Общая история нас...

— Я не люблю, когда кто-то врёт,

Не надо

Лжи.

Даже если правда меня убьёт,

Всё равно

Скажи..

Серёжа говорил что-то ещё — кажется, что-то про смерть и про то, каким чудовищем является его гость, — но Олег его уже не слышал. Голос поэта доносился словно сквозь толщу ледяной воды, через вату, через гулкую, звенящую пустоту. Боль оглушила его, застлала глаза мутной красной пеленой. Сердце как будто пронзили раскалённой докрасна вязальной спицей — длинной, тонкой, безжалостной. И не просто пронзили, а ещё и провернули несколько раз внутри, разрывая мышцы и сосуды, наслаждаясь процессом. Казалось бы, он и так прекрасно, без всяких иллюзий знал, что Сергей ненавидит его, презирает, боится, но почему, чёрт возьми, слышать это каждый раз так нестерпимо, так убийственно больно? Правду говорят мудрецы, что словами можно убивать. Ещё как можно. Вот и Серёжа теперь убивал его. Медленно, методично, с садистским наслаждением, жестоко, кроваво. Как будто раз за разом, стоя непозволительно близко, вплотную, он вонзал ему прямо в сердце длинный, острый, блестящий нож. И смотрел прямо в глаза, не отводя взгляда, с этой своей горькой, кривой ухмылкой на потрескавшихся губах, нашёптывая все эти колкости, каждую из которых репетировал в своей больной голове. — Мне жилось бы гораздо лучше, если бы я никогда тебя не знал! — донеслось до Осколова, как сквозь гул метели, искажённое, но всё равно бьющее точно в цель. И в этот самый момент жгучая, всепоглощающая боль внезапно, резко, словно по щелчку, сменилась гневом — холодным, чёрным, концентрированным гневом, который требовал немедленного выхода. Неприятно, зловеще ухмыльнувшись одними губами, отчего его красивое лицо стало поистине страшным, Олег сделал шаг вперёд и резко, грубо впечатал хрупкого поэта в облупившуюся стену, положив ладони по обе стороны от его головы, перекрывая все пути к отступлению, запирая в клетке из собственного тела. Корсаков не сопротивлялся, только вжал голову в плечи, но его воспалённые глаза метали молнии, полные чистой, незамутнённой ненависти. — Всё, выговорился, наконец? — прошипел Осколов, приблизив лицо и вглядываясь в его расширенные зрачки. — Ты правда думаешь, что я не знаю о твоей драгоценной ненависти? Зачем, скажи мне, каждый раз, при каждой встрече мне об этом напоминать, втаптывать меня в грязь? Я что, похож на мазохиста? — Пытаюсь достучаться, наконец, до такого бесчувственного чудовища, как ты! — с ненавистью, но уже с дрожью в голосе выплюнул поэт ему в лицо. Это стало последней каплей, той самой, что переполнила чашу. Олег, не раздумывая, резко, коротко и страшно ударил Серёжу кулаком в живот, чуть ниже солнечного сплетения, заставив его согнуться пополам и захрипеть, а затем, пользуясь моментом, развернул его лицом к холодной стене и грубо, до боли, заломил его тощие руки за спину. До хруста, до багровых синяков схватив костлявые запястья поэта одной рукой, он начал с садистским удовольствием их выворачивать, медленно, причиняя сильнейшую, ослепляющую боль. — Отпусти меня, урод! — закричал Сергей, дёргаясь всем телом и пытаясь вырваться, но причиняя себе лишь ещё больше боли, ведь с каждой его отчаянной попыткой Осколов всё сильнее, всё безжалостнее выкручивал ему руки. — Не трогай меня, я сказал! Я не разрешал! Пошёл вон! — Рот закрой! — прорычал Олег, приблизив губы к его уху. — Только больнее себе сделаешь. Ты же знаешь, я могу. Ловко перехватив одной стальной рукой оба запястья Корсакова, брюнет начал второй, свободной, торопливо и грубо сдирать с него одежду — старую фланелевую рубаху, домашние штаны. Ткань трещала по швам, пуговицы отлетали в стороны и стучали по полу. Поэт отчаянно брыкался, извивался, что-то кричал и хрипел, и Олегу пришлось на время оставить свою затею. Схватив Серёжу за волосы на затылке, он с силой, с глухим стуком ударил его головой о стену, оставляя вмятину в штукатурке. Когда поэт затих на мгновение, оглушённый, Осколов продолжил стаскивать с него одежду, но одной рукой делать это было крайне неудобно. — Я сейчас отпущу тебя, — наклонившись к самому уху оглушённого, дрожащего Сергея, холодно, чеканя каждое слово, начал он, действительно на мгновение ослабляя хватку и отпуская поэта. — А ты послушно положишь руки на стену и будешь стоять смирно, как хороший мальчик. Если нет, я изобью тебя до полусмерти и всё равно сделаю то, зачем пришёл. Выбирай, Серёжа. Но Серёжа выбрал второй вариант — отчаянный и самоубийственный. Воспользовавшись тем, что Олег на секунду ослабил бдительность и отпустил его, он резко, из последних сил, оттолкнул брюнета от себя и попытался сбежать, рванув в сторону спальни. Но в его плачевном, полуобморочном состоянии это было абсолютно невозможно, ведь голова отчаянно кружилась после удара, перед глазами всё плыло, а всё истощённое тело била крупная, неконтролируемая дрожь. Осколов догнал его в два широких шага уже на пороге спальни. Несколько раз сильно, без жалости, ударил в солнечное сплетение, выбивая дух, и легко повалил на холодный, пыльный пол. — Хорошая попытка, милый, — как-то странно, криво и восхищённо одновременно усмехнулся он, продолжая с треском срывать с поэта последнее, что на нём оставалось: штаны вместе с дешёвым бельём. — Ты всегда был бойцом. Это мне в тебе и нравилось. Корсаков негромко, сдавленно постанывал от ноющей боли во всём теле, но уже не сопротивлялся, сил не было вовсе, он был опустошён. Он лежал на ледяном полу, прижавшись щекой к вытертому паркету, и смотрел в стену, в одну точку, терпеливо, с тупой обречённостью дожидаясь, когда всё это закончится, когда он сможет снова остаться один. Руки Осколова, горячие, грубые, казалось, были везде одновременно. Он жадно гладил острые, выпирающие бёдра Серёжи, переплетал свои длинные пальцы с его дрожащими, влажными от пота пальцами, обнимал за впалую талию, зарывался носом и пальцами в тусклые, русые волосы, вдыхая их запах — смесь табака, больницы и отчаяния. Сергею было физически тошно, муторно от этих чужих, насильственных прикосновений, и он, собрав последние крохи воли, слабо поёрзал, пытаясь отползти в сторону, но Олег прижимал его к полу своим тяжёлым, крепким телом слишком сильно, не оставляя ни шанса. Когда началось проникновение — грубое, сухое, рвущее изнутри, причиняющее невыносимую, адскую боль, — Корсаков застонал и сорванным голосом простонал: — Не надо… Олег, пожалуйста… мне больно… Но, вместо того, чтобы остановиться, смягчиться, услышать эту мольбу, бандит одним резким, безжалостным движением вошёл в сжавшегося поэта на всю длину, до упора, проигнорировав сопротивление тела. И испытал какое-то дикое, животное, тёмное наслаждение, услышав сорванный, хриплый вскрик Серёжи, похожий на скулёж раненого пса. Он сразу взял быстрый, жёсткий, безжалостный темп, уткнувшись носом в спутанные волосы молодого человека, вжимая его в пол. Он гладил его острые бёдра, уже покрывающиеся синяками, тихо постанывая от сильного, неконтролируемого возбуждения, касался пересохшими губами нежной кожи за ухом, оставляя влажные следы, и шептал что-то бессвязное, нежное, что звучало сейчас как издёвка. Корсаков содрогался от сильных, глубоких толчков, сотрясающих всё его тщедушное тело, стонал сквозь намертво стиснутые, до скрежета, зубы и скрёб пальцами, ломая ногти, по вытертому, холодному паркету, ища спасения, которого не было. Осколов откровенно, яростно драл его, безжалостно используя, прижимая своим телом к полу так, что трещали кости. И Серёже, сквозь красный туман боли, казалось, что ещё немного — и он просто потеряет сознание от боли, провалится в спасительную черноту. Что же, так будет даже лучше. Оргазм Олега был внезапным, грубым, окончательно сводящим с ума своей животной силой. Изливаясь в безвольное тело поэта, он делал особенно сильные, глубокие, почти карательные толчки и судорожно выстанывал его имя, как молитву, уткнувшись лбом в его затылок. Кончив, брюнет тяжело, прерывисто дышал, всё ещё прижимаясь губами к виску Сергея, к его влажным волосам, и прикрыл глаза, переживая остатки дрожи. Так продолжалось несколько томительных, отвратительных мгновений. А когда Осколов, наконец, выпрямился, перевёл дух и отстранился, Корсаков испытал невероятное, всепоглощающее облегчение, смешанное с отвращением и унижением. С трудом сдерживая рвущиеся из горла крики боли, Серёжа медленно, мучительно перевернулся на спину, чувствуя, как всё внутри горит и саднит, и тихо, почти беззвучно произнёс в потолок, не глядя на своего мучителя: — Ненавижу тебя… Всем сердцем. Убирайся отсюда… И чтоб я тебя больше никогда не видел. Он не смотрел на Олега и не мог видеть его реакцию — на лице бандита застыла странная, болезненная гримаса раскаяния и опустошения. Но слышал, как тот, молча, застегнул брюки, поправил пальто и послушался его. Тяжёлые шаги, скрип половиц, и громкий, окончательный хлопок входной двери. Тишина. Прошло ещё какое-то время прежде, чем Корсаков кое-как, превозмогая адскую боль, далеко не с первой попытки, хватаясь за стены и оставляя на них следы, смог подняться и добрести до своей спальни. Дойдя до скрипучей, продавленной кровати, поэт рухнул на неё лицом вниз, теряя сознание, проваливаясь в темноту. Он не чувствовал ничего, кроме боли — физической и душевной, — и был отчаянно рад тому, что скоро всё кончится, хотя бы на время. Пусть и не навсегда.

***

Очнулся Серёжа только утром — серым, тусклым, дождливым. Открыв воспалённые глаза, он с трудом сфокусировал взгляд на грязном потолке и подумал: а не было ли всё произошедшее ночью просто очередным дурным, героиновым сном? Галлюцинацией, кошмаром, который обязательно сотрётся из памяти? Но, увы, всё было правдой. До ужаса, до дрожи реальной. Был Олег, были его собственные жестокие, жалящие слова, и то, что произошло после, — тоже было. И душой поэта овладела боль — тупая, грязная, противная, тянущая боль. Как когда где-то глубоко под кожей образовывается гнойник, который никак не получается ни вытянуть, ни вскрыть, и он только разрастается, отравляя всё вокруг. Впрочем, эта депрессивная апатия не продлилась долго. Стоя под едва тёплыми, прохладными струями душа в ржавой ванной, в тщетных попытках смыть с себя весь ужас и грязь прошлой ночи, отскрести чужое присутствие, Корсаков вдруг ощутил, как его накрывает с головой волна ярости — острой, обжигающей, удивительно ясной и чистой. И обращена она была, разумеется, к Осколову, и только к нему. В голове истерично, набатом билось: «Только попробуй появиться снова! Только попробуй прийти, тварь! Если ты явишься, если ступишь на мой порог, я… я убью тебя!» Что именно он тогда сделает, как убьёт голыми руками, Сергей почему-то не додумывал. Но был уверен — это точно будет жестокая месть! Но Олег не появился. Ни на следующий день, ни через неделю, ни через две. Корсаков поначалу был даже рад этому, испытывая злорадное облегчение. Ему и без Осколова хватало проблем — его начало очень сильно, невыносимо ломать. Дозы у него не было, денег тоже, а из дома поэт не выходил, почти всё время лёжа пластом на кровати, корчась от боли. Оставалось только терпеть и переламываться, глуша нечеловеческую боль дешёвым алкоголем. Но со временем боль душевная вернулась, вползла ядовитой змеёй. Только была она уже совсем другой, непонятной. «Неужели это всё, что тебе было от меня нужно? Я был с самого начала прав, и ты никогда меня не любил — просто хотел поиметь? Неужели ты больше не придёшь? Почему ты не приходишь?» От этих мыслей становилось очень тошно и муторно. Но Корсаков на корню, безжалостно губил все эти размышления — удавалось ему это, правда, далеко не всегда — и убеждал себя, что ему просто обидно от того, что не удастся воплотить свою месть, выплеснуть эту ярость. Так, в пьяном, муторном тумане и в попытках заглушить боль, прошёл месяц. И Серёжа, казалось бы, почти оправился от того жуткого случая, запрятал воспоминания глубоко внутрь, почти забыл об этом, как забывают страшный сон. Но в один из серых, промозглых, дождливых вечеров, когда капли барабанили в окно, на пороге его квартиры вновь, словно выходец с того света, появился Олег.