Чернъ

Стинг: Грязь.

Подъем. Солнце не взошло. Стены отсырели. Воздух пропитан сигаретным дымом, жжёным и вязким, словно мои затхлые сны. Этой ночью не приснился мне мой ангел, не касался я кончиками пальцев теплого оранжевого света, коим был издевательски награждён однажды в ускользнувших днях. С того раза он перестал являться ко мне. Ни в видениях, ни во снах. Кости и суставы издают жалобный скрип и хруст, подобно облупившейся побелке, изрисованной Сониными каракулями. Все осыпается и трещит по швам, ровно также, как и моё дряхлое тело. Поднимаюсь с койки, что противно скрипит подо мной. Взгляд мой невольно цепляется за пустую койку Сони и Мелека. Поднимаю голову и замечаю, что верхний ярус Джаза, аналогично двум остальным, сейчас остывает без хозяина. Это показалось мне незакономерным, однако в связи с последними событиями я уже не знаю, за что ухватиться, чтобы стремительные изменения в нашем устое жизни не сильно задели меня. Если и ударили бы, то хотя бы не по лицу. Поэтому я с горьким послевкусием, прибывая в опустевшей комнате, побрел умываться. Ржавая вода немного ободрит затекшее тело. Смена. Я на негнущихся ногах, шатаясь подобно ржавой цепи, выполняю свою работу. Гайки и болты. Счётчик, Надсмотрщик, Сторож... Поточная линия. Мои костлявые, мозолистые пальцы с обгрызанными ногтями, незажившими ранами собирают детали. Одна за другой, они отправляются всё дальше от меня по конвейеру, в непроглядную даль, в ожидании следующего рабочего. Одна и так же деталь, повидав не один десяток человеческих рук и пальцев испачканных машинным маслом, в конце концов будет служить до конца своей жизни чему-то большему, чем она сама. Так же, как и тысячи аналогичных ей. Рождённых, чтобы быть использованными, чтобы служить и подчиняться стальным приказам, без возможности сделать шаг не намеченный на её рабочей схеме. Ведь если деталь не служит - она непригодна и её необходимо устранить и как можно скорее заменить. А замена найдется всегда. Незаменимых нет - принцип моего исполнительного состояния. Конец рабочей смены. Сторож не в настроении и это значит, что моя оплата за сухой паёк откладывается на неопределенный срок. Я не спешу поздравлять себя. Не смею улыбаться и радоваться. Я действительно не умел быть доволен и счастлив или же я просто забыл какого это? Мысли, мои копошащиеся тараканы и жуки в голове, не спешат исполнять свою работу и лишь лениво перебирают ворсистыми лапками по моим нейронам. Они гниют. Гнию и я. Путь из бункера проходит без происшествий. К подошвам прилипла вечерняя грязь и остаточный мусор. Жидкий черный яд впитывается в асфальт, перемешиваясь с кислотными дождевыми каплями, сливаясь в общий водосток. Глубоко под землёй... Насколько ли глубоко? Вдали, пробираясь сквозь тяжёлый смог, вырисовываются острые углы нашего дома. Окна, таящие в себе тлеющий свет и скребущиеся в небеса антенны и провода. Я вернулся. Пробираюсь в сырой бетонный подъезд, плетусь вверх по лестнице ухватившись за ржавые перила. За мной простираются скользкие черные следы. С трудом поднимаю голову, а точнее только взгляд из под тяжёлых век. Внутри комнаты меня с порога встречает охваченный исступлением взгляд совиных глаз Сони. Ничего удивительного. Взъерошенный птенец Соня, укутавшись в шершавое полотенце, затаился в углу своей койки и заметив меня выпучил свои огромные, как всегда полные непонимания и искреннего удивления глаза. С его тонких соломенных волос стекали капли воды и я только сейчас обратил внимание на то, что он был совершенно нагой, а кожа его влажная слегка поблескивала при свете тусклой лампочки на потолке. Я уже оставил ботинки в прихожей , оставил рабочую куртку на крючке у входа и собирался направится к своей койке, чтобы провести на ней всё время до следующей смены, а Соня всё продолжал глазеть мне в след. Ничего особенного... Но я тоже сегодня не в духе. Остановившись посреди комнаты, в пространстве между моей койкой и койкой Сони, в углу которой забился последний, я ответил на его взгляд собственным. Зрительный контакт не должен был продолжался слишком долго, и причиной тому то, что Соню в гляделки не переиграть, а я даже и не планировал соревноваться с желторотым птенцом. Терпение медленно утекает прочь, словно грязная вода в водосток... — Т-тебя... Пом-мыли? –прозвучал в осевшей тишине мой хриплый голос. Я прокашливаюсь и в тот же миг, когда Соня неуверенно едва кивает, до меня наконец-то доходит запах. — С мылом... – в полголоса дополняю мысль я. Чумазый ребенок с помойки, одетый в чужие тряпки и служащий домом для полчища паразитов - таким я знаю Соню. От него могло пахнуть чем угодно: копотью, гнилыми консервами, тухлой рыбой, шерстью, кошачьей мочой. Чем угодно. Но не мылом. Мылом пах другой. — Я его искупал. Тут же поворачиваю голову в сторону ванной комнаты из которой вышел Мелек. Слепой крыс с оголённые торсом и босыми ногами. На нем одни брюки, которые я заметил, были в мокрыми. Мысли, червивые существа, закопошились и я всё понял до того, как тот открыл бы свой рот повторно. Абсурд. Зачем ему это делать? Мы втроём молчим. Соня бегает глазами от меня к Мелеку. Мелек невозмутимо стоит на пороге в комнату. Я же едва стою на своих ногах, рукой оперевшись об подоконник и гляжу в мертвые глаза. Время застыло, но не там, где хотелось бы. Вопреки сковывающему меня напряжению в присутствии слепого мясника я не намерен молча ожидать своей участи. Не сегодня. Киваю, скорее себе, чем ему, и делаю шаг в сторону. Хищник реагирует на мое движение и начинает подбираться ко мне ближе. Я передумываю и пячусь назад, но белобрысый крыс застаёт меня врасплох. Расстояние между нами стремительно сокращается, а я ощущаю как холодный пот стекает по моей шее. Стиснув зубы и напрягшись всем телом, я медленно отступаю, путаясь в своих ногах. Мелек останавливается напротив, уверенный и совершенно беспристрастный. Убийца ангелов, страж Черни... Принюхивается. — Ч-что ты д-делаешь? – сорвавшись, вылетает из моих уст бессмысленный вопрос. — Ты воняешь. Воняешь стухшим мясом, – мгновенно отвечает мне Мелек. Я замолчал. На мгновение закрыл глаза от безысходности. И уже в следующее мгновение чувствую, как тяжёлая рука слепца хватает меня за запястье мертвой хваткой, резко и безоговорочно. Мелек уводит меня из комнаты, а я послушно плетусь за ним, пока нас всё также неотрывно провожают пара любопытных глаз. Выбора нет. Дверь в ванную захлопывается. Оказавшись внутри наедине с ним, чувствую, как немеют ноги, становясь бескостными. Как сдавливает грудь нарастающая паника, прогрызаясь изнутри длинными терновыми ветвями. Горло словно засыпало сухим пеплом. Беззвучно дышу, но не могу сделать глубокий вдох, вдохнуть запретный запах мыла. Запах принадлежащий ему. Мне до ужаса страшно, глаза наливаются тухлой водой, разъедая зрачки. Мелек делает шаг ко мне. Я пячусь назад, сталкиваясь спиной со стеной. Стены маленькой ванной комнаты с крошечным окном у потолка и мигающей лампочкой, которая с трудом освещала темное, душное и тесное пространство. А между мной и Мелеком это пространство становилось всё меньше с каждым его шагом. Словно почувствовав мой зыбкий тошнотворный страх, будь то запах пота или машинного масла, он останавливается в шаге от моего лица. — Раздевайся, – бесстрастно требует Мелек. Я продолжаю стоять, боясь пошевелиться. Мелек терпеливо ждёт. Под короткими светлыми ресницами всё также покоится безжизненный взгляд пары красноватых крысиных глазок. Мой же взгляд случайно цепляется за его руки. Всё забываю, что чтобы понять настроение белобрысого ему в глаза смотреть нужды нет – все ответы он держит в своих руках. Я замечаю как его пальцы механически сгибаются в кулак. — Живее. Снова звучит приказной тон. Я сглатываю и тело само повинуется. Я против, я протестую, я ненавижу. Но подчиняюсь. И буду подчиняться всегда. Неуклюжими движениями стягиваю с себя верхнюю одежду. Пальцы не слушаются, промахиваются. Я случайно задеваю локтем близко стоящего ко мне Мелека и он мгновенно чувствует мою нескончаемую дрожь. — Не бойся, я не смотрю, – саркастично сказал он, криво ухмыльнувшись на мгновение, – Поторопись. Его слова действуют отрезвляюще. Он делает шаг назад, чтобы освободить мне место, присаживаясь на край ванной. Я снимаю с себя старый плетённый свитер, пропахший моим мерзким страхом и отчаянием, бросаю его на кафельный пол. Мельком слежу за Мелеком, что в ожидании застыл, прислушиваясь. Глухо звенит пряжка ремня. Тяжёлые, старые джинсы также падают следом за свитером. — Полностью? – вдруг останавливаюсь я, бросив короткий взгляд на того. Мелек немного помедлил, прежде чем ответить. — Да. Я обречённо вздыхаю. Во всяком случае хуже уже не будет. Снимаю с себя оставшуюся ткань, стягиваю абсолютно всё, оставшись полностью обнажённым перед Мелеком. Но ему до этого дела нет. А меня окатывает ужас и напряжение. — Ты всё? – спокойно интересуется он. — Всё. Мелек поднялся. — Залезай в ванную. Застопорившись буквально на секунду, я, перебарывая отвращение и ненависть, делаю так, как того требует Мелек. Он также на ощупь пробирается к крану. Поворачивает, открывая поток холодной ржавой воды. Берет в руки металлический ковш, слегка проржавевший на дне, легко находя его справа от себя. Видимо, до моего прихода ровно в том же положении оказался Соня. Мелек... Проклятый псих. Набирает воду в ковш и льет на меня. Чтобы лучше сориентироваться держит меня за предплечье, слегка оттягивая вниз. Я не нагинаюсь, продолжив стоять ровно, создавая ему лёгкое неудобство. Он это понимает и ослабляет хватку. — Я и с-сам мо-огу, – дрожащим шепотом произношу я, когда он берет в руки кусок желтоватого мыла. — Не можешь, – почему-то также шепотом отвечает мне он. Я сдаюсь. Он механически натирает мое тощее, влажное тело куском мыла. Обыкновенные, размеренные действия. Вниз и вверх. Вверх и вниз. По диагонали и наоборот. Намыливает плечи, торс, спускаясь ниже. Мы с ним, должно быть, выглядит до боли странно или даже отвратительно, но ни его, ни меня это не волнует. Он не стесняется касаться меня во всех местах, так, словно я был предметом, мебелью, безвольной и послушной. Я же не пытаюсь закрыться, оттолкнуть его. Закрыв глаза и постаравшись отключить сознание, я не иду навстречу и не ухожу, застыв в одном положении. Мне не интересно о чем думает в этот момент Мелек. Мелеку не интересно, что об этом всём думаю я. Он несколько раз обливает меня холодной водой и затем приказывает выйти из ванной. Я открываю глаза лишь в этот момент. Неловко ухватившись за раковину я выползаю и становлюсь мокрыми ногами на холодный кафель. Мелек кидает мне полотенце и я немного небрежно обтираюсь, после чего тянусь за своими вещами, однако в моменте останавливаюсь и почему-то решаю оставить все здесь. Мелек лишь прислушивается к моим движениям, а я незаметно слежу за ним. Я разворачиваюсь, уже собираясь покинуть злосчастную ванную, чтобы закончить этот бредовый ритуал с очищением. Делаю шаг в сторону и слышу его голос. — Стой. Мелек подходит ближе. Я уже не напрягаюсь, словно пахнущее приторным ароматом мыло и холодная ржавая вода смыли с меня весь удушающий, скользкий страх. Расстояние между нами вновь сокращается. Он опять принюхивается и на мгновение замирает. Я слежу за его действиями. На его каменном лице ни единой эмоции, как и всегда. Чего же он хочет ещё? Неужели мало ему было? И вновь только в руках его покоился ответ. В этих шершавых, тяжёлых ладонях, пропитанных запахом мыла, побелки, пыли и чужой крови. В его глазах, в которых Соня находил ответы, а я находил только собственную беспомощность. С моих волос капают остатки воды и одна из капель решает разбиться о костяшки. Он сжимает руки. — Ты всё ещё воняешь, – произносит он сквозь зубы. — Вымоешь м-меня снова? – обессиленно отвечаю я. — Нет, – говорит он, повторяя – Нет... Нет. Опускаю взгляд, снова закрываю глаза. И чувствую как его тонкие, обветренные губы соприкасаются с моими. Я не робею, расслабляю плечи и позволяю ему сделать это. Проникнуть своим языком в мой рот, по хозяйски пробираясь глубже, к гнилым зубам, к бесполезному языку, что не в силах ответить на удар. Позволяю ему прижать к себе, дотрагиваться до меня своими руками куда ему только будет угодно. Позволяю ему углубиться. Позволяю ему заставить меня отвечать ему, принять его полностью. Позволяю ему забрать меня и мою свою грязь без остатка. Позволяю ему впитать в себя все мои раны, мою кровь, мои слезы и пот, мою мерзкую и гниющую душу. Укусить мои обгрызанные губы до крови. Сжать плечи до синяков, ногтями впившись в кожу подобно хищному животному в безжизненный кусок мяса. Я позволяю ему. Я позволяю ему всё. Он резко отстраняется, отпуская меня, будто насытившись вдоволь. Оттолкнул от себя, тяжело дыша. Я не унимаю дрожь, позволяю холодному отчаянию утопить себя. Позволяю себе умереть. Обнажённым и прежнему грязным перед ним. — Ты грязен, – облизнув окровавленные губы хрипло шепчет Мелек, – Так должно быть. Не пытайся очиститься. Даже не думай об этом. Не нужно. На этот раз я смотрю на его руки. Они плотно сжаты, настолько, что я вижу его пульсирующие вены. Он стоит ровно, подавляя дрожь. — Не забывайся, Стинг, никогда. И бросив мне на последок, он поворачивается, чтобы выйти из ванной. Но я могу позволить ему что угодно, но только не скинуть всё случившееся здесь на меня одного. — Брутус... – едва слышно шепчу я, прикрыв тяжёлые веки. — Чего? – замерев, переспрашивает он. Нет, Мелек, если хочешь разделить со мной мою грязь - ты её получишь. Получишь все ответы. — Брутус Стинг, – повторяю я без единой запинки. Мелек, застыв напротив дверного проема, не спешит поворачиваться. Я же вновь замолкаю. Его кулаки крепко сжаты, а мои руки безвольно болтаются. Я готов к любому исходу. Но в ответ я слышу лишь то, как захлопывается дверь и удаляющиеся шаги слепца.