oak Diner — одна из лучших закусочных в Нью Джерси. И как гласило в статьях Инид: если вы искали ретро стиль и желали перенестись в золотую эру 50х, то вы в правильном месте. Инид сказала, что хотела сюда попасть, потому что закусочная напоминала закусочную из одной компьютерной игры, которую Уэнздей, хотела она или нет, обязана была пройти в ближайшее время вместе с ней. Время здесь будто бы остановилось. Уэнздей не удивилась бы, если одна и та же закусочная работала между несколькими мирами, а мужчина, вышедший из уборной в шортах в клетку, длинных носках с узорам и однотонной рубашке с короткими рукавами, не просто предпочитает стиль лихой эпохи, а нечаянно вышел не в тот век. Огромные порции еды, мини-музыкальные автоматы. Инид хотела успеть как можно больше, пока ее мать была, похоже, в хорошем расположении духа и позволяла оставаться своей дочери подольше. К неудовольствию Уэнздей наверняка в чудесной головушке Инид уже зрел многоступенчатый план по унижению перед родителями. Но разве что-то остановит Аддамсов в делах, которые напрямую касаются их любви? Особенно не тогда, когда они все вместе. Если чары дипломатичной Мортиши и страстная натура защитника отца не сработает, можно будет перейти к тяжелой артиллерии в виде Эсмеральды с пыльными полками книг о колдовстве, стоящими рядом с книгами вроде «сотня блюд из макарон». Купив Инид клубничное мороженное с шоколадным сиропом и посыпкой, а себе шоколадный трюфель с соленой карамелью, Уэнздей не долго сопротивлялась сладким губам, к которым на пару мгновений прилипла посыпка. Повернув Инид к себе за щеку, она оставила быстрый поцелуй, после чего с маленькой смущенной улыбкой, держа Инид за руку, продолжила путь. Слушая нескончаемые идеи «что можно посетить в штате», Уэнздей раздумывала ограничить Инид доступ в интернет. Бесплатный личный водитель для Инид открывал много возможностей, и время в дороге ее ничуть не страшило. Уэнздей ворчала больше всего из-за того, что не могла целовать Инид так, как хотела, при свидетеле. Все же здесь она отличалась от родителей. У нее было чувство приличия в таких делах. (Или она боялась погрязнуть в объятьях своей возлюбленной, как обычно это делали Мортиша и Гомес, потому что сдерживать вздохи и руки, притягивающиеся к телу Инид — непосильная задача). От разнообразных цветных тканей рябило в глазах. Бесконечная музыка, в каждом магазине разная, действовала на нервы. Для Инид поход по магазинам был развлечением, это было понятно еще с Невермора. Уэнздей испытывала только усталость, отсутствие интереса и желание вырубить электроэнергию во всем торговом центре, пока Инид красовалась в примерочной перед зеркалом. Но все терпелось ради нее. А еще звука, резко отодвигающейся в сторону шторки и игривого голоса, произносящего «Ну, как я выгляжу?». Чем откровенней наряды, тем веселее. Так негласно решили они обе. Но, к сожалению, в этот раз она оказалась в этом людском муравейнике из-за себя. Тема, связанная с водой, последние пару дней поднималась часто. Инид, как существо, любящее жару, лето, воду, яркие впечатления от аттракционов или пикника на природе, хотела загорать и купаться. Уэнздей, напротив, предпочитала место на берегу с книжкой в руках, хмуриться визгам со стороны воды, где резвились братья с ее девушкой, и менять позы из-за затекших конечностей. Но воспоминания о походе, ночной глади воды под звездами, Инид топлес и жаре в груди заставляли Уэнздей хотеть все это повторить наедине, где им никто не помешает. Например, в полночь у воды в лесу, рядом с их особняком. В этот раз ее руки без препятствий скользнут выше живота или найдут свое место под мокрыми от воды купальными трусиками. Она смотрела на себя в зеркало и не могла понять, что она видела. С Инид под боком, которая осыпала ее комплиментами, она стала чувствовать себя лучше, но все равно не могла воспринимать себя как раньше. Не могла не опираться на фразы в голове, что раньше принадлежали другому человеку. — Можно посмотреть? Раздался голос Инид, находящейся за шторкой. — Как хочешь. На Уэнздей был обычный черный раздельный купальник. Она подумала, что если выберет слитный, то это навлечет на Инид мысли, будто бы она хотела скрыться. Увы, это не означало, что ей будет комфортно в купальнике в принципе, если она сделает вид, что ее не трогает ее тело. Инид заползла в примерочную, предварительно убедившись, что никаких щелей между шторкой и кабинкой нет. Когда она повернулась и посмотрела на Уэнздей, то сразу же задрожала на месте с широкой улыбкой и стеснительным румянцем. — Ты выглядишь прекрасно! Ты, в принципе, выглядишь в любом комплекте одежды прекрасно, даже в этих старомодных платьях… — Инид запнулась с неестественной улыбкой. — Я имею ввиду, у тебя просто свой обаятельный винтажный стиль! Тебе нравится? Мне нравится! Уэнздей с неохотой посмотрела на себя снова. Присутствие Инид позади как будто навевало на спину холод, а ее голубые глаза, направленные на отражение Уэнздей в зеркале, заставляли замереть от дискомфорта. Быть уязвимой под одеялом не так страшно, не так сводило желудок. — Не знаю. Два уцененные куска ткани, вероятно, которые расползутся на мне, как только я войду в воду, — угрюмо пробормотала Уэнздей. Превращать неловкость в раздражение всегда получалось хорошо. — Хей, хей. Котенок, что с настроением? — Инид взяла Уэнздей за плечи и утешительно потерла. — Мы можем посмотреть что-нибудь в интернете. Я видела такие хорошенькие готические купальники! Например, есть много в стиле летучих мышей. Я не знаю, как это объяснить, но могу показать. А еще есть слитные, где ткань посередине имитирует паути… Пока Инид болтала, Уэнздей скрупулезно осматривала свое тело, которое из-за яркого освещения казалось еще более бледным и исхудалым, как у больной кобылы, у которой ребра намеревались проткнуть плоть. Слова доносились как будто из-за закрытой двери и так, словно Инид разговаривала вовсе не с ней, а с кем-то другим, а Уэнздей незаконно притаилась в чужом доме и слышала пожелания доброй ночи, наблюдая за тенью ног, виднеющейся сквозь щель под дверью. Мнение Уэнздей о себе было в той стадии, когда ее привлекательность зависела от гормонов, расположения духа, девушек, которые мелькали в сериалах Инид… — Я хочу вернуться домой. Инид замолчала. — А купальник? Губы Уэнздей скривились в отвращении. — Я хочу его купить… и сжечь. — Для бунтарки ты довольно законопослушная. — Забери свои слова обратно! Переносица Уэнздей слегка напрягалась и морщилась как при головной боли, а зубы сердито вдавливались друг в друга, будто заклинило челюсти. В соседних кабинках разговаривали женщины. Парень делился своим мнением о наряде его партнерши. Карапуз, научившийся ходить, мерил шагами дорожку между примерочными, держась пухлой ручкой за палец сестры. А Инид, хихикая, утыкалась носом в затылок Уэнздей, пока та складывала руки на груди, насупившись. Но маленькая улыбка, которую нельзя было как следует спрятать, рушила ее намерения быть строгой. Инид подняла голову и, обняв Уэнздей за талию, посмотрела на нее через зеркало. — А теперь реальная причина, малыш. Все в порядке? Уэнздей надула губы и отвела глаза к своей одежде, кучей лежащей на пуфике. — Это все нелепо. Чувствую себя беззащитной. Я слишком… худая. — Что? Ни за что! Ты выглядишь потрясающе! Просто… Инид, не спрашивая ничего, все также стоя за спиной, взяла Уэнздей за щеки и повернула лицо обратно к зеркалу. — У тебя прекрасная фигура, посмотри! Мне бы твою способность есть все, что хочешь, и выглядеть так потрясающе! Слова Инид были ценными, но Уэнздей все равно чувствовала себя так, будто ей лгут только для того, чтобы она чувствовала себя хорошо. Это не значит, что ей не нравились комплименты от Инид. Просто пока что она была не готова полностью им верить. Ладони Инид мягко скользнули к животу в ласковом и поселяющем там же искры, движении. Уэнздей видела девушку, в которой сейчас говорила волчица. — Иногда просто хочется откусить кусочек. Может, мне передастся твоя способность… Инид раскрыла рот, и ее веки затрепетали, когда зубы коснулись кожи между плечом и шеи. Уэнздей ощущала теплое дыхание и ладони, потирающие живот. У нее пошли мурашки по коже, заставив волоски на руках встать. — Ты рискуешь стать зависимой, — ответила, собрав себя воедино, Уэнздей. — Мне не нужно заниматься каннибализмом, чтобы подсесть на тебя, малышка. Отстранившись, Инид закусила губу, смотря на Уэнздей так, будто эта фраза произносилась серьезно, а не в целях высмеять пубертатных мачо, одновременно флиртуя. Иногда Уэнздей размышляла, каково это, жить в мире тупых подкатов и клевать на них. С Инид ей можно было не представлять. — Ты отвратительна. — Я знаю, — ответила Инид и горделиво улыбнулась. — Так мы возьмем его? Или хочешь другой вариант? Уэнздей оторвалась от глаз любимой и снова посмотрела на себя. — Я думаю, этот не так уж и плох.

***

Так как покупка купальника была почти на сто процентов навязана Инид, Уэнздей имела полное право на приобретение трех любых подарков. Безвозмездные подарки Инид принимала как ребенок, который ожидал, что его наругают родители за чрезмерную реакцию. Она громко и экспрессивно радовалась, но сразу же смущалась, начиная много думать о чепухе. Например, о деньгах, которые они с отцом утраивают в количестве стоит вложить грамотные инвестиции или обновить фирменный стиль какого-нибудь бизнеса по изготовлению надгробий. Заставить Инид принимать подарки с легкостью за короткий срок не получится, а вот на компромисс пойти можно. Желания Инид не всегда были для Уэнздей удобны, но после их выполнения она могла ее баловать, хотя бы в обозначенных пределах. Для того, чтобы плавать со своей девушкой, ей не требовался купальник, нижнее белье всегда под рукой. Но Инид знала, чем могла подкупить. После приобретения треклятого купальника Инид предоставила возможность Уэнздей потратить на нее деньги. Шопоголизм отца ей не передался, она упрямо так считала, но вот глубоко естественная нужда купить Инид все, чего бы она не захотела, сжигала ее изнутри. Ей не хотелось бродить по бутикам и смотреть себе наряды, не хотелось посещать парфюмерные магазины и пытаться подобрать себе аромат, избежав тошноты или головной боли. Она хотела быть недостающей конечностью Инид, которая будет прикладывать карту к терминалу или протягивать зеленые купюры за очередную безделушку. Домой Инид вернулась с бело-оранжевым, сочным, как апельсин, платьем в клетку, с небольшой палеткой разноцветных теней, плюшевым Стичем и уродливой бледно-розовой креветкой. Инид долго не могла решить между двумя игрушками, поэтому, когда они обе стали довольно разгоряченными из-за спора, Уэнздей выхватила обе и с гордой походкой отправилась на кассу. — Смотри какая она дурацкая. Инид лежала на спине в своем новом платье-сарафане до колен и на вытянутых руках показывала Уэнздей плюшевую креветку с глупыми глазами, смотрящими в разные стороны. Уэнздей посмотрела на игрушку, кривя губы, а потом на улыбающееся лицо Инид. Она прищуривала один глаз и направляла плюшевого монстра на солнце, чтобы создать на своем лице тень. Уэнздей всегда теплело в груди при взгляде на нее. Этому можно было противостоять и двигаться дальше с иронией, но стоит помолчать и посмотреть подольше, то ничего, кроме обожания в ее карих глазах не отыщешь. Они расположились на кладбище. Солнце было мягче и добрее, чем в полдень, когда они гуляли по городу. В землю возле одного из надгробий был воткнут черный пляжный зонт, то, чего ей не хватало в походе. Они лежали на пледе, но не на таком колючем, как в ее давнем сне. И рядом с ними не было ее шустрых братьев с красивым бронзовым жуком в руках. На траве, чтобы не мешать комфортному полеживанию, стояла пустая тарелка, чашки и полупустой термос с обычным чаем. Уэнздей даже не пыталась убедить Инид провести чаепитие цивилизованно, с чайным сервизом сто раз пра-бабушки, на диване перед кофейным столиком. Приготовление чего-то, чего-то чаще сладкого и совсем приземленного, без ящериц или чьих-то голов, стало входить в привычку. Часами ранее четыре женщины и мешающийся под ногами Пьюберт заняли кухню, как только две участницы данной компании прибыли в особняк. Можно было ожидать бурного процесса вместе с разными запахами, взрывами и суетой, как в подвале у Эсмеральды. Да только большую часть приготовления печенья женщины болтали, спорили или смущали возлюбленных. Под рукой Эсмеральды обычно все летало в прямом и переносном смысле. Что-то громко бурлило, рассыпалось, было оставлено в самых неожиданных местах… Специи и травы в безымянных банках и удивительная способность успевать за всем происходящим хаусом. В этом бабушка и Инид были диаметрально разные. Инид действовала четко, по инструкции, размеренно и чисто. Так обычно в телепередачах описывали хороших хозяек. Навряд ли кого-то из собравшихся женщин интересовали чьи-то стандарты, но факт оставался фактом, у Инид все получалось хорошо, даже если она делала что-то впервые. Мортиша в основном пила вино, поддерживая разговоры, а Уэнздей старалась тереться рядом с Инид так, чтобы ей не мешать. Но то, как Инид раздраженно командовала не мешать, ее заводило по-ненормальному. Хотелось прижаться к спине и осыпать ее шею поцелуями. Или покусать также, как Инид это делала тогда в примерочной. Увлекшись, они произвели на свет лимонный пирог и два с половиной противня классического печенья с шоколадными кусочками. Пока духовка работала, Мортиша, покачивая бокал с вином, созвала всех в гостиную смотреть альбом с семейными фотографиями. Уэнздей предчувствовала, с матерью состоится серьезный разговор после. Наверняка, ее честь будет опорочена, а и так давно пошедший прахом образ станет уязвимее полугодовалого щенка. — Ах, бедняжка никогда не была жизнерадостным ребенком на фотографиях! Мортиша перевернула страницу альбома. На фото запечатлены пятилетняя хмурая Уэнздей вместе со своим отцом в черной траурной одежде на фоне свежей могилы, вокруг которой столпился смешанный контингент людей. Кто-то плакал, кто-то сжимал до побеления в пальцах букет похоронных цветов. Надпись гласила: «Похороны Анжелы Викрам». Одна из возлюбленных кузена Итта. О ней Уэнздей могла вспомнить только шлейф дешевых, но приятных ненавязчивых духов. — Аналогично в жизни, — ответила Уэнздей. Она неодобрительно поглядывала на счастливое лицо Инид, которая хотела выпрыгнуть из штанов из-за того, что ее допустили до самой подноготной — детские фото Уэнздей. Фотографий было много, даже принимая во внимание факт, что Уэнздей не любила фотографироваться от слова совсем. Изящные пальцы матери оглаживали страницы, ее голова погружалась в приятные воспоминания былой давности. Уэнздей ощущала телом, как пытливые глаза бабушки сосредотачивались не столько на памятных фотографиях, сколько на двух молодых девушках и их реакциях на происходящее. Эсмеральда на удивление, имея зоркое зрение, прекрасно видела противоречивые мысли Уэнздей и ее подрагивающее веко из-за младенческих фото и слов матери при ее девушке. Мортиша указала на фотографию, где были изображены она сама в красивом черном струящимся платье и маленький сверточек, мирно спящий у нее на руках. Палец Мортиши погладил края страницы альбома с точно такой же нежной улыбкой, с которой она на фотографии смотрела на новорожденную дочь. — А здесь ей три недели. Она была такой тихой при рождении, что врачи думали самое худшее. — Зато так вопила, когда ее маленькие глазки увидели солнце! Эсмеральда рассмеялась и, вскочив с места, посеменила в сторону кухни проверить пирог, оставляя троицу наедине. В этой старой женщине слишком много энергии. Пьюберт давно их покинул, как только отец освободился от своих дел. (Купил новый бизнес или потратил деньги на что-то бесполезное). Фыркнув, Уэнздей закатила глаза. Она все еще считала это унизительной затеей, но трепетная улыбка Инид и теплые комментарии, звонкий смех… Все это заставляло желудок делать сальто. Забыв о мыслях или опасениях, видеть, как трогают Инид ее детские фото, было мило. Как будто кто-то раскрашивал ее сердце в более теплые оттенки красного бережными мазками кисти, с тихим бормотанием под нос. «Вот так, теперь ты как новенькое» — Ну как все прошло на сеансе? Инид вырвала ее из своих раздумий и мягкая улыбка плавно сползла с лица. Она посмотрела на лес, наполовину покрытый солнечным светом. — Все живы. Разве ты не заметила? Отсутствие ответа побудило вернуть внимание. Инид смотрела на нее тем самым взглядом, который говорил «Уэнздей, хорошенько подумай». Уэнздей сделала глубокий усталый вдох и выдохнула. Она сменила позу и легла рядом с Инид так, что теперь оберегающая тень от зонта ее не касалась, зато оберегающие руки сомкнулись в кольцо на лопатках. — Я ненавижу это, — пробормотала она в грудь Инид. — Я знаю. Хочешь, я тоже буду это ненавидеть? Если бы не этот мягкий голос, наполненный любовью, преданностью и сочувствием, она бы усмехнулась, но ей хотелось мурлыкать, как сытая довольная кошка на груди хозяина. — Да. Они лежали в объятьях какое-то время. Макушку припекало солнцем. Ей нравилось, как ее голова поднималась вместе с грудной клеткой Инид, будто сама Уэнздей следовала за ее спокойствием. Вверх-вниз, вдох-выдох. Будто от соприкосновения с телом ей передавалась уверенность, стабильность и чувство безопасности. Уэнздей поглаживала пальцами ее талию. — Инид… Как ты себя чувствуешь? Я знаю, мне следовало спросить раньше, но я этого не сделала. — Она виновато поджала губы и нахмурилась. — Может, тебя что-то гложет? Обида, вопросы? Тот день когда… Когда я повела себя не лучшим образом. Или поход. Все, что угодно. Я хочу знать. Я тебя выслушаю, Amorina. Она приподнялась, дабы видеть реакцию Инид, считать каждый дрогнувший мускул, чтобы незамедлительно собрать все свои умения и навыки для того, чтобы допытаться до правды, если вдруг Инид что-то умолчит. Та сначала растроганно улыбнулась, словно внимание в первую очередь ее порадовало. «Я уверена, ей будет ценно твое внимание о ее чувствах». Потом она отвела глаза и закусила губу. — Я все еще боюсь, что ты сорвешься. Боюсь спровоцировать новый эпизод как… тогда. Я просто хочу, чтобы все было спокойно. Не то чтобы ты похожа на человека, который в любой момент… — Инид сделала паузу, пытаясь найти нужное слово. Ее зубы терзали нижнюю губу. — Взорвется. Ты действительно делаешь успехи, и я горжусь тобой, правда. Просто… Я не знаю. Иногда я чувствую тревогу беспричинно, я много думаю… Тон Инид был извиняющимся, а лицо морщилось, словно ей не хотелось Уэнздей напрягать своими мыслями или пожеланиями. Словно то, что она думала, априори не важно. Или стоит в списке на самом последнем месте. У Уэнздей кольнуло в сердце, и игла вышла насквозь, позволяя тканям обратно срастись. Она хотела сесть и начать горячо доказывать насколько, насколько Инид ей дорога. Насколько она ценит ее присутствие в своей жизни. Но было так тяжело и болезненно, что вдумчивые предложения, сказанные тихо достаточно для того, чтобы быть услышанными, казались единственным решением. Она протянула одну руку и погладила ее по щеке пальцем. — Мне жаль за то, что я заставляю тебя так чувствовать. И я очень рада, что ты мне это сказала. Ты можешь прийти ко мне в любой момент, когда чувствуешь себя неважно. Я просто буду рядом, — Уэнздей трепетно убрала прядь кремовых волос за ухо. — Как и ты, когда мне трудно донести свои мысли и чувства. Но если вдруг я снова… Потеряюсь. Я хочу чтобы ты думала о себе, Carina. И о том что твоей вины в моем состоянии нет. Ее голос был тихим и виноватым. Она смотрела в небесные глаза Инид со всей серьезностью. Пыталась донести свою искренность не только словами, но и подтвердить все через долгий зрительный контакт. — Я собираюсь поднять эту тему на следующем сеансе. Я знаю, ты не обязана объяснять мне мои чувства. Для этого мне приходится посещать этот жизнерадостный бохо кабинет. — Уэнздей по привычке сморщилась, представив кашпо макраме и дюжину подушек. Инид хихикнула, в ответ тоже заправив челку Уэнздей за ухо, поощряя продолжать, ведь она слушала и понимала. Инид всегда была такой. Слова на вкус странные и чужеродные. Внутренне Уэнздей хотела отряхнуться от психологической белиберды, но много неверных действий привели ее к этому, и она была ответственна. Да и если посмотреть с другого угла обзора, то и Инид могло тогда не быть в ее жизни в таком смысле. Что ей очень и очень сильно не хотелось. — Как ты говорила, никто не может дать гарантий. Но я буду стараться быть для тебя опорой и защитой. Буду больше слушать тебя, даже если придется через себя переступить. Я сделаю все для тебя, потому что я люблю тебя. Она отстранилась. Теперь они лежали лицом к лицу, чувствовали дыхание друг друга и тепло солнца, исходящее от кожи. Их лбы соприкоснулись. — Я тоже сделаю все для тебя, — прошептала Инид. — Я тоже люблю.

***

Чем больше сеансов проходило, тем глубже и мрачнее становились темы. Но, работая с миссис Мортон, она поняла, что путь не такой тернистый и сложный, как она себе представляла. Мысли о том, чтобы открыться или поделиться чем-то стыдным, чем она могла поделиться только с Инид, заставляли чувствовать себя плохо на физическом уровне. Особенно беспокоила невозможность избежать этого, ведь от бездействия вещи могли в итоге обернуться против нее и ее близких. Сильно сдавливало в груди, в горле поселилось неприятное напряжение и в пальцах желание рвать на себе волосы. Временами она даже испытывала ощущение, похожее на изжогу, а может, чертово волнение ее вызывало. Но на этом горчичном вельветовом диване в кабинете, залитым солнцем, с черно-белым браслетом из ленточек, который сплела для нее Инид, не было так… страшно? Офелия никогда не давила, по крайней мере, открыто. Она всегда была мягкой, тошнотворно мягкой и понимающей, как ее мать. Но иногда, когда Уэнздей, по ее мнению, чрезмерно себя принижала, отбрасывая сухие комментарии на тот или иной поступок, то женщина становилась строгой и безапелляционной. Или даже злой, когда речь заходила о Тайлере. Она ругала его за поступки и строго продолжала твердить, что Уэнздей не виновата, что попалась к нему на пути. Все это освежало. Обычно специалисты работали с ней как больной во всех смыслах и были очень осторожными и пугливыми. Но наверное отношение Уэнздей всегда раньше являлось остро враждебным. Уэнздей записала много советов о том, как действовать в кризисных ситуациях рядом с близкими людьми и в особенности с Инид. Она много думала о том, что могло ее спровоцировать. Она думала о том, как себя ощущала. О том, как ее поведение могло влиять на других людей, и все глубже погружалась в задумчивое состояние, которое было похоже на некоторые из мрачных ее видений. Туманное и тяжелое. Но миссис Мортон будто была внутри ее облачного разума. Она понимающе улыбалась, показывая морщинки у глаз, и говорила то, что нужно и когда нужно. Она не копала дальше, как будто и так знала, что найдет. Иногда было так больно, что Уэнздей намеревалась сбежать. Когда речь зашла о Уимс на одном из сеансов, пришлось прикусить себе язык и посмотреть удивленно на Офелию, которая с такой легкостью заставила ее выйти на эту дорожку. Продолжать держать осанку, незаинтересованное выражение лица и отвечать односложно она больше не могла, потому что было еще больнее. Пришлось отбросить все нежелание показаться уязвимой, слабой и неспособной противостоять самостоятельно некоторым чувствам, которые поедали ее мозг, как личинки мух бедные трупы. Она могла сказать, что делала успехи. С каждым днем она чувствовала себя лучше, преодолевая эти мысленные барьеры, детские установки, установки которые ей привили совсем недавно, чтобы изменить ее личность. Она чувствовала себя так словно ее раздевали, снимали слой за слоем как с проклятой луковицы. Но среди близких людей, в иссиня-черном пузырике комфортного пространства она знала что у нее есть те, кто ее прикроет. Уэнздей могла признаться, что теперь, когда не нужно постоянно поддерживать репутацию холодной, безэмоциональной, независимой юной женщины, которая грезила об одиноком будущем, среди собою же написанных книг и перманентной тоски, ходящей по пятам, она обнаружила, что быть скованной и сдержанной сутки напролет не совсем ее выбор. Она искренне наслаждалась тем, что имела сейчас, ведь давно не ощущала себя такой свободной перед своими мыслями и желаниями. Раньше они представлялись отчетливым потоком текста без запинок, скупым на понимание чего-то «людского» и очевидного для других. Когда как прошлое состояние было похоже на постоянную борьбу. Словно она защищала полумертвый остаток здравого смысла от мерзких падальщиков. Стоило ей потерять бдительность, они снова клевали ее мысли, сбивая с верного пути. Стало заметно проще, когда она подпустила семью ближе. И Инид. Хотя она уже входила в состав.

***

В ноздри забивался запах мокрой земли, холодные капли стучали по натянутой ткани зонта. Если добавить ряды скорбящих и тяжелое чувство потери, этот день мог быть похож на похороны Ноубла Уокера. Как только ее нога ступила на мокрую почву, миновав склонившуюся к земле от силы дождя траву, она почему то вспомнила о том самом дождливом дне, белых каллах и лакированном гробе. Но ощущение было забыто, как только ее ладонь крепко сжали. Дождь мочил тряпичные кеды Инид и создавал белый шум, обрушиваясь на листья деревьев, кусты и протоптанные дороги. Наконец прохлада сменила зной, и природа получила долгожданный отдых, а семья Аддамс улучшенное настроение. Дойдя до «плодородного» места назначения, Инид перестала любопытничать вообще, когда поняла, что ответы рождали еще больше вопросов. Потому что когда она поинтересовалась, почему они выкапывали червей для того, чтобы прокормить рыбу, которую даже не будут ловить, братья Аддамс пожали плечами и добавили, что было бы веселее, если бы в землю закапывалась граната, ведь нужно еще суметь не лишиться пальцев. Но Уэнздей пригрозила мальчикам, что они будут оба погребены в этом самом месте, если на Инид будет хотя бы крошка земли. Она держала одной рукой черный зонтик, а второй сжимала руку Инид. Ладонь Уэнздей была мокрой от дождя, после того, как она инстинктивно подставила руку под капли. Будто хотела почувствовать момент, запечатлеть в сознании холод воды, ее стук о поверхность ладони, пасмурную погоду, беззаботную болтовню Инид и Пьюберта и свои закатанные глаза на колкости Пагсли, орудующего одновременно лопатой. Инид заставила опустить зонтик так, чтобы мальчики не видели их лиц. Дождь полился сверху, волосы быстро превратились в склизких червей, не хуже тех, которых сейчас выдергивали из своих земляных домиков. Она нахмурилась и запротестовала, но сразу же размякла, как марионетка на нитках, когда Инид утянула ее в мокрый поцелуй. По ним барабанили холодные капли. На губах был дождь и виноградный блеск. Ручка зонта была готова выпасть из ослабших пальцев, а искры в груди даже стихией неподвластно потушить. Но громкий взрыв и удары мокрой земли по ногам заставили зубы стукнуться, а самих влюбленных прервать поцелуй в легком шоке. Инид не думала, что когда-то именно она будет спасать братьев Уэнздей от Уэнздей. — Уэнс, их можно постирать!

***

Они часто поднимались на крышу, чтобы посмотреть на мерцающие звезды. Здесь они были такими яркими... Сколько она себя помнила, сколько бы мест не посетила, здесь, на холме, где располагалось их уединенное, отрезанное от цивилизации поместье, звезды были самыми красивыми. Иногда, чтобы получше разглядеть чью-то красоту, достаточно сосуществования тет-а-тет. И желания. Уэнздей всегда была ходячей энциклопедией, особенно если дело разжигало в ней страсть, азарт или детский неподдельный интерес. Она рисовала пальцем на небе линии, соединяя звезды, и сцепляла руку с рукой возлюбленной в замок, чтобы оставить поцелуй на костяшке. Они лежали на плотно пододвинутых шезлонгах, которые когда-то давно решил взять в личное пользование дядя Фестер из одного общественного бассейна под покровом ночи. Были слышны разговоры ночных зверей вдалеке от леса, шепот сверчков внизу, в холодной траве. А когда их окружало четыре стены, легкие разговоры или тишина, Уэнздей вырисовывала созвездия по телу Инид, чтобы она их угадывала. Задача усложнялась, когда рука спускалась на внутреннюю сторону бедер или в область солнечного сплетения, прикрытую пижамной майкой. Дальше выше, пока Инид вообще не сможет ни о чем думать. Они стали принимать ванну вместе. Без закрытых глаз и опасений наткнуться на то, что не следовало. В первый раз красноту лиц можно было списать на пар от горячей воды. Но если бы кто-то убрал духоту, дышать все равно не стало бы проще. Потом смущение сменилось смехом от брызг и пеной на голове. Волосы струились вниз, облепляя кожу, как густая черная краска. Инид напоминала очаровательного ангела, резвящегося в воде. С прядей стекали рыжие струйки прямо на ключицы и плечи и исчезали за стеной пышной пены. Когда Уэнздей красила кончики волос Инид в черный и «огненный», как написано на коробке, то она вспоминала, как красила плюшевую игрушку. Но тогда она не нервничала так сильно. Инид напоминала лисицу, которая гордо носила черную шерсть на лапах, как изящную пару перчаток. Она сказала, что когда рыжий смоется, черный останется, и игриво подмигнула, сама не уверенная в том, что вкладывала в эти слова и жест. Уэнздей ворчала, но внутри все по прежнему ликовало. В ванной не проходило время без поцелуев и касаний. Они были мокрыми, кроткими и осторожными. Иногда страстными и быстрыми, в том числе из-за невозможности перейти к новому этапу. И когда однажды Инид медленно скользнула к центру от тазовой косточки кончиками пальцев, Уэнздей углубила поцелуй и, дрожа от нетерпения, эмоций и жара в ванной комнате, дернула бедрами, безмолвно произнося ответ. В тот вечер не было ничего большего, кроме касаний. Но для них обеих был важен каждый миг.

***

Уэнздей отчетливо слышала приближающийся на всех парах быстрый топот, который она уже выучила наизусть за все время. что они здесь пробыли. Поворот ручки, хлопок двери. Три, два… — Угадай что?! Идеальный тайминг. — В штат приезжает твой любимый бойсбэнд? — спросила Уэнздей в своей прошлой едва не безэмоциональной манере. Но она ухмылялась уголком губ, продолжая нажимать на черные клавиши со скоростью света (прим. Инид). Инид оказалась у стола. — Прекрати печатать хотя бы на минуту, Уэнздей и послушай меня внимательно! Уэнздей усмехнулась и оторвала руки от печатной машинки так, будто на нее направил пистолет шериф полиции, как в прошлый раз в сарайчике горе-художника. Она перевернула песочные часы и обратила все свое внимание и сложенные на груди руки к Инид. — Цель визита. — Уэнздей! Мы живем вместе! — Возмутилась Инид, но, покраснев, откашлялась. — Сейчас, по крайней мере. — Если ты хочешь поговорить о нашем будущем, боюсь, тебе придется поторопиться, любимая. Уэнздей глянула на утекавшее время в песочных часах с маленькой улыбкой и вернула свой нахальный взгляд к Инид. — Я выкину эти часы когда-нибудь, — пробормотала ворчливо девушка, но она прекрасно знала, что Уэнздей просто перевернет часы снова, чтобы продолжить с ней диалог. Но никогда дело до этого не доходило. Инид могла действительно быстро говорить. — В общем. Угадай, когда я уеду от вас? Улыбка Уэнздей пропала, будто ее и не было. Она положила ладони на подлокотники рабочего кресла и стала барабанить пальцами. — Я тебя не отпущу. — О-у-у... Ты такая милашка. Но мне кажется, было бы глупо тягаться с семьей оборотней, — ответила Инид. Она вытянулась по струнке и гордо расправила плечи. Ее улыбка, как всегда, была наполнена озорством и теплом. — За кого ты меня принимаешь? Сначала дипломатический подход. — Уэнздей приподняла бровь. Иногда ей даже нравилось спорить о превосходстве их семей. Это тоже самое, что выбирать, какой наряд Инид идет больше. Уэнздей плевать, пока дело касалось Инид. — Потом борьба. — Ну же. Неужели ты не хочешь угадать? Уэнздей вздохнула. — Еще две недели? — Не угадала! С возбуждением Инид всплеснула руками с новым рыже-черным маникюром. Под цвет волос. На сегодняшний день в доме была тишина. Редкий день, когда все разбредались по своим делам. К неудовольствию, после дождливой парочки дней лето разгорячилось по-новой, заставляя семью Аддамс витать в облаках от чрезмерной расслабленности. Уэнздей потянула руки к Инид. Та, как по указке, подошла ближе и встала между ее ног, позволив положить ладони на бедра. — Ну? Уэнздей была осторожной. Казалось, если тон будет тише и взгляд спокойнее, то ответ не разорвет ее сердце на кусочки, хотя напряженность в теле никуда нельзя было деть. Инид закусила губу. Ее веселые и нерешительные глаза бегали по лицу Уэнздей, но терпение не было таким высоким, как у ее девушки. Застонав и запружинив на месте, она положила беспокойные ладони на плечи Уэнздей и выпалила: — Мне разрешили остаться до конца каникул! Ты рада? Уэнздей ощутила, будто к ее лицу поднесли кислородную маску. Ее плечи расслабились, и пальцы, замершие на бедрах в юбке в цветочек, разгладили рефлекторно ткань. — Я… Я думаю, это хорошие новости, — сказала Уэнздей. Вот только ее слова не отражали довольную ухмылку. В голове уже выстраивались дни в ряд, в которых она и Инид (и Пагсли, Пьюберт, мама, папа, бабушка, может, другая половина семьи, проводящая званные ужины или праздники… Возможно, дядя Фестер вернется в родные края…) проводили время вместе. — Хорошие новости? Инид прищурила глаза и наклонила голову вбок, изучая чужое лицо. Конечно, Инид видела ее насквозь. Как мать Пьюберта, когда тот показывает пустую тарелку, нелюбимую еду из которой скормил Китти. Сжав легонько бедра Инид, может, чуть-чуть по-собственнически, Уэнздей посмотрела на нее упрямым взглядом. — Я бы все равно тебя не отпустила, — заворчала она. Инид приподняла бровь. — Да? А если бы я соскучилась по семье? — Я бы поехала с тобой. — А если бы я захотела побыть вдали от тебя? — Я бы… — Уэнздей запнулась. — Я бы дулась, оставаясь здесь. — Ох… — Легкое, как перышко, прикосновение Инид наградило ее немного порозовевшие щеки. — Не волнуйся, пока мне вполне достаточно личного пространства. И я не хочу от тебя отлипать ни на секунду, мой сладкий пирожочек. — Что-то внутри меня умерло, как нечисть на солнце. Снова. Инид усмехнулась. — Драматизируешь. Снова. Млея из-за теплых рук на щеках, Уэнздей оторвала свои глаза от сладкого взгляда Инид и посмотрела на песочные часы. Часы были десятиминутными, но Инид этого не знала и с любыми просьбами и разговорами укладывалась в три минуты максимум. Половина каникул прошла, но эти дни были прекрасными вопреки тем моментам, когда ее разум блуждал по улочкам прошлого. Время, проведенное дома с Инид, было слишком хорошим, чтобы его терять сейчас. Особенно, когда невозможно просто перевернуть часы. — Быстрый вопрос. — Прорвалась Инид сквозь ее мысли. Уэнздей почти вздрогнула. — Я или роман? Без манипуляций и давления. Просто я хотела помочь твоей бабушке сушить розмарин. Но я уверена, если еще один паук попадет на меня в какой-нибудь кладовке, я упаду замертво. Но тебе придется зайти в мой блог и написать пару слов о моей кончине. Попробуй больше… простоты в словах, ладно? Пароль: «a, нижнее подчерки… — Инид! — оборвала ее Уэнздей. Когда Инид заговаривалась, это было даже забавно. Иногда она могла от точки «А» перейти в такую точку «Б», что впечатляло. Временами было интересно, как работает мозг Инид изнутри… — Бабушка сама справится. Ты еще не оправилась после шмеля. Кончики ее пальцев проникли под ткань топика Инид в районе талии. Уэнздей могла видеть легкий, как сахарная вата, румянец на ее лице, который проступил после сморщенного носа из-за воспоминаний о шмеле, крутившимся над ней из-за сладких духов. Но пальцы Уэнздей трепетной лаской смели воспоминания и Инид загорелась, как утреннее солнце на горизонте, и без промедления оставила быстрый поцелуй на губах. Электричество почти как в первый раз, пронзило каждый нерв и косточку, но стоило ей погнаться за розовыми губами, Инид отстранилась с почти зловещей улыбкой. — Как насчет покатушкек, Yατάκι? Уэнздей распахнула глаза и на секунду была безмолвна. Черт возьми, нет. — Нет, — ответила она. Но неопределенно. А у Инид хороший нюх на неопределенности. — Ну, пожалуйста. Уэнздей вздохнула. Ее маленькая слабость заключалась в том, что ей нравилось, когда Инид ее держала. Ей нравилось, как она обвивалась о нее во сне, как коала, или позволяла лежать на ее груди, как пригревшуюся кошку. Или змею. Ей полюбилось прятать лицо в пространство шеи и плеча Инид. Она украдкой нюхала ее запах и прижималась как можно теснее, пока Инид что-то болтала о своих планах и несла ее через весь дом и двор к машине с терпеливым дворецким. Часть ее дулась, когда они собирались куда-то со всей семьей, потому что приходилось идти двумя своими ногами. Когда-нибудь она предложит Инид держать ее на коленках, как маленькую девочку, во время просмотра документалки с психическими опытами над людьми. — До первого этажа и в варварском стиле. Если нас заметят я хочу, чтобы все думали, что у меня не было выбора. Даже если приходилось свисать вниз головой, ей это нравилось. К тому же кровь к голове приливала. — Ах, но мне нравится таскать тебя как невесту. Уэнздей покраснела. Но, к счастью, она уже висела на чужом плече.

***

— Все хорошо? Тебе не больно? Или, может, ты хочешь что-то поменять?.. Инид шептала между поцелуями в шею. Ее пальцы мягко двигались в поступающих движениях. Толкнулась вперед, медленно вышла, чтобы загладить свое вторжение, растирая смазку по горячей пульсирующей плоти, заставляя дрожь подниматься по позвонкам. И тело Уэнздей снова открывалось для нее. В тишине комнаты можно было услышать пение все тех же сверчков из распахнутого окна, звуки губ, ласкающих кожу, тяжелое дыхание, наполненное неразрешенным возбуждением и шорох простыней, смешанный с активностью между потных голых бедер. Свободная рука, та, что не сжимала простыни, вплеталась в копну светлых волос с недавно обесцвеченными корнями. Сердце Уэнздей медленно учащало пульс. Ощущение чужих пальцев внутри одновременно было волнительным и ошеломляющим. К ее лицу приливала кровь, можно было почувствовать каждый сантиметр тонкой покалывающей кожи. — Все хорошо, продолжай, — прошептала Уэнздей в ответ. В ее голове не было мыслей или тревог, только сплошной туман, ощущение мокрых губ на шее и груди и тело, двигающееся навстречу пальцам. Минуты ползли медленно, как улитки, но каждая секунда тянула за собой горячку и взвинченность. Она хотела, чтобы этот дурман развеялся, чтобы снова чувствовать себя в своем теле. чтобы разум стал ясным, а раздражение от бесконечного возбуждения схлынуло. Но в этом и был смысл. В отсутствии спешки. Она помнила, как стала кружиться голова от ее глубокого дыхания, как затылок беспокойно терся о подушку, путая черные локоны. Она помнила, как ее тело вытирало пот о постель и как дрожащие ноги распахнулись шире до напряжения в мышцах. Как из ее рта вырвался первый надломленный стон, стоило языку Инид скользнуть ниже лобка и уже трем принятым пальцам толкнуться глубже до приятной тянущей наполненности. Бедра сбивались с ритма, но Инид продолжала держать темп. В груди не было места воздуху, все чувства и эмоции выталкивали его через рот. И получались стоны. Тихие, но бесстыдные. Ей было плевать, если ее кто-то услышит. Она эгоистично хотела просто отдаться. Свободная рука Инид мягко отводила ее бедро в сторону, пальцы скользили по мокрой коже. Движение заставило ее ахнуть в резком удовольствии, а далее с губ упал еще один неровный стон. И еще, и еще… Ее глаза были закрыты, морщинки между бровей становились четче, грудная клетка выгибалась, внизу живота все горело, и нежное тепло рта возлюбленной вкупе с твердыми толчками все быстрее приближали ее к неизбежному и отчаянно желанному. Она требовала больше Инид, больше ее касаний, ее присутствия. Она хотела чувствовать ее внутри, она нуждалась в ней, как в пище, как в воздухе, как в воде. Она обхватила одной ладонью свою грудь, а второй взялась за пальцы Инид, впивающиеся в ее бедро, как утопающий за соломинку. Несмотря на ласку, тепло и бережность, что дарила ей Инид каждым действием, Уэнздей ощущала себя полностью под ее строгим контролем. И она обожала каждое мгновение этого подчинения. Мышцы внизу продолжали пульсировать когда после оргазма Инид вышла из нее и прижала спину Уэнздей к своей груди, обхватив рукой за талию. — Ты такая молодец, — прошептала она на ухо и поцеловала в плечо, задержавшись губами подольше. — Ты справилась. Моя девочка. Если и было что возразить на эти постыдные слова, Уэнздей не стала. Она вся потяжелела. Разум был пуст окончательно. Сердце бешено колотилось в груди. Она прижала к нему пальцы, чтобы только почувствовать. Теснее прильнув к Инид, она позволила запрятать ее в сотканный из умиротворения и заботы кокон, чтобы оправиться от произошедшего. Она зацеловывала ее шрамы, запястье Уэнздей уже привыкло к мягким губам, а потом шептала глупости и еще что-то на греческом. Уэнздей начала учить язык и могла с точностью сказать, что даже тройной шоколадный микс в кафе мороженном был не таким сладким, как комплименты и прозвища Инид. И Уэнздей, как известно, давно не жаловалась.

***

Уютный вечер, украшающий своим присутствием мрачное в любых красках дня поместье Аддамс, медленно покинул свою смену. Винтажные бокалы из цветного стекла с остатками лимонада теперь не отбрасывали яркие блики на стенки раковины, а стояли на полках в створчатом серванте, будто их никогда не доставали. Полнолуние всей семьей встречалось с легким возбуждением, хотя каждый провел свой вечер, как и прежде. Даже Пагсли, считающий себя очень взрослым, едва сдерживался от новых вопросов, которые хотел задать Инид, но строгий взгляд сестры пришпоривал его к креслу, как гвоздометом. Уэнздей расстелила на траве в лесу полосатое радужное одеяло, которое связала для Инид. Оно было мягким и плюшевым. Казалось, даже пальцы пощипывали, когда ряд за рядом она связывала друг с другом яркие плюшевые петли. «День рукоделия», так назвала это Инид после проведенного с Мэйбл и Пагсли времени в городе, пока Уэнздей оттачивала мастерство с отцом за фехтованием. Она вывалила на пол два пакета с пряжей с петельками и радостно (безумно) улыбнулась. В комнате будто вытошнило пряжевого монстра. Пришлось сначала отыскать в огромном доме измерительную рулетку, а потом успокаивать Инид, на которую прыгнула крыса в кладовке. Поначалу затея с рукодельничеством Уэнздей не радовала, но после она втянулась. Инид связала ей черное одеяло с большим белым пауком. Голова шла кругом, стоило бросить взгляд на специальную схему с рисунком. К счастью, от одеяла Уэнздей требовалось только менять цвета. Инид ее пощадила, как новичка. Ясный лунный свет падал на поле нескошенной травы и серые надгробья, с высоты птичьего полета напоминавшие семечки, воткнутые в землю. Всех желающих, наконец, лицезреть мощного саблезубого зверя выгнали гулять по лесу, пока Уэнздей склонилась над дрожащей фигуркой, завернутую в одеяло с пауком. С губ Инид слетали стоны боли, словно кто-то из нее вытягивал жизнь, как дементоры — счастье из людей. — Mi amor, осталось совсем немного… — шептала Уэнздей, когда легла рядом и крепко стиснула Инид в объятьях. У Инид не было сил говорить, ее скулеж упирался Уэнздей в грудь. Тело было горячим и дрожало. Лесные жители притаились в темноте, боясь издать и звука. Кто-то из уважения, кто-то из страха стать жертвой. Только где-то был слышен вдали крикливый смех бабушки, похожий на скрип двери, и споры младшего и старшего братьев, решающих, кто первый подойдет к зверю ближе. Родители предавались своей любви, Уэнздей могла ответить, не кривя душой. Когда Инид закричала как человек, переживающий сильное горе, и стала вставать на дрожащие четвереньки, Уэнздей стянула с нее одеяло, оголяя молочную кожу, которая почти сияла серебром в пятнах лунного света, прорывающихся сквозь кроны деревьев. Уэнздей вскочила на ноги, но она не могла сдерживать широкую зубастую улыбку, когда великолепное животное завыло на полную проказницу в ясном, усыпанном звездами небе. Птицы вспорхнули с веток, подавая лесу сигнал — охотница проснулась. Кровь стыла в жилах, и сердце так быстро билось, словно прямо сейчас ей нужно было бросаться в бега. Но она преклонялась перед существом, зная, что оно принадлежало ей также, как она принадлежала ему. Ей. — Sei così bella, Mia cara…

***

В волосах застряли поломанные стебельки травы. От них пахло ветром после бега, запахом грубой волчьей шерсти, соком растений и потом. Мать, отец и бабушка предавались очарованию дикой волчицы, которая сидела внутри нежной, как ромашка, девушки, пока та утыкалась носом Уэнздей в живот. Но, почуяв просторы леса, ощутив себя в безопасности вдали от матери и братьев-задир, что-то внутри волчицы проклюнулось, как птенец сквозь стенки скорлупы. Купаться в лучах искреннего восхищения принятой ее семьи было приятно, и она покорно, почти застенчиво склоняла свою большую мохнатую голову к земле, принимая прохладную ладонь Мортиши с длинными бордовыми ногтями или смелые почесывания Эсмеральды, сопровождаемые экспрессивными подбадриваниями. Мужская половина вторила, дополняя своеобразное приветствие волчицы в скромные владения семьи Аддамс: «Ее челюсти точно могут переломить что-то внушительнее ножек стула!» «Инид обещала меня покатать!» «Какая мощь! Какое могущество в этих четырех когтистых лапах!» Но два серебристых в лунном переливе глаза смотрели исподлобья на одного единственного человека. Между ними велся безмолвный диалог. «Твоя семья принимает меня» «Это твое по праву. Но ты, любовь моя, решаешь достойны ли мы этого» После бесчисленных догонялок и травяных ванн, оставивших после себя цеплянку с белыми свернувшимися бутончиками на одежде, силы у младшей части компании иссякли. Они валялись на траве близ кладбища, где Эсмеральда, поклоняясь Полной Богине Луны, выкидывала рябиновые кисти с ягодами для защиты. Как она сказала, чуяла, что за свои пару безобидных проделок подружка из ковена могла навести на нее порчу. — Нельзя, Инид. Плохая девочка! Уэнздей, пыхча, пыталась отвоевать свою штанину, зажатую между острыми, как сабля отца, зубами. — Я думаю, ей не нравится то, что ты ведешь себя с ней, как с собакой, — ответил, смеясь, Пагсли, отрывая от себя цепкую траву. Инид завыла, вероятно, соглашаясь, и утробно зарычала. — Тогда пусть перестанет вести себя как собака! — крикнула раздраженно Уэнздей. Широкая пасть зверя расцепила челюсти, но только для того, чтобы слизать теплым шершавым языком с лица Уэнздей любящую улыбку.

***

— Ворон и волк. Разве это не романтично, дорогой? Мортиша, как благородный цветок, принимала пламенные поцелуи Гомеса, как растения — работу трудолюбивых пчел. — Два умных хищника. Крепкое партнерство… — пробормотал взбудоражено мужчина, покрывая руку жены поцелуями, позволяя мышечной памяти принимать за него решения. — Опасны для других, но ценны друг для друга. Вдалеке виднелась троица их детей и лесное благородное животное, которое единогласно стало частью их разношерстной семьи, стоило только увидеть голубоглазый луч солнца, скрывающийся сейчас внутри волчицы. Аддамс предпочитали меланхолию, дожди и луну. Но без солнца не было бы видно и луны. — Наш вороненок нашел волчонка для игр. — Мортиша издала мелодичный смешок, подавая вторую руку мужу. — А раньше ее интересовали только метание ножей в брата и куклы вуду, несколько похожие на девочек чирлидерш. — О, они не были просто похожи, Cara mia. Женщина бросила на мужчину взгляд, полный притворства и хитрости. — Неужели это так, Mon cher? — спросила она. После беззаботного смеха и поцелуев супружеская пара удовлетворенно наслаждались тишиной и картиной, разворачивающейся перед ними. Летняя ночь была теплой. Серая вуаль небольшого облака проплыла мимо луны, на время оставляя на лицах тени. Уэнздей лежала на траве, пока волчица отдыхала, положив свою тяжелую голову ей на живот. Рядом расположился Пагсли и обхватывал рукой младшего брата, лежащего на его груди. Дочь указывала пальцем на небо и что-то говорила, а старший сын пытался отследить пальцем указанную траекторию, что-то отвечая. — Я видел это в ее глазах, — нарушил тишину Гомес, поглаживая жену по бедру, не расцепляя крепких объятий. — Они становятся черными, как только дело касается ее. Мортиша расплылась в задушевной улыбке. — Но они такие застенчивые друг с другом. Как оленята, недавно покинувшие чрево матери. Едва балансируют на неокрепших конечностях. — Это так лирично. Одинокая волчица и птица с подбитым крылом. — Гомес вздохнул. Что-то в его взгляде на мгновение было слишком серьезным. Как у врача, не успевшего отстранить свои чувства от лечения тяжело больного пациента. — Дай им время, любовь моя. Они исцелят друг друга. Ты говорила, что сердца… — …дикие создания, вот почему наши ребра — это клетки, — ответила Мортиша. — Ты прав, Гомес. Их сердца только осознают их бренное существование, повстречав такую же потерянную душу. Она отстранилась, посмотрев любви своей жизни в глаза. Между ними никогда не утихал огонь. Эта страсть, нежность, понимание. Преданность. Каждое касание и действие, наполненное любовью. — Но они уже бьются в унисон, — пробормотал мужчина, взяв руки возлюбленной в свои большие крепкие ладони. Снова начав зацеловывать родные костяшки, Гомес уже думал только об одной единственной женщине. Матери их детей, любви его жизни. — Mon cher, — довольно промурлыкала Мортиша. — Cara mia… Мое желание наброситься на тебя тлеет в жилах, как газеты между обугленных поленьев. Но мы обещали нашей Маленькой Гадюке вести себя прилично. Мужчина вскочил на ноги в своей обольстительной экспрессивной манере и подал галантно руку его благородной даме: — Как насчет вальса под луной, моя дорогая жена? Мортиша с легким смешком поднялась с лавочки, как кошка, покидающая свое лежбище. Грациозно и спокойно. Она обвела взглядом кладбище. — Нельзя лишать неупокоенные души легкого представления. — Тиш, ты читаешь мои мысли. Очередной поцелуй в руку — приветствие партнерши, и ладони опустились на давно уже изученные места. Взрослые дети закатывали глаза, заметив танцующих фигур у оранжереи в свете освободившейся от оков облачного покрывала луны. Тонкие пальцы с потрескавшимся лаком зарывались в желтоватую шерсть, ощущали тепло и безмятежное дыхание, а голубые глаза безучастно следили за маленьким огоньком света, который переползал с юношеских рук в маленькие детские ладошки.