Dear, dearer, dearest

      Дорогой полк. Гамильтон,       Скажи Лафайету, что моя святая матушка умерла много лет назад, что некрофилия – преступление против Бога и человека, и что хотя я одобряю его революционный пыл в плане отмены более нудных законов, которые навязывает нам монархия, я полагаю, где-то должна проходить грань. У моей семьи есть несколько лошадей, думаю, он был бы удовлетворён одной из этих лошадей вместо моей матери? Мы с ним настолько дружны, что он может взять любую из моих лошадей, которую попросит. (Если он бросит мне вызов, дорогой Алекс, я верю, ты будешь хорошим секундантом и отговоришь его).       Я опять в постели. Во имя Господа, не посылай ещё больше одеял. Все панацеи и молитвы в мире собрались вокруг моей кровати, и твои письма утешают меня. Я чувствую себя очень ленивым, из-за того, что меня так балуют, когда вокруг так много работы. «Усердный» — это не то слово, которое я мог бы к себе применить. Боюсь, ты, должно быть, путаешь меня с неким Александром Гамильтоном.       Я верю, что твой диагноз правильный, и я должен следовать твоему курсу лечения. Такая самоотдача мне совершенно не свойственна, и я прошу тебя быть внимательным к моей медлительности и решительно исправлять мои ошибки, когда они появятся. Разумеется, твои визиты на удивление хорошо заставляют мой ум сфокусироваться. Только я с сожалением должен сказать тебе, что обстоятельства с жильём здесь становятся весьма стестёнными, так что, когда ты приедешь, боюсь, мы должны будем делить кровать. Рискну предположить, что ты не будешь против, так как я постараюсь приветствовать тебя настолько хорошо, насколько смогу, со всей теплотой своей привязанности.       Как всегда твой, Дж. Лоуренс       =       Задолго до того, как письмо могло прийти, Гамильтон вновь приехал в лагерь, пыльный и самоуверенный, и Лоуренс вновь вспомнил, какой огонь Гамильтон мог разжечь в его душе одним только взглядом. Они делят палатку этой ночью, и Лоуренс берёт его сердце в свои ладони и просит (слова срываются с его губ надрывно и болезненно) взять его. Гамильтон толкается в него медленно и грубо, просит его говорить – их палатка была непривычно уединённой – и Лоуренс не может притворяться, не тогда, когда с него вот так сняли кожу.       – Я люблю тебя, – выдыхает он, и руки Гамильтона дрожат. Лоуренс поднимает на него взгляд встревоженно. – Прости, это было-       Гамильтон целует его со всей настойчивостью, и сознание Лоуренса вновь затуманивается.       Внешне Гамильтон более спокоен, он готов заверить Лоуренса, что желать, чтобы тобой овладели, – это не слабость, и это не делает его менее мужественным. Внутри же он – ураган эмоций. Лоуренс. Его Лоуренс. Отдающий самого себя ненасытно голодным рукам и рту Гамильтона. Гамильтон чувствует, как внутри него нарастает буря – и он пытается остановить её, но это бесполезно. Он мог бы с таким же успехом заарканить ветер.       На следующее утро Лоуренс улыбается в потолок, когда просыпается. Гамильтон сонно целует его.       – Прошлой ночью, – начинает Гамильтон неуверенно. – Люди говорят… всякое в пылу. Я предпочёл бы слишком слабо полагаться на твои слова, чем слишком сильно, мой дорогой.       Лоуренс подавляет свою первую реакцию, обдумывает её, чтобы быть уверенным, что говорит ровно то, что он имеет в виду.       – Я имел в виду именно это. Можешь не отвечать взаимностью. Не… – Он останавливает гамильтоново возражение. – Я имею в виду, тебе не нужно это говорить. Я и так знаю. Не торопись, я могу подождать, пока ты не будешь полностью уверен.       =       Мой дорогой Лоуренс,       Лафайет подвергся серьёзной, довольно увлекательной смене цветов, когда я прочитал ему твой последний ответ. Я удостоверился, конечно, чтобы это было сделано при максимально большой аудитории. Он предпринял небрежную попытку пробормотать, что он имел в виду твою сестру, и когда я поправил его, сказав, что упомянутая сестра не существует, он покинул палатку в некотором раздражении. Он, боюсь, так страдает от этого унижения, что, возможно, такое его развлечение с подобным презрением к благопристойности никогда больше не повторится. Это может окоротить его способность умничать. Ужасный позор.       Ты должен позволить себе называться таким, какой ты есть, поскольку ты действительно воплощаешь эти качества, и твоё усердие – это безусловно то, что я наблюдал лично на себе. Твоё служение всегда такое строгое и тщательное. Как ты настаиваешь, я не стану посылать больше одеял, но вместо этого я окутаю тебя своим духом, чтобы моя душа смогла согреть тебя и сберечь. Медлительность – не то, что у меня ассоциируется с моим дорогим Лоуренсом, и на самом деле это я прошу тебя проявить немного больше терпения ко мне и моим желаниям, чтобы я мог полностью оценить то, что ты дал мне.       Потому что ты, Джон, дал мне себя самого. Ты отдавал мне себя и раньше, но прошлой ночью ты дал мне больше, чем я полагал возможным, и точно намного больше, чем я заслуживаю. Нет, не спорь со мной насчёт моей ценности, я не могу поверить, что такой человек, как ты, смог разглядеть так много всякого, за что можно полюбить, в незаконнорождённом сироте. Ты спрашивал, отвратителен ли ты мне, и я не могу представить, что ты действительно задаешься таким вопросом, но я сам, в свою очередь, задаюсь вопросом, не отвратителен ли я тебе. Я никогда не был достаточно хорош, ни для себя, ни для других. Я неустанно работаю над тем, чтобы изменить это.       Твой запах витает надо мной сегодня, и он въелся в мою кожу так, что сводит меня с ума. Мне следовало бы помыться, но я никак не могу заставить себя сделать это.       Ах, сейчас я вижу, я был полностью неправ насчёт Лафайета. Он только что пришел и спросил меня, чтобы я выяснил, какой породы лошади у вашей семьи. Он сказал, что если они хорошей породы, то подходят для езды верхом лучше, чем любой член твоей семьи, живой или мёртвый. Иногда я не знаю, что с вами обоими делать.       Твой, как и всегда,       А. Гам       =       Как можно убедить человека, что ты любишь его, не приукрашивая его достоинств? Одними словами – никак, боялся Лоуренс. Он краснел даже при воспоминании о том, каким распутным сделал его Гамильтон той ночью, какой опьяняющей была их страсть. Каким открытым был Лоуренс, путавшийся в словах, как зелёный юнец, неуклюжий и жадный. Но каждый раз, когда он тянулся навстречу, Гамильтон тянулся к нему в ответ.