Dear, dearer, dearest

      Дорогой полк. Гамильтон,       Не было никакой насмешки над твоим воздержанием, мой добрый сэр. Ты поразительно сдержан в твоих удовольствиях, если такая сдержанность служит твоим обязанностям или планам, особенно когда твои страсти явно сильны. Твои привязанности, я думал, уникальны в своей направленности, это настоящий образец постоянства (хотя здесь меня касается дуновение страха, и я отмахиваюсь от него, перечитывая твоё письмо). И ты гораздо настойчивее бульдога в твоём упорстве, что подтвердит любой, у кого было хоть малейшее разногласие с тобой (я говорю это со всей любовью, твои враги – это мои враги).       Ты намерен научить меня флиртовать? Рискну предположить, что проводить такие уроки в письменном виде – не лучшая мысль, особенно когда ты деликатничаешь. Хотя мы очень свободны в наших письмах, я должен также признать, что меня всё ещё не покидает ощущение того, что кто-то заглядывает ко мне через плечо. Прямолинейность – это моя натура, и мне труднее, чем обычно, притворяться перед тобой.       Ты, видимо, одержим мыслью о том, чтобы притащить меня на Север за волосы. Неужели мои волосы – такой удобный рычаг, чтобы управлять моей головой? Или потому, что в таком случае, когда ты стоишь, и твоя рука у меня в волосах, я оказываюсь на коленях у твоих ног? Я бы возмутился твоему властному тону, если бы не знал, что он скрывает (и что- ну, ты и так знаешь). Будь ты кем-нибудь, кроме себя самого, у меня были бы крепкие слова для тебя, а вскоре последовала бы встреча на рассвете. Однако за мои неосторожные слова я приношу извинения. И я с радостью приму любое наказание, которое ты сочтешь нужным, после того, как я благополучно вернусь.       Чтобы успокоить твой разум, скажу, что я устроился в лоне своей семьи, и гораздо безопаснее, чем ты. Береги свою собственную шкуру, так как я полюбил её и её содержимое.       Твой навсегда, Дж. Лоуренс       =       Он не получал ответ на письмо уже много недель. Поначалу он терпеливо ждал, затем пару дней угрюмо злился на воображаемый отказ. На севере были хорошенькие дамы, у которых, в отличие от него, получилось бы сдержать амбиции Гамильтона без труда, и если бы он был хорошим человеком, он был бы счастлив за своего друга. На третий день он встал, помыл голову, что было здесь абсолютной глупостью, и написал ещё раз, с новостями о представителях Южной Каролины и их продажном отношении к чёрному батальону. Дом его отца был полем битвы за идеи; это делало обеды оживлёнными, а Джону не давало чувствовать себя слишком комфортно. Ответа не было. Он прервал свой визит домой и вернулся в лагерь, где у его командира недоумевающее лицо и никаких донесений.       Северные линии снабжения оказались отрезаны, и Лоуренс видел, как каждое написанное им письмо возвращалось обратно с измученным курьером. Он предложил план по расчистке маршрута, и его отвергли. Генри Лоуренс имел власть на юге, и генерал Грин не хотел, чтобы Джон пострадал, поэтому сказал ему придумать что-то менее рискованное. Лоуренс отсалютовал со всем уважением, которое он мог изобразить, но ему хотелось кричать от досады, как торговке рыбой. Им двигало не просто желание – необходимость в этой связи с Гамильтоном. Они были отрезаны от регулярной армии, от их главнокомандующего, и постоянных приказов «атаковать британские войска» было недостаточно, чтобы продержаться долго.       То, что человек сделал, человек может исправить, твёрдо сказал он сам себе. Он должен найти способ.       Его мысли носились по кругу, пока он засыпал. Гамильтон мог быть далеко, но они пообещали – нет, скорее, он поклялся в своей любви, и Гамильтон сделал то же самое, и несколько месяцев порознь не поменяли бы ничего. Иногда он чувствовал себя подавленно, но он мог подождать, если должен. Он вынослив, как кремень. Что такое несколько месяцев? Он сурово напоминал сам себе, что уныние – это грех, даже в запутанной и сильно подправленной теологии, которой он придерживается и где любовь к Александру не является грехом. Он приказал сам себе отвлечься, когда на следующее утро проснулся с затуманенными глазами, и он сел дальше читать отчёты о диспозиции британцев, ища какой-нибудь способ разорвать блокаду.