Общая история нас...

— Я сейчас как будто в раю

Это шикарное

Чувство.

Я вчера взял печаль свою

И превратил

В искусство.

Сергей лежал на холодном, грязном кафельном полу ванной, широко раскинув руки, словно для объятий, и смотрел затуманенным, отсутствующим взглядом в потолок. Где-то в углу мерно капала вода из прохудившейся трубы — размеренное «кап-кап-кап» отдавалось в висках эхом, сливаясь с шумом крови. Он рассматривал извилистые трещинки в пожелтевшей, облупившейся побелке и мысленно, с каким-то отстранённым, почти детским интересом, составлял из них причудливые узоры: вот лицо старика, вот ветка дерева, вот птица. По телу, наконец, растекалось блаженное, непривычное, почти забытое тепло, обволакивающее каждую клеточку, уносящее прочь боль и холод. А ещё Серёжа слышал пение — тихое, едва различимое, доносящееся, кажется, из соседской квартиры сквозь вентиляционную шахту. Очень красивое и мелодичное, женское, похожее на колыбельную, которую ему никогда не пели. Оно отдавалось внутри чем-то щемящим. Мысли плыли быстрым, но плавным потоком, как река, не задерживаясь в голове ни на секунду. Корсаков не успевал даже зацепиться за одну из них, как она в то же мгновение ока сменялась другой, такой же яркой, такой же обрывочной и бессвязной. Но за одну мысль зацепиться всё же удалось — когтистую, навязчивую, возвращающуюся снова и снова, как заезженная пластинка. И была она о нём. Об Олеге. Какой же он странный! Какой невозможный, непонятный, противоречивый! Разве можно так любить человека, который раз за разом делает тебе больно, втаптывает тебя в грязь? Который тебя ненавидит каждой фиброй души. Который, может быть, в глубине израненного сердца мечтает о том, чтобы никогда тебя не знать, забыть твоё лицо, как забывают самый страшный кошмарный сон. Как можно такого любить? Как можно улыбаться в ответ на все жестокие, продуманно-хлёсткие слова? Как можно мягкостью и теплом отвечать на лютую ненависть и злобу, на яд, которым его поливают? Он очень, очень странный, этот Олег Андреевич Осколов. Больной, ненормальный, опасный. Сергей вяло подумал, что сам не мог бы так. Нет, решительно невозможно. Если бы он влюбился невзаимно, если бы объект его обожания смотрел на него с отвращением и страхом, он бы оставил свои бесплодные надежды. Собрал бы нехитрые пожитки в чемодан и уехал бы куда-нибудь далеко, в Сибирь, на Дальний Восток, куда угодно, чтобы не вспоминать о своей боли, чтобы больше её не чувствовать, не задыхаться ею каждую ночь. И вдали от него, он бы переболел. Медленно, мучительно, с рецидивами, но переболел бы, вытравил любовь, как отраву. Потом, может быть, через годы, вернулся бы исцелённым, чтобы с лёгкой, чуть грустной улыбкой сказать: «Поздравь меня, я переболел, я больше не люблю тебя. Я свободен». А Олег не такой. Он не уедет, даже если бы от этого зависела его жизнь — если бы мог, давно бы уже уехал. Но он приходит снова и снова, как заговорённый, как мотылёк на огонь, к своему любимому Серёже. Выслушивает все его колкости, ядовитые, бьющие наотмашь, и улыбается ему. Как сегодня, например, когда стоял в прихожей. Как всегда. И не сдаётся. И продолжает его любить, где-то глубоко в себе пряча что-то очень скверное, тёмное и кровоточащее. Что-то, что мешает ему жить, что причиняет ему невыносимую боль, но от чего он никогда не откажется, ведь это означало бы то же самое, что и отказаться от своей любви, от самого себя. Будучи поэтом, человеком с тонкой — когда-то, тысячу лет назад, в прошлой жизни — душой, Корсаков чувствовал это звериным чутьём. Не понимал, не принимал — где-то в глубине выжженной героином, чёрной души хотел бы уже понять и принять, да мешало что-то, какой-то блок, какой-то парализующий страх, — но чувствовал. Чувствовал эту чудовищную, нечеловеческую силу его любви. Сергей подумал, глядя в потолок сухими, красными глазами, что не мог бы даже примерно, даже вполовину так сильно любить, как любит Осколов. Его любовь пугала до дрожи, леденила кровь, сжимала горло стальной рукой, но… что-то в ней было. Что-то настоящее.

***

С потемневшего от тяжёлых, свинцовых туч осеннего неба лил сильный, косой дождь, превращая улицы в реки, а воздух — в мокрую пыль. Он барабанил в окна, мешая спать одним, и монотонно убаюкивая других. Где-то вдалеке, над заливом, глухо и недовольно рокотал гром, словно напоминая о грядущей грозе. Осколов спрятался от стихии под козырьком одной из парадных старого дома на Петроградской стороне. Он курил, глубоко затягиваясь, и внимательно, не моргая, следил за выходом из соседнего дома. Ворот его чёрного пальто был поднят. И вот, наконец, из подъезда вышел миловидный молодой человек — совсем ещё мальчишка, — зябко поёжился. Подняв воротник своей дешёвой кожанки ржавого цвета, он быстрым, нервным шагом, почти вприпрыжку, пошёл в сторону Олега, не замечая опасности. Парень прошёл мимо, даже не взглянув, и бандит, выбросив окурок в лужу, где тот зашипел и погас, бесшумной тенью направился за ним. Так они шли примерно две минуты, разделённые расстоянием в двадцать шагов. Когда они зашли в тёмную, вонючую арку, где гулко разносилось эхо шагов, Осколов в три быстрых шага догнал свою жертву и, резко развернув его за плечо, без замаха, коротко и страшно ударил кулаком в лицо, целя в переносицу. Это та тварь, тот слизняк, с которым Серёжа, по агентурным данным, встречался последние две недели. Олег выявил его по своим каналам, быстро и безжалостно. Слава Киров. Двадцать два года. Прилежный мальчик. Студент последнего курса экономического факультета, почти отличник. Добрый, дружелюбный, воспитанный в интеллигентной семье, немного застенчивый, краснел, когда с ним заговаривали девушки. Писал Серёже трогательные стихи в записочках. И теперь этого парнишку, у которого вся жизнь была впереди, не ждало ничего хорошего. В зависимости от настроения Осколова — либо инвалидность, либо смерть. Сегодня Славе категорически не повезло, настроение у Олега было паршивым. Киров, лежащий лицом вниз на мокром, грязном асфальте, захлёбываясь собственной кровью из сломанного носа, попытался встать, инстинктивно, не веря в происходящее. Он медленно, превозмогая боль, выпрямил руку, на которую опирался, и приподнялся на дрожащих локтях. Тогда Олег с хрустом ударил его ногой по локтю, целя носком ботинка точно в сустав, и юноша снова рухнул плашмя. После бандит приблизился к нему, сел рядом на корточки, не запачкав полы пальто, и, крепко схватив за светлые волосы, резко рванул на себя. Слава застонал от невыносимой боли, до хруста в позвонках прогнувшись в спине, его лицо превратилось в кровавую маску. — Очень надеюсь, что ты понимаешь, за что я тебя убиваю, — тихо, почти интимно прорычал Осколов, вглядываясь в залитое кровью и слезами лицо студента с выражением брезгливого презрения. — Понимаешь ведь? Или мне объяснить? — П-понимаю, — заскулил Киров, дрожа всем телом, его голос сорвался на фальцет. — Я ведь предупреждал тебя, чтобы ты за километр обходил Сергея? Доступно объяснил, по-хорошему? — Предуп-преждали, — рыдал юноша, всхлипывая и давясь кровью. — Но я н-не приближ-жался к нем-му… Ч-честно… Я т-только попрощаться х-хотел… В последний р-раз… И в-всё… Больше н-ничего, я к-клянусь вам... Олег Андреевич, пож-жалуйста… Не убивайте меня, ум-моляю… Я уеду сегодня же, В-вы меня больш-ше не увидите… Только не убивайте… Пожалуйста... — Поздно уже слёзы лить, мальчик. Поздно. Олег резко выпрямился, с гадливой гримасой отпуская Славу, и с силой ударил его ногой в лицо. Принялся методично, с расстановкой пинать его тяжёлыми ботинками. Удары прилетали в грудь, ломая рёбра, в живот, выбивая воздух, в лицо, превращая его в месиво. Пинал по рукам и ногам, дробя кости. Долго. И безжалостно. Киров сжался в позе эмбриона на грязном асфальте, глухо вскрикивая от боли и пытаясь хоть как-то закрыться, прикрыть голову. Но ему это не помогало. Осколов бил наотмашь, не давая пощады. Последний раз пнув уже обмякшее, стонущее тело, Осколов рывком, словно куклу, поднял парня на ноги и с размаху припечатал его головой о кирпичную стену арки. Звук был глухой и страшный. Потом ещё раз. И ещё раз. И ещё. Он бил сильно и быстро, сосредоточенно, словно выполнял неприятную, но необходимую работу. Слава уже напоминал тряпичную куклу, буквально повиснув на руках бандита, из его горла вырывался только слабый хрип. Он умер уже после второго удара о стену, когда осколки черепа вошли в мозг. Олег остановился только тогда, когда голова юноши, ещё минуту назад бывшего человеком, превратилась в бесформенный кровавый фарш. Выглядело это очень страшно, омерзительно. Череп был проломлен в нескольких местах, и его острые осколки впивались в серое вещество мозга. Лицо было полностью залито кровью и распухло до неузнаваемости. Один глаз вытек из глазницы и висел на нерве, уставившись в пустоту. Осколов отпустил тело парня, и оно мешком рухнуло на асфальт, и посмотрел на свои руки. С длинных, аристократических пальцев густо капала тёмная, почти чёрная в полумраке арки кровь. Она, казалось, была везде. На стене, на асфальте, на дорогой одежде, на руках и даже на лице, мелкими брызгами. Бандит деловито присел на корточки рядом с трупом студента, тяжело дыша, но с абсолютно спокойным, даже отстранённым лицом, и тщательно вытер руки о его белый бадлон, который тут же насквозь пропитался багровым. Когда с этим было покончено, Олег выпрямился, поправил манжеты, загладил назад упавшие на лоб влажные от пота и дождя волосы и, достав из кармана пальто пачку сигарет, закурил. Жадно. Выдохнув сизый дым, смешавшийся с запахом крови, он равнодушно перешагнул через труп и, не оборачиваясь, пошёл дальше, скрываясь в пелене дождя. Через два часа он, тщательно отмывшийся от крови в специально снятой для таких целей конспиративной квартире, сменивший одежду на безупречно чистую, источающий дорогой парфюм, стоял у двери квартиры Корсакова. С момента их последней, мучительной встречи прошло три дня, и Олег ужасно, до физической ломоты, до звона в ушах, соскучился по любимому. Ему стало почти жизненно необходимо его увидеть, услышать его голос, пусть даже полный ненависти. Осколов горько подумал, что это весьма забавно, такое ироничное совпадение: Серёжу ломало без героина, а Олега — без Серёжи. Они оба были зависимы, только от разного яда. Сергей открыл почти сразу, на удивление, едва стих звонок. Как будто ждал, как будто стоял в коридоре. Разумеется, это было не так, просто совпадение, но как же Олегу хотелось верить в обратное! — Снова здравствуй, — мягко, почти интимно произнёс Олег, проходя мимо замершего, вжавшегося в стену поэта. — Привет, — с усилием, через силу выдавил из себя Сергей, избегая прямого взгляда, и подрагивающей, худой рукой закрыл входную дверь, отрезая их от внешнего мира. Его снова начинало ломать — уже лёгкой, предупредительной дрожью в пальцах и подступающей испариной. А значит, снова Олег пугал его и раздражал до скрежета зубного. Осколов остановился у той же самой стены и медленно развернулся лицом к поэту. В точности, как три дня назад. На губах играла лёгкая, печальная полуулыбка. Корсаков, преодолевая страх, подошёл к нему вплотную и вызывающе скрестил руки на груди, смотря на своего гостя холодно, зло и затравленно. — Что вот тебе от меня постоянно нужно-то?! Сколько можно ходить сюда, как на работу? Что тебе ещё от меня нужно? Олег улыбнулся чуть шире и невероятно осторожно, едва дыша, коснулся кончиками пальцев тусклых русых волос на виске поэта. Аккуратно отвёл их в сторону, заправил за ухо, совершенно игнорируя буквально прожигающий его, полный яда взгляд серо-голубых глаз. — Я думаю, ты прекрасно знаешь ответ на свой вопрос, родной мой, — говорил он ласково, с придыханием, как говорят с любимым, капризничающим ребёнком, когда нужно ему что-то терпеливо объяснить в сотый раз. — Хватит! — Сергей резко дёрнулся, отшатнулся от него, как от прокажённого. — Прекрати это немедленно! — Что прекратить? Трогать тебя? Хорошо, как скажешь, не буду, — Олег тут же убрал руку, словно обжёгшись. — Прекрати врать! — выкрикнул Корсаков с отчаянием. — Не верю я в твою любовь, ясно тебе?! Врёшь ты всё про неё, притворяешься! Ты не умеешь любить! Такие, как ты, не умеют! И тебя любить невозможно, слышишь! Я тебя ненавижу! Я никогда, никогда в жизни не полюблю тебя хоть немного! И лучше сдохнуть под забором от передозировки, чем быть с таким, как ты! Ты не человек, ты зверь! Ты чудовище! Ты понять это можешь?! Серёжу несло в истерике. Он ничего не замечал вокруг, глаза заволокла какая-то мутная, ядовитая дымка, в ушах шумело. И, конечно же, он не мог заметить, как вмиг потухли, обратились в мёртвый пепел кофейные глаза Осколова, а по его красивому, бледному лицу прошла быстрая, едва заметная болезненная судорога, словно от удара током. Это было нестерпимо больно. Очень больно. И подло. Как удар ножом в спину, провернутый в ране. Но, в случае Олега, били не в спину — били прямо в сердце. И на этот раз определённо попали.