Чернъ

Стинг: Материнский инстинкт

Почему-то некоторым достаточно одного раза, чтобы начать ненавидеть, избегать, опасаться чего-либо, что когда-то принесло им вред. А другим же одного раза мало, и они продолжают наступать на одни и те же грабли, не замечая, что тем самым обрекают себя на замкнутый круг состоящий из страданий. Может быть, это дело привычки? Или же дело в воспитании? Меня воспитала мать. Сколько я себя помню, она всегда была для меня самым близким человеком. Я не совру, если скажу, что между нами не было секретов. Она знала все мои мысли, которые когда-либо зарождались в моей голове, ещё до того, как я их озвучу. Она демонстрировала мне всю свою любовь, которая только была у неё, каждый её добрый взгляд, каждый нежный жест был предназначен мне. Она не скрывала от меня то, насколько жесток наш мир и то, насколько обширным и одновременно крошечным он был. До того, что его можно было одновременно сжать в ладони и не увидеть края. Она всегда знала, где у меня болит и у нее всегда было действенное решение на все мои проблемы. Я не помню, чтобы когда-то страдал, а ее не было рядом. Нет. Она была рядом со мной всегда, каждый раз, когда мне было что-то нужно, она знала, как бы я смог это получить. Она позволяла мне думать своей головой и в то же время словно дополняла каждый мой пробел свои бархатным голосом, который до того был похож на мой собственный, что я не уловил тот момент, когда наши с ней голоса слились в один. Мы больше не были раздельными существами, мы были одним целым. Она не функционировала без меня, а я не видел себя и свою жизнь без неё. Моя мать всегда была на моей стороне, она всегда считала, что я был прав. И я был с ней полностью согласен. Всегда и безоговорочно. Так как не желал принимать к сведению то, что могу вообще когда-либо быть с ней не согласен. Ведь она мой голос, а я её. Она мои мысли, а я её. Она часть меня, а я... Всегда ли я был так нужен ей? Что же было до меня? Я однажды украдкой, бегая глазами по растертому паркету, спросил у неё о том, чем же она занималась и чем жила до того дня, как я появился в этом мире? Кем она была до того, как судьбою я был ей послан и она приняла этот подарок с распростёртыми объятьями. Моя мать лёгкими движениями переливала черный, слегка подслащенный сироп из одной банки в те, что были поменьше и по очереди расставляла их на верхней полке, где хранились другие аналогичные баночки. Так аккуратно, что я невольно засмотрелся. А ее ловкие руки стали напоминать пушистые паучьи лапки, такие же длинные, тонкие и изящные. Стоило мне отвлечься, как она вернула своё внимание, заговорив всё тем же томным бархатистым голосом, украдкой поглядывая на меня, сидящего на скамье у входа. Таким же лисьим взглядом глаз цвета свежей ржавчины на дне металлического ковша, частично спрятанного под длинными паучьими ресницами. — Ты был всегда, – едва шевеля тонкими пересохшими губами ответила она. Я по привычке затаил дыхание, пытаясь запомнить каждую ее фразу. — Не правда, – засомневавшись, торопливо ответил я, но тут же замолчал, мысленно отругав себя за излишнюю резкость. С каких пор я стал таким грубияном? — Извини, – тут же стушевался я, виновато опустив голову, продолжая взглядом провинившегося щенка наблюдать за матерью. Кончики её губ едва заметно дрогнули, тем самым дав понять, что она ни сколько не сердится. Возможно, она тоже ощутила лёгкий укол вины за то, что случилось мгновение назад? — В порядке всё, – ответила моя мать, – Не веришь, потому что это кажется странным. Но доля правды в этом есть, – загадочно заговорила она, – Ты был всегда и не был никогда. — Не понимаю... – пробормотал я, – Пойму ли я? Когда-нибудь... Мать ответила мне своим нежным взглядом, с трепетом прошлась по моему бледному лицу, темным глазам и таким же, как и у нее вороньей копной жёстких волос на макушке. — Пойдем, – повернувшись в полбока, обратилась она ко мне, – Помоем тебя.

***

Ржавчина. Чугунные трубы. По ним изо дня в день стремительно перетекает мутная кислая жидкость. Вода, паразитирующая на наших распиленных по полам сознаниях, где одна половина заполнена сажей, копотью от сжигания угля и пеплом, а вторая до краев заполненна остатками обугленной кожи, разбухшей от отравленной воды. Моя голова заполнена обещаниями. Они как объевшиеся тухлым мясом опарыши, лениво ползающие друг по другу, в поисках темного сырого уголка. Детёныши летучих тварей. Одна такая падла однажды проникла мне под кожу, прополза до самого мозга и отложила там своих мерзких детёнышей, что дождавшись своего часа вылупились и не теряя времени принялись обгладывать меня изнутри, испражняясь мне в кровь. Одна такая была и я называл её матерью. Сегодняшней рабочей смене подошёл конец. Я снял грязные перчатки с дырами на пальцах, отдав их Надсмотрщику. Его унылый и безжизненный взгляд даже не упал на меня. Повезло ли? С каждым днём от меня остаётся все меньше. Кажется, что сегодня я крадусь в подмостках, а завтра меня можно будет сжать в ладони. И раздавить. Как опарыша. Во всяком случае, это в значительной степени ничего не меняет. Прохожу мимо автомата с раздачей еды, даже не взглянув. В желудке опрело зудит. Я пошатываясь выбираюсь наружу. Усатый Сторож этим утром обыскивал меня, но делал это без должного напускного подозрения. Не найдя ничего, что могло бы ему приглянуться, он отпустил меня. И когда я покидал место работы, он окликнул меня вновь. Нехотя или мне показалось? Я застыл между проходом и обернулся в полбока. Мне страшно подходить к его цепким клешням слишком близко, ведь известно мне, что в этой односторонней схватке у меня нет шансов. Однако, в действительности, на сей раз энтузиазма у него не занимать. Что же такое? Сторож жестом указывает мне на то, чтобы я подошёл поближе. Кто я такой, чтобы сопротивляться? Подхожу. Внутри неприятно стянуло узлом, челюсти сжались до боли в дёснах. Старый морж все треплется, не решается сделать ход. Я покорно жду. Его иссохшая беззубая пасть раскрывается с характерным чмоком, а я мгновенно ощущаю запах разложившегося обеда и опрелой слюны. — Ты плохо выглядишь, – в полголоса прохрипел Сторож. Я молчу. В томительном ожидании чувствую, как вспотела шея, но я не подаю признаков беспокойства. Не сейчас... Нельзя. — Скоро сдохнешь так, – решает дополнить свою отрезанную мысль он, после чего с трудом перевалившись с края кресла на другой край, сопровождая это вялыми хрипом и стоном, он внезапно выуживает из кармана своего рабочего комбинезона пачку сухого пайка. На моём измученном лице вырисовывается выражение недоумения и изумления. Но длится оно не долго и мышцы лица невольно сворачиваются обратно в отсутствующую физиономию. Прежде чем он поставит меня на колени я испытываю удачу и впрегаю свое слово поперек его клешней. — Н-не нужно, – почти шепотом обращаюсь к нему я, хоть и глаза мои как всегда валяются в низах следов подошвы. — Отблагодаришь потом. Куда денешься? – скрипуче протягивает он не без сырой ухмылки, – Бери. Это приказ. Кто я такой, чтобы отказывать? К тому же, я хоть и не осмеливаюсь взглянуть, но отчётливо слышу, что старикан сегодня в ударе. Не уж то у него появился некто, кроме меня? Кто-то, кто удовлетворяет его похотливые незавершённости. Кто-то ещё более отчаянный, чем я. Незаменимых нет... Если так, тогда какова истинная причина того, что происходит сейчас? Если каждой детали можно найти замену, то не к чему расходовать силы и ресурсы на истратившую свою пригодность шестерню? Мои мысли снова разъедают черепную коробку изнутри. «Рядеем...» – думается мне. Сегодня мать Чернъ утратила десятерых, а завтра их станет в десять раз больше. Но сегодня меня среди ушедших нет. Поднимаю наконец голову, совсем немного, чтобы только встретиться с заплывшими глазницами Сторожа, укутанными почерневшими веками. Мы оба сегодня в ударе, по сей видимости. Я протягиваю руку и принимаю разменный товар. Сегодня, может быть, я действительно не окажусь в рядах усопших, но когда придет моя очередь отдавать долг, тогда я встану с ними в один ряд. Сторож доволен. Я – как и всегда. Чернъ всегда забирает своё, а я от и до принадлежу ей одной. А она – мне.