Dear, dearer, dearest

      Дорогой полк. Гамильтон,       В твоём письме — столько обеспокоенности, что я чувствую, я обязан успокоить тебя. На душе у меня хорошо, хотя я боюсь, я часто впадаю в меланхолию. Это по большей части результат моих внутренних привычек, а в моей рабочей жизни — завышенных ожиданий и следующих за ними неизбежных разочарований. Моя жизнь хороша настолько, насколько это возможно. Я упорно работаю на благое дело, и такая неуверенность в себе и стрессы, которые могут этому сопутствовать, по крайней мере, означают, что мне никогда не бывает скучно.       Ты — восхитительный способ отвлечься, и замечательное утешение, и чистейший ужас. Когда-то по крайней мере у меня был уравновешенный разум, хотя, боюсь, ты видел не так уж много доказательств в пользу этого утверждения. Кажется, я мало что могу сделать, чтобы исправить положение, кроме как постараться быть достойным твоего времени и твоих объятий и, в свою очередь, утешить тебя.       Спроси Лафайета, в какой момент он показал восьмидесяти британским солдатам его «навыки и дарования», чтобы внушить им благоговейный трепет. Должно быть, это была более жестокая битва, чем я предполагал — надеюсь, после того он обращался к врачу. Кто знает, какие страдания могли причинить ему враги? Что касается вас, сэр, приходите сюда в лучшие времена, и я подниму вам настроение полным и обстоятельным пересказом своего мнения о ваших дарованиях. Это может занять несколько дней.       Искренне тв, Дж Лоуренс       =       Гамильтон смеялся, когда позже перечитывал это письмо. Лоуренс, несмотря на болезнь, насчёт которой Гамильтон втайне боялся, что она гораздо серьёзнее, чем ему сообщили, всё ещё обладал острым умом, готовым пронзить насквозь всякого, кто оказался бы достаточно глуп, чтобы бросить тому вызов. Он ненадолго задался вопросом, так ли Лоуренс держит других на расстоянии. Гамильтона на такое расстояние оттеснить не удастся – любопытство и растущая привязанность не дадут ему отступить. Он хочет быть ближе. Нуждается в этом.       =       Мой дорогой Лоуренс,       Это кажется не меланхолией, но погоней за мечтами столь возвышенными и благородными, что способны заставить любого человека чести отчаяться, если бы он не мог достичь их в любой момент. Вы слишком строги к себе, сэр. Именно потому, что изо дня в день ты покоряешь небольшие (но не незначительные) вершины и трудишься в поте лица, ты являешься уважаемым и обожаемым солдатом. Я должен заверить тебя, что твоё усердие всегда отмечают, даже если о нём не всегда говорят вслух. Я уверен в этом. Кто сумел бы не заметить тебя? Точно не я.       Ты несправедлив к себе, когда говоришь, что в последнее время твой разум отсутствует. Я обнаружил, что твой разум — всегда при мне, и если я во время одной из своих многочисленных прогулок обнаружу, что он блуждает, то я свяжу его и сразу же приведу к тебе домой. Возможно, ты чувствуешь себя не так хорошо умасленным, как во время моих визитов? Я думаю, что хорошая, трудная дискуссия — именно то, что снимает напряжение с мозга и тела, когда они так перегружены. Если так, то это легко исправить. Я должен настаивать на том, чтобы ты нашёл для меня немного времени, чтобы я снял с тебя этот стресс. Тщательно.       Лафайет заявил, что он не может мириться с твоим инсинуациями и что только сила его любви к тебе останавливает его от того, чтобы прискакать в твой лагерь и вызвать тебя на дуэль. Он добавил, что сожалеет, что у него нет времени на это прямо сейчас, поскольку он занят общением с твоей дорогой матерью, которая, говорят, гораздо больше страдает от любви, чем любой из здешних солдат. Он считает себя забавным, и я, признаюсь, люблю ваши глупые ссоры.       Твой любящий,       А. Гам