Dear, dearer, dearest

      Дорогой полк. Гамильтон,       То, что из всех людей именно ты предлагаешь тихо оставаться рядом со мной, на периферии моей жизни, является более чем достаточным доказательством твоей преданности. Я никогда не просил тебя об этом, поскольку это расходится с моими желаниями. Останься со мной, пожалуйста, но никогда не заставляй себя быть тихим, так как я счастлив слышать, как ты говоришь; ты не второстепенный персонаж в моей жизни, ты не какая-то фигура в припеве.       Кажется, будто знаем друг друга целую эпоху, хотя календарь говорит мне, что это время измеряется неделями, даже не сезонами. Я надеюсь, что недели, которые пройдут во время нашей разлуки, не покажутся настолько длинными, но пойдут только нам на пользу, так как я не верю, что время или расстояние разрушат нашу привязанность.       Мои интеллектуальные границы удивительно гибки, когда речь заходит о тебе. Я с удовольствием ожидаю уединения, чтобы обсудить с тобой этот вопрос более подробно. (Видеть тебя на публике — это странное наслаждение, так как мы связаны условностями, согласно которым наши новые, но уже привычные интимные отношения, недопустимы. Я знаю, я очень упрямый и стремглав вовлекаюсь в опасную степень близости, и только мои немногочисленные мозги немного сдерживают меня. Но, мой дорогой, говорить с тобой, несмотря на множество препятствий, мешающих нашей беседе, — этого достаточно, чтобы я считал это радостью само по себе).       Твой, как и всегда, Дж. Лоуренс       =       — Ты уезжаешь завтра, — произносит Гамильтон, глядя на пустую палатку Лоуренса: все его привычные пожитки собраны в два походных мешка и упакованы.       — Давай не будем думать об этом сегодня, — отвечает Лоуренс с неуклюжей попыткой выглядеть легкомысленно. — Постарайся отвлечь меня от этого. — Он берёт руку Гамильтона в свою, целуя кончики его пальцев.       — Я не какое-то лекарство, которым ты можешь воспользоваться, когда тебе нужно отвлечься, — говорит Гамильтон, вырывая руку обратно.       У Лоуренса такой вид, будто он откусил яблоко и обнаружил, что оно внезапно оказалось горьким — шокированный, растерянный, смущённый.       — Это не то-       — Я хочу, чтобы ты сказал мне — что, — требует Гамильтон, затем слегка вздрагивает. Лоуренс не видит этого.       — Что ты хочешь узнать? — спрашивает Лоуренс сердито. — Да, меня раздражает, что меня отослали без предупреждения, да, я буду ужасно скучать по тебе. Да, мне страшно. Ничего не изменилось. Я всё ещё должен ехать, так что, — он делает глубокий вдох. — Я не хочу говорить об этом.       Гамильтон поднимает на него взгляд, затем отводит глаза.       — Я тоже буду скучать по тебе, — произносит он, осторожно подбирая слова.       — Я не хочу говорить об этом, — повторяет Лоуренс, его голос становится мягким, умоляющим. — Только сегодня.       — Хорошо, — Гамильтон соглашается, в его голосе звучит поражение. — Ладно, иди сюда.       Эта ночь не задаётся. Гамильтон несдержан, Лоуренс нервничает и цепляется за утешение; слишком жёстко, слишком быстро. Когда Гамильтон уезжает на следующее утро, Лоуренс чувствует себя как человек, которого отправили охранять поле боя после поражения. Время, которое они провели вместе, дало ему достаточно знаний, чтобы понимать: одной плохой ночи не хватит, чтобы разрушить их связь. Он черпает силу из писем, спрятанных в его вещах, помеченных, чтобы их сожгли в случае его смерти.       =       Дорогой Гам. — Прибыл в Южную Каролину, пришёл прямо к дневной перестрелке. Жив и невредим, стал причиной кровопролития. Жильё на постой комфортное, но мрачное. Следующее письмо будет длиннее. Твой навсегда, Дж.Л.       =       Мой дражайший Лоуренс,       Я рад, что ты видишь мои намерения доказательством моей преданности; по правде говоря, часто мне кажется, что я не смог бы доказать это лучше. Это такое наслаждение — услышать, как ты говоришь, что я не второстепенный персонаж в твоей жизни. Припеваю про себя, пожалуй, особенно, когда фляжка расходится по лагерю — но так приятно знать, что я важен для тебя. Возможно, более важен, чем я позволял себе думать до этих пор.       Ты знаешь, что я уже бывал предан раньше, и поэтому отношусь к твоим добрым намерениям и чувствам с гораздо большим подозрением, чем имею на это право. Я несправедлив к тебе в этом смысле. Ты всегда был честным и верным другом по отношению ко мне. И так трудно поверить, что личность, которая олицетворяет все те качества, которыми я сам желал бы овладеть, заботится обо мне так глубоко. Самого себя я вижу как сломанную, разбитую вещь. Не совсем никчёмную, конечно, но в мире определённо есть другие, превосходящие меня красотой и изяществом, даже если не умом. Ты должен был бы выбрать кого угодно, мой дорогой. Я никогда не смогу понять, почему же ты выбрал меня. Я всегда буду благодарен, но менее непонятным это не станет.       Я только получил твоё предыдущее письмо, пока писал этот ответ; мой милый, тебе лучше быть невредимым, как ты и обещал, или я должен буду сказать тебе резкие слова. Может, у тебя там и не очень уютно, но я знаю, что мой Лоуренс освещает любое жилище ярко до ослепления.       Твой,       А. Гам