Белый Капюшон, или Проклятие Кадма

Обвивая Гарри одной рукой, Волдеморт тихо спал. Зигзагообразный шрам, рассекающий левую ноздрю и щёку, резко выделялся на его бледной коже. Во время дыхания он натягивался и едва заметно дёргал уголок губ. Гарри уже какое-то время не сводил глаз с лица Волдеморта, борясь с желанием погладить гладкие чешуйки. Скула казалась острой настолько, что он мог бы порезаться… Гарри закончил перечитывать главы про филактерии и магию души в «Апокрифе Лича», но не нашёл там ничего, что объясняло бы его паническую реакцию. Наверно, он стал слишком полагаться на эту книгу, наитемнейшую и жутчайшую, хотя даже она не содержала всех ответов — или он до них ещё не добрался. Казалось, гримуар открывал некоторые главы только после выполнения Гарри определённых условий. Не зря он назывался «Апокрифом Лича». От состояния вечно немёртвого чернокнижника Гарри отделяло отсутствие филактерии. Ну, и смерть. А возможно, проблема была вовсе не в даре. Гермиона помогла бы ему разобраться в себе… Гарри стало немного грустно, что он не успел с ней толком поболтать, пока они находились в больнице. Но кое-что интересное Гарри всё же раскопал. Он не обращал внимания на этот раздел раньше, потому что тогда ещё считал Волдеморта своим безумным недругом и искал способ перестать быть хоркруксом, желательно в процессе не умерев. Некроманты жили веками, после чего их следы терялись в книгах по истории, поэтому сама магия сдерживала их эмоции и привязанности. Но они, тем не менее, умели любить — и потеря близких означала медленное разрушение их разума и ближайшего поселения, а то и целой страны. Гарри полагал, что это относилось и к нему. Выше его сил было представлять, как состарятся Рон и Гермиона, а он останется прежним… Вернее, Гарри с его везением, вероятно, лет через десять уже превратится в лича и будет страшен, как иссохшая египетская мумия. Валлийский некромант, известный под именем Кейн, в десятом веке первым задокументировал обращение обычного человека в такое же не подверженное времени существо, как он сам, путём передачи в артефакте своей души сестре-близнецу Люсии. Филактерия магическим образом останавливала её старение, однако не могла уберечь от смертельных ранений. Закрепляющий ритуал требовал девственной крови обоих участников, после чего интимный контакт с кем-либо, кроме… друг друга, означал бы предательство их магического договора и разорвал бы души обоих в клочья. К облегчению Гарри, об инцесте между Кейном и Люсией не упоминалось. О его отсутствии, впрочем, тоже… Одну человеческую жизнь спустя они присоединились к инквизиции как служители церкви и тайно помогали волшебникам и магическим существам избежать страшной казни. Их раскрыли и многократно сжигали, пока Кейн, мучимый криками своей сестры, не превратил их костры в очаги Адского пламени, уничтожив тем самым и хранилище своей души, и весь город. В четырнадцатом веке опыт повторила некромант Атра Морс, или Чёрная Смерть. Она была влюблена в молодого паломника и аскета Роха и магией заставила его «возлечь» с ней на ритуальном столе, таким образом окропив знаки своей девственной кровью, а ему перед соитием порезала бедро. В филактерию превратилась подвеска Роха из собачьего клыка, вместив половину души тёмной волшебницы. Без добровольного завершения связи могли проявиться побочные эффекты, было указано в более поздней сноске. После отказа Роха вступать с ней в отношения Атра Морс начала проклинать всех, кто хоть немного выводил её из себя: рыночных торговцев, высокомерных богачей, плачущих детей, — насылая на них чуму. Таков был её некромантский дар. Не прошло и месяца, как Рох связал воедино злость его преследовательницы и заражения очередного несчастного. После двух лет поисков Рох и светлый маг Себастьян сумели уничтожить собачий клык и саму Атру Морс. Устроенная же сумасшедшей женщиной пандемия даже после её смерти выкосила ещё треть населения Европы. На фоне Атры Морс китайский некромант Хунсянь, живший на пару веков позже, казался невинной овечкой. В юности он был жестоко отвергнут, а потому, влюбившись во второй раз, решил навсегда привязать к себе будущую жену. В их первую ночь, проведённую на простынях с вышитым ритуальным кругом, он повязал ей красный шнурок на лодыжку, заключив в него крошечный осколок своей души. Его избранница, Сяньсюэ, была той, кто отверг Хунсяня десятилетие назад по приказу своего сурового отца-чиновника. Она призналась в этом мужу, и он простил Сяньсюэ… после убийства её отца и превращения его в цзянши, охочего до крови ожившего окоченевшего трупа. Несмотря на это, брак Хунсяня был счастливым, и они с Сяньсюэ дожили до рождения внуков их внуков. Впоследствии другие некроманты использовали аналогичный способ для привязки своих близких к смертному плану, но редко кто не покидал мир после двух-трёх человеческих жизней. Дальше всех пошёл румынский некромант Раду из рода Дракулешти, современник Хунсяня, который хотел достичь истинного бессмертия, как его двоюродный дед, но не обладал для этого достаточным количеством вампирской крови. Он разделил душу на четыре части: одну оставил себе, а три других заключил в обручальные кольца своих жён. К счастью, в книге не описывалась оргия, устроенная Раду ради этого. Судя по всему, он до сих пор здравствовал и числился советником князя валахских вампиров. Наличие где-то другого некроманта подняло Гарри настроение. Тот был почти ровесником Фламеля, что заставило Гарри на мгновение задуматься, какую цену заплатил алхимик за своё долголетие, из чего или даже из кого он сделал философский камень, уничтожил ли его на самом деле… Способ создания филактерии, который выбрали все эти некроманты, назывался ритуалом чистой крови. Гарри, возможно, в прошлый раз вообще пропустил его, ошибочно предположив, что речь шла о предрассудках чистокровных. Впрочем, в «Апокрифе Лича» не упоминались маглорождённые некроманты. Все они оказывались потомками сквибов и отречённых магов из давно исчезнувших родов. Кроме Певереллов, в прошлом были известны и другие семьи с даром к магии смерти. Пока Гарри осмысливал прочитанное, Волдеморт проснулся. Он зевнул, как нормальный человек, продемонстрировав, правда, свои чудовищно острые зубы и до неприличия длинный раздвоенный язык, потянулся, хрустнув позвонками, и лёг обратно, чтобы лениво царапать живот Гарри. — Выяснил что-нибудь, мой цветок? — Я решил, как хочу сделать филактерию. Даже не придётся никого убивать! — просиял Гарри. — Ты уверен? — Я ещё не вникал в детали, — признался Гарри, засомневавшись. — Единственная жертва, которая нужна, это наша кровь. Чистая, невинная кровь. То есть… Если ты не… — Сдувшись, он промямлил: — Наверно, я поищу другой… На лбу Волдеморта появилась маленькая складка. — Скопируй для меня страницы с описанием ритуала. Я изучу его, — сказал он, мыслями находясь где-то далеко. Гарри не стал спрашивать, немного расстроенный. После сытной трапезы и странной разминки Волдеморта, во время которой Гарри, сидя на трансфигурированном пуфике и изредка бросая взгляды на по-кошачьи грациозные позы Тёмного Лорда, кропотливо составлял письма Гермионе, Аласдеру, Эйдриану и всем остальным, кто присутствовал на вечеринке. Даже оборотням и Макнейру. Гарри доверял Волдеморту держать в секрете их близкое общение. А Сириусу он напишет в следующий раз. «Налёт» на дом Дурслей был запланирован на пять вечера, когда, как и в канун каждого Нового года на памяти Гарри, они садились смотреть телевизор, жевать кексы и пить дорогой алкоголь. Кухня и спальни в это время были свободны, но перед началом Гарри всё равно собирался проверить, где находился каждый член семьи. Волдеморт вновь предстал перед Гарри в облике Аниса Амота, обаятельного и совершенно не подозрительного, одетого в те самые брюки с высокой талией. В них он выглядел… греховно. Его жилистые бёдра и задница были обтянуты плотной чёрной тканью, местами собранной в аккуратные складки. Шесть серебристых пуговиц — два вертикальных ряда по три штуки — при попадании света блестели зелёным, и только сейчас Гарри заметил, что на них изящными рельефами змеились буквы «В». К его удивлению, пуговицы выполняли только декоративную функцию — незаметная молния располагалась сбоку. А ещё Волдеморт следовал смущающей привычке чистокровных не носить нижнее бельё. Из-за высокой посадки штанина заметно облегала его член, прижатый к правой ноге. Гарри шумно сглотнул, и довольная улыбка Волдеморта подтвердила, что звук не остался незамеченным. Старомодные брюки идеально сочетались с заправленной в них белой рубашкой, через которую проступали рёбра, несмотря на наличие мышц поверх них. Похожая на птичью клетку грудь вздымалась во время дыхания, и Гарри не мог оторвать взгляд от Волдеморта, бесстыдно сгоравшего в предвкушении от их грядущей прогулки. Немного поводив палочкой над тёплой мантией, принесённой Мезоном, он превратил её в тёмно-серое пальто с узкими деревянными пуговицами и глубоким капюшоном. Гарри был отчасти благодарен, что полы пальто прикрыли ноги и торс, иначе он бы пялился на Волдеморта весь оставшийся вечер. — Это магловская одежда? — спросил Гарри, пока они шли по коридору. Сам он надел свои обычные зимние вещи, которые ему достались от Дадли. В школе он всегда прикрывал их мантией, стесняясь ужасного качества и неподходящего размера — из джемпера кузен вырос лет в двенадцать, и Гарри до сих пор слегка тонул в нём. Однако Волдеморту было бы всё равно: он не судил за внешность ни раньше, ни теперь. — Молнии вошли в моду в моей молодости, — задумчиво сказал Волдеморт, открывая дверь на улицу. Их встретил трескучий зимний воздух. — Несмотря на мою неприязнь к маглам, меня завораживал прогресс ради удобства и комфорта, который они постоянно преследовали. Во время поездки во Францию в честь своего совершеннолетия Абраксас, отец Люциуса, убедил меня навестить его нового портного. Маглорождённого мальчишку едва ли старше нас. Он получал мастерство у знаменитой кутюрье, и она не обесценивала вклад маглов в моду, как большинство чистокровных. Это отличает и Малфоев, даже если они говорят иначе. Они признают красоту и деньги, независимо от того, кто их приносит… Так вот, с тех пор месье Бонавентюр Венсан удостоен чести стать личным портным Лорда Волдеморта. Где-то в середине монолога они аппарировали, и, в отличие от Гарри, согнувшегося и задыхавшегося, как после марафона, Волдеморт как ни в чём не бывало продолжал говорить. Они прибыли в Литтл Уингинг немного заранее, и Волдеморт воспользовался отсрочкой, чтобы наложить иллюзию — Гарри не одобрял — на пару прохожих. Мужчина и женщина приобрели внешность не очень симпатичных, злобных людей в чёрных балахонах. Кэрроу, понял Гарри. — Империо, — прошептал Волдеморт дважды, и пара засеменила прочь. Гарри позволил вещам происходить так, как запланировал Волдеморт. В конце концов, это был его праздник. Почти каждый участок на Тисовой улице был украшен к Рождеству — один ярче другого, ведь соседи, не изменяя сложившейся традиции, снова соревновались между собой. Дом номер четыре ничем не отличался: всё те же светящиеся олени у подъездной дорожки, разноцветные гирлянды вдоль первого этажа, плавно мигающие огни ели в окнах гостиной, пара новых фонариков на крыльце. Гарри и Волдеморт нашли укрытие через дорогу. Тень соседского сарая и лёгкие маскирующие чары делали их практически невидимыми. Мантия-невидимка, увы, сковывала бы движения, поэтому Гарри пришлось оставить её дома. Волдеморт поглаживал его вихры, держа в руках белую, похожую на кость палочку. Его усовершенствованное Ревелио позволило разведать обстановку в доме. Дадли играл в приставку в своей комнате, старшие Дурсли же, включая тётю Мардж, как и предполагал Гарри, развалились на диване в гостиной, смеясь над тупым телешоу, раскрасневшиеся от вина или бренди, такие же гадкие, как всегда. Тётя Петуния вела себя тише всех, но она наверняка прилично выпила, чтобы не строить кислое лицо, ведь остальных было слышно даже снаружи. Нетерпение Волдеморта через связь омывало Гарри изнутри горячими волнами, плавило его внутренности и заставляло сердце биться всё быстрее и быстрее. Когти оставили две пылающие царапины у Гарри за ухом, заставив его судорожно вздохнуть. — Мой цветок, — прошептал Волдеморт в дюйме от уха Гарри, отчего приятная дрожь пробежала по его телу, — дай мне свою палочку. Гарри послушно протянул палочку из остролиста Волдеморту, а сам взял его тисовую. След фиксировал любую магию, даже если у неё не было свидетелей. Обмен палочками был идеей Гарри. Он дарил подарок Волдеморту — символично было использовать именно его волшебную палочку. Задняя дверь не стала препятствием: Гарри открыл её запасным ключом, хранившимся под пятым камнем на любимой розовой клумбе тёти Петунии. Под пологом тишины он поднялся на второй этаж и, обыскав стол дяди, собрал стопку важных на вид документов: на дом, на машину, страховки на собственность и жизнь каждого члена семьи Дурсль, свидетельство о рождении Дадли, бумаги из его мажорной школы… Свидетельство Гарри лежало скомканным на самом дне. «Гарри Джеймс Эрик Поттер» значилось в первой графе. Гарри никто не говорил, что у него три имени, даже Сириус… Сглотнув комок в горле, он сунул собственное свидетельство во внутренний карман куртки. Уже складывая остальные документы в стопку, Гарри заметил кое-что любопытное. Завещание Лили Поттер со скрученными засаленными уголками и следами от слёз — её или тёти. Трясущимися руками Гарри расправил лист. Оформлено завещание было по-магловски. Он пробежался по машинописному тексту глазами, выхватывая главное. «…я оставляю сестре Петунии свою долю дома Эвансов по адресу Уэст-Мидлендс, Коукворт… В случае, если я, мой муж и указанные мной лица не смогут позаботиться о моём сыне Гарри, я прошу Петунию обеспечить его взросление. За необходимыми средствами можно обратиться в банк Гринготтс, Косой переулок, Лондон (вход через «Дырявый котёл»)…» Ещё раз порывшись в бумагах, на этот раз внимательнее, Гарри откопал документы о продаже дома, пару прошлогодних банковских выписок и даже одну единственную медицинскую справку десятилетней давности. Злость была кстати, она подпитывала неокрепшее желание Гарри сжечь здесь всё дотла. Мама оставила деньги — для него. Дурсли всегда говорили, что он обуза, что у них нет лишней сотни фунтов, чтобы покупать ему еду или одежду. Слёзы жгли Гарри глаза. Судя по выпискам, проценты покрывали редкие траты — довольно скромные, учитывая нездоровую любовь Дурслей к праздникам и отпускам. Видимо, тётя Петуния действительно снимала деньги только на проживание Гарри. Или на исправление его «чудачеств». Например, на уборку погрома, устроенного перед третьим курсом… Гарри мог только гадать, почему Дурсли не воспользовались его неосведомлённостью и не выжали счёт досуха. В любом случае, накоплений было не очень много — ему бы хватило на год-два, если бы он поступил в какой-нибудь колледж и съехал от Дурслей в семнадцать, как обычный подросток. Может, план в этом и состоял — выгнать его при первом удобном случае… В шкатулке на туалетном столике Гарри нашёл семейные драгоценности Дурслей: нитку жемчуга и тяжёлые золотые серьги бабушки Гарри и Дадли, почерневшие серебряные запонки дяди Вернона, которые он никогда не носил, зажим для галстука, детское кольцо с четырёхлистным клевером… Вместе с документами Гарри сунул их в оружейный сейф, где, кроме нового ружья, купленного дядей после встречи с Хагридом, лежала внушительная пачка фунтов. — Импервиус, — Гарри тихо постучал палочкой по железной дверце. Из соседней комнаты послышался недовольный возглас кузена и глухой удар чего-то о стену. Прежде чем приступить к задуманному, осознанно оттягивая неизбежное, Гарри прошмыгнул в до боли знакомую дверь. Вторая спальня Дадли осталась такой же неухоженной, затхлой и заваленной хламом, как и в конце лета. В закутке Гарри, под который отвели треть всей комнаты, теснились маленькая кровать, подходившая ему только из-за невысокого роста, старый шкаф со скрипучими петлями, шаткий письменный стол и стул, переживший встречу с Потрошителем. Покрывало отсутствовало, тонкое одеяло выцвело от времени. С определённого ракурса помещение походило скорее на тюремную камеру, чем на детскую. Выскользнув обратно в коридор, Гарри быстро изгнал червячка вины за поджог дома. Когда он спустился по лестнице и подошёл к гостиной, медальон задрожал и начал нагреваться, Гарри зажал рот рукой, чтобы не обнаружить себя. Лёгкий жар очень скоро превратился в жжение. «Беги! Беги! Опасно!» — повторял медальон. — Тише, — шикнул Гарри, с опаской поглядывая на дверной проём, откуда доносились гогот, звон бокалов и неразборчивые реплики ведущего телешоу. Беспокоясь о странной реакции хоркрукса, Гарри пробрался к шкафу и заученным движением палочки отпер замок. Ему даже не потребовалось произносить заклинание вслух: от избытка эмоций магия буквально вытекала из него. От ужасного спёртого воздуха Гарри чуть не вырвало. Сломанные солдатики стояли на своих местах, обвитые паутиной в тени лестничных ступеней. Моющие средства источали едкий запах, напоминая о бесконечных ночах, когда Гарри, стараясь забыть о кошмарах, читал заученные этикетки на бутылках. Встряхнувшись, Гарри открыл все бутылки и уронил пару из них на свою старую подстилку. Матрасом назвать её язык не поворачивался. Он ткнул палочкой в спутанный комок проводов, скрученный изолентой в углу, вызвав короткое замыкание. Это станет отличным оправданием для маглов. — Инсендио, — тихо, но уверенно произнёс Гарри. Сначала занялись облезлые обои, запузырилась краска на потолке, потом вспыхнула подстилка, повалил чёрный дым. Убедившись, что огонь уже просто так не погаснет, Гарри осторожно приоткрыл дверцу шкафа и выскочил в коридор. — Ма-а-ам! Что со светом?! До кузена наконец дошло, что отключение электричества не было коротким перепадом напряжение. Он недовольно затопал по второму этажу. Гарри шмыгнул на кухню и, прошептав заклинание снова, поджёг любимые занавески тёти Петунии. Пламя весело заструилось по пёстрой ткани, оставляя дыры и чёрные пятна, пожирая вышитые цветы. Следующим на очереди были обои и дверь. А затем главное блюдо — фотографии! Отсчитывая секунды до того, как Дурсли учуют дым и выбегут из гостиной, Гарри начал метко стрелять чарами воспламенения в одну фотографию за другой: Дурсли втроём, свадебное фото, дядя Вернон и тётя Мардж, Дадли, ещё Дадли, ещё много Дадли… Гарри наблюдал, как бумажные лица искажались, чернели и сворачивалась. Ворчание позади Гарри заставило его подпрыгнуть и резко повернуться, направив палочку на… Потрошителя. Бульдог тёти Мардж раздувал ноздри и не особо обращал внимание на Гарри. Не раз поскользнувшись, пёс пронёсся мимо него в гостиную, не переставая жалобно скулить. Дурсли заголосили. Пора было уходить. — Инсендио, — в последний раз бросил Гарри, вложив в заклинание всю силу парселтанга. На этот раз его палочка была направлена на деревянную столешницу. Она впитала столько его крови, пота и слёз, когда Гарри учился готовить. Когда его наказывали за каждый испорченный завтрак, обед и ужин. Когда запрещали ему притрагиваться к чему-либо, кроме сухих тостов, подгнивших фруктов и воды из-под крана. Ещё один взмах палочкой — вентили плиты повернулись. — Эбублио, — шепнул Гарри, и над конфорками вырос пузырь, достаточно плотный, чтобы обеспечить необходимую для побега отсрочку. Дадли выскочил из своей комнаты и, увидев полыхающие перила и стену, с криком ужаса захлопнул дверь. Гарри покинул дом так же, как пришёл, не запирая дверь, но спрятав ключ под камень, и успел как раз вовремя, чтобы увидеть, как его кузен свесил одну из толстых ног через раму окна и, цепляясь за край, спрыгнул на крышу гаража, а оттуда, как мешок удобрений, упал на клумбу перед окном полыхающей кухни. Он едва успел встать и добежать до крыльца, когда взорвался газ. Осколки стекла блестели под светом фонаря, как снежинки, падая на лужайку. Голодное пламя яростно шумело, вырываясь из разбитого окна кухни, словно живое. Гадкий запах горящих магловских материалов проникал в носоглотку и впитывался в одежду. С замиранием сердца Гарри наложил Ревелио. Его родственники не пострадали. Он выдохнул, не осознавая, что задерживал дыхание. Волдеморт терпеливо ждал в тени соседского сарая. — Иди ко мне, мой Красный Цветок, — сказал он тем тоном, который никто не посмел бы игнорировать. Властным, глубоким, тягучим. Быстро отступая прочь, Гарри ещё раз обернулся и посмотрел на ненавистный ему дом, идеальный и уродливый, полный гнева и страха. Как только они воссоединились, Волдеморт притянул Гарри к себе и развернул спиной, положив подбородок ему на макушку. Старшие Дурсли бегали и кричали в гостиной, но никак не выходили из дома. Гарри нервно сжимал в руке палочку Волдеморта, готовый вернуться и помочь им выбраться. Но Дадли, что удивительно, не растерялся и притащил из сарая пустой ящик. Через секунду тётя Мардж и тётя Петуния с разной степенью грациозности вылезли через окно наружу. Они кричали друг на друга, озирались, снова кричали. Тётя Петуния подскочила к Дадли так быстро, как Гарри никогда не видел. Дядя Вернон, заходившийся в приступе кашля, в слегка дымящемся пуловере, выбрался последним. Он тщетно пытался погасить волшебный огонь, притащив огнетушитель из гаража и открыв входную дверь. Гарри мрачно усмехнулся его разбитому выражению лица. Соседи испуганно галдели и звонили пожарным. Дадли хныкал на плече у матери. Гарри изваянием стоял через дорогу от дома, в котором он вырос, и наблюдал, как сгорало его прошлое. Он никогда не вернётся — Волдеморт обещал. И он всегда сдерживал обещания. — Тебе нравится то, что ты видишь? — хрипло спросил Волдеморт, крепко сжимая пояс Гарри в своих когтях. Старый джемпер был порван, на коже живота остались тонкие царапины. — Нравится, как они беспомощны перед твоей магией? — Голос Тёмного Лорда тёк, словно растопленный мёд. — Нравится, что демонстрация твоей силы делает со мной? Гарри чувствовал внутренний жар Волдеморта, его растущее возбуждение, его удовлетворение. Сосредоточие этого водоворота чувств упиралось ему в спину, обтянутое тугими брюками, и омывало изнутри волнами раскалённых, как лава, эмоций. — Где бы мы ни устроили пепелище в следующий раз, — прошипел Волдеморт, растягивая слова в сладкой угрозе, — я возьму тебя прямо там. Буду пить твои стоны, как амброзию, вознесу моего маленького ангела смерти… В его объятиях Гарри ощущал, что находился на своём месте, и ничто другое не имело значения. В паху стало так горячо и почти больно… Гарри огляделся, прежде чем предложить Волдеморту аппарировать домой и наконец освободить их обоих от давящей одежды. Всё больше соседей толпились вокруг. Только дом справа казался мрачным тёмным пятном посреди ярко освещённой улицы. Взгляд Гарри наткнулся на старую покосившуюся беседку. Его передёрнуло. Он вспомнил… одеяло и крики тёти Петунии… дыхание дементоров… Гарри как холодной водой окатило, возбуждение тут же спало. — Я должен… то место… — пробормотал он, прежде чем желание окончательно сформировалось в его сердце. — Веди, моя драгоценная душа, — с ноткой беспокойства велел Волдеморт. Беседка сгорела в считанные минуты, словно была сделана из спичек. Или это вихрь вышедших из-под контроля эмоций подпитал огонь, заставив его слизать каждую деревяшку с лица земли. Волдеморт держал Гарри, пока он разваливался, сцеловывая его слёзы, заставлял его тело тлеть в жёстких объятиях. Без Волдеморта он бы просто скорчился на асфальте посреди улицы и зарыдал в голос, но «дьявол» за спиной не позволил ему сломаться. — Отпусти, — прошептал Волдеморт. — Ты сжёг все мосты, ты свободен от прошлого, слышишь, мой дорогой Гарри? Ведь ты застрял со мной… Гарри слышал. Парселтанг, тихий, как шелест ветра, едва пробился сквозь рёв стихии. Гарри засмеялся сквозь слёзы, и это недостойное хрюканье потонуло в треске взметнувшегося до небес пламени. Он чувствовал катарсис? Нет. Не совсем. Лишь накатывающую тошноту, боль в груди и, самое главное, вкус настоящей свободы. — Можем уходить, — сказал Гарри. — Я бы хотел прогуляться. Если ты не против? Волдеморт притянул Гарри к себе, обновив их маскирующие чары возвращённой палочкой. В следующее мгновение они покинули Тисовую улицу — и появились возле какого-то водоёма. Гарри не узнал местность. — Озеро Серпентайн, Гайд-парк. — Ты всё-таки привёл меня сюда, — Гарри улыбнулся и прильнул к Волдеморту. Им было тепло, несмотря на морозный ветер. Капюшон Волдеморта покачивался, не иначе как магией удерживаемый на его голове. Они нашли пустую скамейку и сели, взявшись за руки, как обыкновенная парочка на свидании. Прохожих было немного, никто не тревожил их в этот час спокойствия. Волдеморт украл у Гарри поцелуй, медленный, глубокий, осознанный. Этот поцелуй не был пропитан пылающей страстью и голодом, его наполняли невысказанные заверения и утешения. Гарри таял в руках у Волдеморта, практически пересев ему на колени. — Найдите комнату, гомики! — кто-то крикнул, и следом в спину Гарри прилетел снежок. Явно разозлённый чужим вмешательством в их особый момент, Волдеморт одним движением пальца заставил толпу проходивших мимо парней, один из которых им помешал, поскользнуться на льду и свалиться в кучу. Гарри усмехнулся. — Ты мелочный. — Мелочно указывать на столь несущественный недостаток. Волдеморт подпёр голову рукой и наклонился над Гарри, злорадно ухмыляясь. Личина Аниса Амота лишь до определённой степени смягчала его резкую мимику. — Ты Красный Цветок, а я — Белый Капюшон, и мой яд ещё при мне. — Яд? — спросил Гарри, не уловив смысл метафоры. — Времена меняются, — хмыкнул Волдеморт, не дав никаких пояснений. — Но я всегда умел приспосабливаться. Пойдём прогуляемся, мы засиделись. Тридцать первого декабря Лондон казался волшебным даже без магии: все магазины и кафе были украшены к Рождеству и Новому году, дети и подростки гуляли допоздна, радуясь каникулам, раскрасневшиеся от алкоголя и холода взрослые веселились, не думая о работе, кредитах и семейных проблемах — жизнь в городе кипела. Гарри никогда не был в Лондоне на обычной неспешной прогулке. Дурсли дёргали его за собой, как собаку, вечно недовольные и ворчливые. Хагрид не хотел дольше необходимого находиться на виду, смущённый повышенным вниманием. Артур Уизли торопил Гарри, потому что было опасно и их ждали в министерстве. Сириус, Гермиона и Рон бегали от ларька к ларьку, снедаемые неуёмной предпраздничной энергией… Волдеморт, казалось, тоже наслаждался их неспешным движением — хоть и морщился, когда случайный магл проходил мимо и, не дай Мерлин, задевал его плечом. Он держался за Гарри и с нечитаемым выражением лица вдыхал уличные ароматы, периодически высовывая наружу кончик языка. Откуда-то пахло рыбой с картошкой, из других переулков тянуло печеньем и глинтвейном, даже выхлопы автомобилей скорее дополняли атмосферу, чем портили её. Возможно, Волдеморта наполняла ностальгия. От количества огней у Гарри кружилась голова. В Косом переулке летом не было столько красок, как на пути к Трафальгарской площади посреди зимы. Всё вокруг было таким… простым. И, тем не менее, будто сотканным из магии. Хотя единственными, кто действительно ощущал волшебство, были только Гарри и Волдеморт.

+++

Первым делом после возвращения домой Гарри сорвал капюшон Волдеморта и обхватил ладонями его слегка зарумянившиеся от долгой прогулки щёки. Они не стали дожидаться новогодних фейерверков, но и не торопились вернуться. Это было приятное и тихое завершение вечера. Совсем не в духе Тёмного Лорда, если честно. — Я предпочитаю видеть твоё лицо, — выдохнул Гарри почти в губы Волдеморту. Тот в задумчивости провёл костяшками пальцев по щеке его драгоценного цветка. Насыщенный день истощил молодого человека — сегодня он навсегда попрощался с «мальчиком из чулана под лестницей». Хотя Волдеморт не позволял заблуждению взять верх: душевные травмы Гарри никуда не исчезли, он лишь сделал первый шаг в их преодолении. Соседская беседка была важна, Волдеморт просто ещё не понимал как. Он жаждал ответов. — Есть разные способы подглядывать под гламур, — облизнув губы и ощутив на языке горечь дыма, сказал Волдеморт. Ему хотелось смыть с себя сажу и городскую грязь. — Попробуй убедить Салазара научить тебя. И не помешал бы массаж ног — действие обезболивающего зелья вот-вот должно было закончиться, а долгая прогулка наверняка превысила лимиты Волдеморта. Но подарок того стоил. Гарри того стоил. — Нечестно, — наигранно пробурчал Гарри. — Он потребует что-нибудь взамен! — Верно, и тебе следует научиться ставить свои условия и не обещать лишнего. Мой цветок должен избегать чужих интриг… Волдеморт едва вернул себе истинный облик, когда Мезон прервал их и сообщил о внезапном визитёре. Снейп явился раньше, чем Волдеморт ожидал. Он не потрудился сменить одежду или снять повязку. А потом даже ещё больше шокировал зельевара. В свой последний день рождения до расщепления тела Волдеморт слушал ту песню. И неожиданно всплывшие в памяти строки теперь эхом отдавались у него в голове. Он никогда не думал, что в некотором смысле в ней будет предсказана их с Гарри судьбоносная первая встреча. «Вот мы здесь с тобой вдвоём, Смысла лишены, грустны… Процветает новый мир В пепле наших бренных тел…» И всё же ничто не могло испортить настроение Волдеморта. Не в первый раз он отмечал свой день рождения, упиваясь чужими криками, но ни один из его верных не дарил ему такого счастья и покоя. Волдеморт наплевал на родственников Гарри и прочих надоедливых маглов, он сдался течению — что делал чрезвычайно редко даже в юности. Когда незапланированная встреча подошла к концу, Волдеморт нашёл Гарри в позе эмбриона на кровати, меланхоличного и ранимого. Чувство сродни печали разливалось по их связи, как нефть по морю, заражая, словно болезнь, мысли молодого человека. Волдеморт бросил одежду прямо на пол и поманил Гарри за собой. От них воняло, но на купальню не осталось сил. Он просто велел Мезону наполнить им ванну с очищающими солями. Она была достаточно большая, чтобы сидеть напротив друг друга, переплетя ноги. Или для чего-то более смелого… У Волдеморта были на уме способы отвлечь Гарри. Только выбранная его цветком тема совсем не способствовала тесному контакту. — Когда ты сжёг приют, там кто-нибудь умер?