Жёлтые пёрышки

Когда они вошли в комнату, Ленни был уже совсем другим. Он двигался медленно и плавно, его глаза блестели, а на лице была глуповатая полуулыбка. – Прости, что сорвался на тебя, – говорил он тоже медленно, и его голос звучал уютно и мелодично, – Я не хотел. – Я знаю, – спокойно сказал Рокко, – Я слышал весь разговор. Понимаю тебя. Рокко подошёл к окну и уселся на пол у изголовья кровати. Ленни прилёг на кровать и расслабленно закинул руки за голову. – И что кинул в тебя пепельницей, – продолжал Ленни. – Забудь. Хорошо, что в меня, а не в охранника. – Да уж, за такое могли бы и в государственную тюрьму отправить. Но я бы в охранника и не кинул. Я же говорил, я трус – нападаю только на тех, кого не боюсь. – Это хорошо, – ободряюще улыбнулся Рокко. – Что хорошего? Это отвратительно, – он поморщился. – Хорошо, что ты заботишься о том, чтобы не создавать себе проблем, даже когда теряешь самообладание. И хорошо, что ты не боишься меня. Мне приятно. – И прости, что моя мать обозвала тебя бомжом. – Всё в порядке, я и есть бомж. – Правда? – Да, я живу здесь, у меня нет другого места для ночлега. – Тогда тем более нехорошо получилось… Вот и я теперь бомж, – он сказал это обречённо, но из-за того, как его голос изменился под действием успокоительного, это прозвучало уютно, как и всё, что он говорил, – Зато у нас есть что-то общее. Рокко молчал и смотрел на Ленни, забавляясь его расслабленным движениям и мимике. – Тебе не хочется спать? – спросил Рокко. – Нет, – довольно улыбнулся Ленни, – Когда я сюда попал, меня держали на этом препарате. Каждый день кололи. Ну, я был совсем не в адеквате. Я почти всё время спал, мне снились эти сны, когда не спал – был не в адеквате, не знал, что хуже. А потом я понял, что если не спать после укола, то можно ловить кайф. И это стало моим любимым временем суток – пока лекарство действует, но я ещё не сплю. Всё такое мягенькое, – он с наслаждением погладил подушку и улыбнулся, закусив губу, – Приятно трогать ткань… – Я-а-а-сно, – со знанием дела протянул Рокко, – Можешь меня потрогать, – сказал он, преодолевая смущение, – Если хочешь, конечно. Ленни повернулся на бок, протянул руку к его лицу и осторожно погладил по щеке кончиками пальцев. У Рокко побежали мурашки по всему телу. – Прости, я не могу, – Ленни убрал руку, – Мне неприятно. Извини, пожалуйста, – он остался лежать на боку и подложил локоть под голову. – Ничего-ничего, всё в хорошо, – на самом деле Рокко был расстроен тем, что это драгоценное прикосновение продлилось так недолго и оказалось неприятным для Ленни, – А что ты вообще чувствуешь, когда к тебе прикасаются? Тебе больно? – Нет, нет, конечно, – ответил Ленни, – Мне не больно. Физически – то же, что и все – ну, щекотно, тепло. А вот по эмоциям… Как тебе объяснить? Знаешь чувство, когда внезапно выдёргивают волос с затылка? – Ага. – И когда вот в школе мелом по доске пишут, повернут его какой-то стороной, и он так противно скрипит? – Да, да. – И когда идёшь и цепляешься одеждой за ручку двери? – Угу. – И когда давно и сильно хочешь отлить, но нет возможности, а от тебя кто-то хочет, чтоб ты что-то делал? – Ну. – А теперь представь всё это одновременно. Вот что-то такое я чувствую. – Это пиздец, – понимающе констатировал Рокко. – Ну, вот. И при этом, когда от меня шарахаются, чтобы только не потрогать, или случайно трогают, а потом шарахаются, я чувствую себя грязным, и мне стыдно. И от этой жалости постоянной со всех сторон тоже стыдно. – Я понимаю, о чём ты. Я ведь жил на улице. И я делал всё, чтобы никто об этом не догадывался. Чтобы не относились вот так. – Спасибо, Рокко, – Ленни пронзительно посмотрел на него. – За что? – Что понимаешь. Мне этого не хватает. – Кстати, а что сказал тебе охранник? – перевёл тему Рокко, потому что чувство смущения стало невыносимым. – «Снеллер, веди себя потише». – И всё? – Да. Хочешь спросить, почему меня это так напугало? – Да, если тебе не тяжело говорить об этом. – Сейчас не тяжело, – он мило улыбнулся, – Ты вообще не бойся задавать мне вопросы. Иногда мне хочется говорить, но я не хочу грузить. – Хорошо. И ты не бойся меня грузить, если что. – Угу. Эдвард запрещал мне шуметь. Мы жили в квартире, там были соседи, и они не должны были заподозрить, что он издевается надо мной. Когда он мне что-то объяснял, он тоже вот так придвигался близко и говорил медленно и тихо. Я видел только его глаза, и они как будто сливались в один. Всё плыло, я почти терял сознание, и мне было очень хорошо. Про тишину тоже так объяснял. Он с этого и начал. Мне нельзя было издавать никаких громких звуков, нельзя было кричать, когда он делал мне больно. И я научился не кричать. В этой тишине я слышал своё дыхание, и мне казалось, что оно слишком громкое. Я ненавидел этот звук. Я думал, что мне больно, потому что я дышу, и что если б я смог перестать дышать, то боль бы прекратилась. Мне было очень страшно, что я дышу так громко. Но я боялся не Эдварда, я боялся соседей. – Почему? – Он говорил, что если они узнают, чем мы занимаемся, то обратятся куда-то, и меня отберут у него. И чем сильнее он наказывал меня за звуки, тем больше я проникался этим страхом потерять его из-за ёбаных соседей. Со второго года он установил правило, что я должен сидеть тихо, пока его нет дома, чтобы услышать, как он открывает дверь, и выйти его встречать. У него тогда были какие-то проблемы в бизнесе, и он сказал, что ему надо срывать злость на мне. Когда я выходил его встречать, он брал палку, говорил, как мне встать, и бил меня. А я всё равно каждый раз радовался, что он пришёл, потому что с ним соседи уже не так страшны – он защитит, если что. – Ты под… – Рокко прокашлялся, потому что у него пересохло во рту от рассказа Ленни, и говорить было тяжело, – Ты под гипнозом был что ли? – Да, так выходит. Рут говорит, что я к такому восприимчив, и Эдвард выбрал меня, потому что сразу это распознал. Что я подчиняюсь легко. Несколько минут они провели в молчании. Рокко искренне старался не «шарахаться» от полученной информации. Он понимал, что этот страшный опыт – важная часть самого Ленни, которая навсегда останется с ним, и что он должен хотя бы попытаться её принять. Но ему было тяжело. Он чувствовал себя так, будто всё его тело до краёв наполнилось чёрно-дымчатой жидкостью, которая больно давит на плечи изнутри, и ей нужно дать выход или хотя бы время, чтобы она устоялась и впиталась в него. Он пока не мог найти в себе силы сказать или спросить что-то ещё. Ленни, казалось, думал уже о чём-то другом, глядя в потолок. – Она просто взяла и выкинула мои вещи, представляешь? – прервал молчание Ленни, – Просто взяла… И выкинула. Мои игрушки... Я ведь любил их. Могла хотя бы подарить кому-то, на благотворительность там отдать. Диски мои. Там были всякие старые фотки с друзьями, со школы ещё, много-много фоток. Архивы со всякой чушью, – он сладко зевнул, – Взяла и выкинула. Так обидно. – Это жестоко, – с грустью сказал Рокко. – Не, она правда считает, что это хлам, – Ленни так сильно расслабился от успокоительного, что уже едва ворочал языком, и Рокко с трудом понимал, что он говорит, – Для неё все хлам, что не связано с модой. И даже я. Ну и ладно. Рокко, я сейчас вырублюсь, – протянул он жалобно и посмотрел на него полузакрытыми глазами. – Спи, – улыбнулся Рокко, – Я пойду. – Угу, – Ленни перевернулся на живот и мгновенно уснул.