Кровь, вино и Божье благословение

«...Ах, Святой Каладий! Прекрасная птица! Служит своему хозяину верой и правдой, принося ему всякие драгоценные безделушки! А если же выражаться про столь прекрасную птицу более театрально? Воистину Райская Птица! Хотя, употребить здесь слово "райская" не вполне уместно, ведь такового рая здесь нет! Тогда у вас встаёт вопрос: "Куда же после смерти попадают сектанты?" Ответ, как всегда, прост! Если сектант служил Всевышнему верой и правдой, не нарушал слово Его и установленные Им порядки, то по-сути умереть-то он никак не мог! Но если вдруг такое и случалось (что очень, очень, друзья мои, маловероятно! Ведь случалось такое только в том случае, если сектант выполнил свое жизненное предназначение и теперь спокойно мог уйти на покой, ведь больше его на этой земле ничего не держало), то сектант перерождался в тело новое и продолжал свое бренное существование, а так же верное служение Богу своему Всевышнему и подобные богоугодные вещи! Ну а если же сектант был безнравственной тварью, чьи поступки были хуже, чем поступки грязной свиньи? Если он посмел предать Отца нашего Всевышнего, нарушив его божественное слово, то покарается он смертью мучительной и навеки после смерти своей жалкой будет гнить в вечной темноте! Конечно же, без возможности на искупление! Ведь он её и не заслуживает! А теперь вернёмся к Каладию! Ах, Каладий, Каладий! Поистине прекрасная птица! Подарен он был самим Всевышнем, да и никому другому, а Сыну Божьему! Великий дар! Ну извольте, какая же он птица?! Назвать его "простой птицей" – было бы самым грубым оскорблением и, своего рода, преступлением против веры! Совершенно, друг мой, не та птица, которую вы могли бы лицезреть каждый день в своём жалком мирке! О, Всевышний упаси, конечно нет! Многие птицы глупы, безкультурны и подчиняются жалким инстинктам! Их цели в жизни – это добыть еду, расплодиться и не умереть от первого же хищника, который может позариться на их сочную тушку! На то они и простые земные птицы, но не Каладий! Он намного, намного умнее и благоразумнее, чем большинство людей! На то он, собственно, и Божий дар! А как же он красив! Воистину красив! Не сыщешь нигде больше в мире такой неземной красоты! А как же прекрасен его окрас! При солнечном свете его оперение переливается всеми возможными цветами! А главное его отличие от обычной сороки – это золотые лапки с острыми когтями! Не просто острыми, а поистине острейшими! Ни один людской мастер не смог бы сотворить такие поистине изящные вещицы! Помимо того, что он необычайно умён и красив, он, к тому же, ещё очень силён! Своими золотыми когтями он может без особых колебаний и усилий выдрать вам язык или, ещё хуже, оторвать палец! Лучше к нему не приближаться и тем более трогать! Вы же не хотите остаться без пальца?...» Сидя в библиотеке, сектант, чьё имя нам для истории не нужно (поэтому на время имя его будет "поэт" по понятным на то причинам, которые вы узнаете далее), читал очередной сборник плаксивых стишков о любви и о подобной греховной непотребщены (но в жизнь, конечно же, все эти отвратительные вещи не воплощал). Как же он любил проводить свое свободное время в библиотеке за чтением стихов! Для вдохновения, конечно же! Как любил! Но кто же этот сектант? Он воистину преданный слуга Бога и большой поклонник Сына Божьего! (Возможно, любил он его даже больше Отца Всевышнего, но об этом лучше умалчивать!) Как же он восхищался величием этого прекрасного существа, который носил столь великолепное имя – Лаир! Да и не был он немым фанатом, который восхищался величием Сына Божьего молча (как и большая часть сектантов, вот только они выражали свои чувства вслух и говорили слова восхищения напрямую адресату)...Он писал стихи! Стихи, да и не только их одних! В числе его произведений были не только обычные, простые стишки, но и оды, и небольшие четверастишья, и прозы, и много чего ещё! И все они только о величии Сына Божьего! Да, хоть и творения его были не лучшего качества, где-то рифмы не было или же она была, но совершенно глупая(да и, если я не ошибаюсь, в народе сие "рифмы" называют белыми стихами. Тоже, можно сказать, исскуство!), но всё же он писал от чистого сердца! Вкладывал в свои произведения (если их можно назвать таковыми) всю свою жалкую душу! Но писал стихи он втихую. Ни один стих не дошёл до его божественного вдохновителя. Ни один. Да и цели в этом не было! Он был уверен, что такой прекрасный человек как Лаир знает о нём! Да и о стихах его тоже! Но всё же, поэзия – была чем-то вроде успокоительного, это был отдых разума и шанс отвлечься от рутиной работы, а так же... — О, ты снова здесь! – Раздался радостный голос за спиной сектанта. – Я до безумия рад тебя видеть! Не желаешь ли выпить со мной красного вина? Я как раз раздобыл новую бутылку! — А? Здравствуй, Нумерий! Я тоже рад тебя видеть! Боюсь, что нет настроения на то, чтобы пить вино с тобою, – с улыбкой на лице покачал головой сектант. — Как жа-а-аль, – с наигранной грустью протяжно проскулил прямо над ухом своего собеседника достопочтенный сектант второй ступени, а после положил руки на плечи своего друга, – ну-с, это была бы уважительная причина пропустить вечернюю молитву, – наклонившись ещё ближе к сектанту, произнёс Нумерий – Ты как раз... — Опаздываю?! Неужто я опаздываю на молитву? О, Всевышний упаси! – С ужасом в голосе сектант перебил мурчания своего собеседника и резко сорвался с места. – Быть того не может! Как же так? Когда..когда я пришёл сюда, Солнце ещё ярко светило! Когда прошло так много времени? Поняв, что и вправду опаздывает, он быстро положил закладку в книгу и убрал её на край небольшого стола, за которым он и читал. Соскочив со стула, сектант быстро произнёс: — Будь добр, Нумерий, не убирай никуда! Я потом ещё приду! – Взволнованно прокричал сектант и убежал к выходу из библиотеки. — Как скажешь, друг мой! – Прокричал ему в след Нумерий, а после изящно завалился на рядом стоящий стул и тихо молвил. – Придётся пить вино одному. М-да... Выбегая из библиотеки, сектант, решив сократить свой путь, ринулся бежать через сад. Так было бы определённо намного быстрее, чем бежать через бесконечные коридоры, ведущие из неоткуда в никуда и в подобные столь интересные места. А ведь вы не всегда сможете найти именно тот коридор, который нужен вам (если вы, конечно же, не сектан выше четвёртой ступени)! А даже если и найдёте, то можете прийти совершенно не туда, куда хотели! Ведь храм по-своему жив! Коридоры могут изменять свое направление, длинну и ширину, могут привести вас в тупик или ещё Бог знает куда! Походу, один лишь Всевышний и знает, куда поведёт тот или иной коридор на этот раз! Поэтому путь через Сад был бы намного безопаснее и быстрее в данной ситуации! Уверенно и быстро шествуя через густые заросли какого-то пышного кустарника с большими белоснежными бутонами, поэт вышел на небольшую полянку, которую освещали последние лучи предзакатного Солнца. Оставалось пройти совсем немного и можно было оказаться у входа в молитвенный зал, но внимание сектанта привлёк странный звук, напоминавший не сильно большую птичку, которая своими неаккуратными движениями нарушала спокойную жизнь зелёных листьев. Он хотел уже было идти дальше, мол, здесь этих полным полно, от больших до самых малых, от певчих и до тех, которые своими криками сотрясали деревья, но, почему-то, любопытство пересилило его, и он всë же решил посмотреть, что же это всë таки за птица, что она из себя представляет и что она там делает? Странно? Безусловно. Чем его привлёк этот шорох? Кто знает... кто знает... Может, на то была воля Божья? Кара Всевышнего? Возможно, не на руку ему обернётся его любопытство, на то оно и грех, но всё равно узнаем мы об этом чуть позже. И вот сектант, отодвинув листья вишнёвого дерева, устремил свой взор на тёмный птичий силуэт, который грациозно сидел на ветви дерева и чистил свои крылья. Но вот один из уходящих лучей Солнца озарил эту, поначалу показавшейся невзрачной фигурку и... О, Великий Всевышний! Как же прекрасна была эта птица! Да и вовсе не маленькая, а весьма солидна по размерам своим! И как такая большая (по меркам обычных сорок) птица могла так тихо, изящно и почти незаметно чистить свое оперение? Но всё же, как она красива! Её перья металлического цвета красиво блестели и переливались в лучах Солнца. Как она хороша! Золотые глаза бусинки сверкали озорными огоньками в рыжих лучах света. А лапки... а лапки-то золотые! Ей-Богу, золотые! Хотя издалека сразу и не поймёшь, на самом деле ли они из чистого золота? Но всё равно, как же они-то похожи! Как же грациозны её движения! Просто богоподобная птица! Очарованный этой неземной красотой, сектант осмелился ступить вперёд и постарался получше рассмотреть столь прекрасное создание. Треск... Небольшая ветка хрустнула под ногой поэта, приближавшегося к птице. От резкого звука крылатое создание, сидевшие почти спиной к нему, повернуло свою голову чуть ли не на сто восемьдесят градусов и удивлённо вытаращилось на нежеланного гостя. Выйдя из оцепенения, сектан подошёл ещё ближе, а сорока в это время, не мограя и не отводя взгляда, пронизывающе смотрела на него. Шаг. Ещё шаг. Всё ближе и ближе к божественному. Он хотел начать пищать от востогра! Так его восхищала красота! А птица то, смотрит все яростней и яростней. Пронзая саму душу взглядом. Шаг. Осторожно подойдя уже совсем близко к чудесной птице, он уже забыл о том, что опаздывает на молитву, забыл о стихах, забыв обо всем. Сейчас его интересовала только эта сорока. Манила его эта красота. Хочется прикоснуться. Каковы на ощупь эти чернильные перья? Ах, они наверно прекрасны! Мягки? Шелковисты? Подойдя уже почти вплотную, сектан уже было протянул руку, уже почти дотронулся... — КИК! Сорвавшись с ветки, пронзительно крикнула сорока и стремительно бросилась на рядом стоящего человека. Сердце резко сжалось от страха и застучало с новой силой. Всцепившись в волосы сектанта, птица прокричал ещё раз, но более яростно и громче. Повалила его на жёсткую землю. Его одежда порвалась в руковах из-за острых веток и шипов. Резко и сильно вырывая небольшие пряди волос, сорока кричала и кричала, все пронзительней и пронзительней. Сектант пытался убрать от себя это создание. Брыкался. Хватал за хвост и крылья, но всë по-напрасну! Сорока все крепче и крепче впивалась в кожу, разрывая плоть своими острыми когтями. Раздирая в мясо лицо несчастного сектанта, птица била его крыльями, долбила по его голове клювом. Поэт дрыгался на земле, кричал от боли и безысходности. Пытался, пытался сопротивляться, но всё не получалось вырваться! Оставалось только кричать от сильной жгучей боли. Лицо горело, как будто бы в огне! Больно! Больно! А сорока наслаждалась. Всё с большим азартом, разрывая на куски его лицо и слыша истошные, почти животные крики. Когда лико его, а вернее то, что от него осталось, превратилось в кроваво-красное в перемешку с грязью месиво, а голос с концами охрип от истошных криков, сорока на секунду остановилась. Подняв свою голову и презрительно посмотрев, птица оценила масштабы своей работы. В глазах её сверкнула азартная искра. Страшно. Она как бы надсмехалась над таким жалким существом, как человек. Умели бы сороки смеяться, она бы упала на землю от своего же смеха! Сектант, уж было обрадовшись этой секундой паузе, думал, что страдания его закончились и благодарил Всевышнего за то, что не дал ему умереть в конце концов! Ошибался. Птица ещё с большей жестокостью неожиданно вбилась прямо в левый глаз поэта! И снова истошный крик сильнее, намного сильнее, чем прошлые, вырвался наружу(даже не смотря на то, что голоса у него уже почти нет!) Разрывая себе глотку, сектант хотел молится и уже поскорее умереть, но молиться не получалось, а только кричать, да и умереть тем более! А птица, даже не смотря на крики, не прекращала, как отбойный молоток, долбить его глаз в пюре. Все кровеносные сосуды уже давно лопнули, да и око его не было больше похоже на что-то нормальное, хоть отдалённо на глаз вообще нет. Его зеница превратилась в бело-красную вязкую жижу. А сорока все не унималась, продолжая раздирать левое веко своими когтями. Больно... Сил кричать больше нет. Сектант лежал на земле неподвижно. Боль уже почти не чувствуется. Или чувствуется, поэт уже не понимал. Нет и криков сороки, которую он считал чуть ли не божеством, нет и своих криков...Ти...ши... — Боже ж ты мой! О, Всевышний упаси! Каладий! Нет, нет, нет! ...на...? Встревоженный голос нарушил обряд умертвения несчастного поэта. Птица, оторвавшись от объекта своих развлечений, вопросительно посмотрела на приблежавшегося человека. От былого божественного великолепия осталось совсем немного! Можно сказать, что только озорные золотые глазки, ведь птица была полностью покрыта человеческой кровью! Клюв, крылья, лапки... вся в крови! Птица выглядела пугающе, но всё равно доля великолепия осталась в этих грациозных движениях, которыми она раздирала лицо сектанта. Пугающе прекрасна. А вот сектант уже не был похож на человека, теперь он практически живой труп! Он был ничтожно жалок! Отвратная, на самом то деле, картина. — Каладий! Ради Бога! Кышь! Победно крикнув, Каладий юрко метнулся обратно на дерево, на котором раньше восседал. Высокая фигура быстро подбежала к лежащему и встревожено(и с ноткой отвращения) посмотрела на сектанта. В темноте было почти не видно лицо спасителя, но жёлтая радужка глаз ярко светила в чернильной тьме сумерек. Чувствовал сектант, что знаком ему этот силуэт. Как-то сльшком знаком. Волосы, одеяние, форма носа, голос... и глаза? А вот глаз было...три...это... Это Он! Он! Он! Это Лаир! Это Сын Божий! Не может быть! Великое ликование настигло его слабый разум! Его хилый рассудок был уже не состоянии на полное понимание вещей, но всё же он понимал, что теперь спасён! Конец мучениям! Конец страданиями! Великодушный Всевышний смиловался над его жалкой душой! Ура! Сын Божий спас его! И это забыть ему не позволено! — Чудо... – Тихо, еле слышно прохрипел поэт и закрыл глаз свой. Теперь только тишина, тьма и спокойствие. И свобода.