Dear, dearer, dearest

      Гамильтон перечитывает письмо несколько раз. Разворачивает его и сворачивает обратно, пока глубокие складки на бумаге не грозят превратиться в разрывы. В нём нет ничего плохого — на первый взгляд, оно выглядит довольно весёлым. Гамильтон не дурак. Лоуренс говорит о неуверенности, и о том, что перечитывание писем утешает, и всё же… Гамильтон удивляется, что же он такого сделал, что он сказал, спровоцировав эту тревогу. Это грызёт его безжалостно. Он всегда был верен Лоуренсу, никогда даже не думал о том, чтобы завести другого любовника. Эта грызня раздувает небольшую, яркую искру раздражения внутри него. Письмо походило на обвинение. Гамильтону пришлось научиться быть джентльменом, как и солдатом, у него не было тех общественных преимуществ, с которыми рос Лоуренс. Лоуренс считает, что ему чего-то недостаёт? Он неотёсанный? Бесцеремонный? Дикий?       Ситуация усугублялась ещё и упоминанием его семьи. Лоуренс не ладит со своим отцом, и, без сомнения, старик скоро будет настаивать на том, чтобы его сын взял на себя определённые семейные обязательства. Гамильтон не мог вынести мысли об этом. Он написал быструю записку для Лоуренса и набросился на работу, как голодный человек на пир. Когда ответ не пришёл, он притворился, что не беспокоится. Когда пришло приглашение на Зимний Бал, он принял его с некоторой долей самодовольного оправдания.       =       Лоуренс даже не мог вспомнить, из-за чего началась потасовка, но сейчас он был готов ударить Хардкастла в нос. Драка младших офицеров — это определённо не то, за чем он хотел быть обнаруженным генералом.       — Отставить! — генерал Грин посмотрел им в глаза. — Бога ради, вам лучше сейчас же объясниться.       Лоуренс подавил несдержанный ответ, который был готов сорваться с его губ. Терпение. Лоуренс был терпеливым несколько месяцев, его отношения с Гамильтоном научили его держать при себе свою рефлекторную злость.       — Приношу извинения за своё поведение, сэр. Это разногласие по поводу…       — Спортивного вопроса, — быстро сказал Хардкасл. Он протянул руку, и Лоуренс пожал её, пытаясь выглядеть соответствующе спортивно.       — Чёртовы горячие головы повсюду, — ворчал Грин. — Что ж, несмотря на это, ваше желание исполнилось, молодой человек. Следуйте в мою палатку за вашим приказом.       Генерал развернул карту на своём столе и проследил маршрут поставок в северный лагерь одним толстым пальцем, останавливаясь, чтобы отметить расположение британских позиций.       — Вы будете командовать поездом снабжения на север. Расставьте своих людей, как вы хотите. Капитан Браун станет хорошим помощником командира либо в обозе, либо в самой цепи.       Лоуренс сомневался, задумавшись над этим. Цепь поставок будет медленной, неприглядной работой, авангард же будет быстрым и полным действий. Он представил себя самого, въезжающего в лагерь в пыли и в крови, выглядящего солдатом с головы до ног, и восхищённый взгляд Гамильтона.       Но Вашингтону нужны поставки. Он подумал насчёт писем Гамильтона и о том, что он узнал из них. Его естественное безрассудство становилось благородным, когда было направлено на служение чему-то великому — стране, любви — но оно также вызывало осуждение, когда он рисковал собой просто-напросто ради своего собственного удовольствия. Военная слава — это очень романтично, но если они хотят, чтобы у них было будущее, Лоуренсу нужно научиться быть осторожным. Строить. Держать людей вместе, быть ответственным за других, как и за себя самого. И Браун, как он помнил, был родственником Грина.       Браун вёл фургон, его распирало от гордости, и именно Брауна захватили в плен и отправили как заключённого в Филадельфию, а Лоуренс изо всех сил тащил припасы в северный лагерь. И Гамильтона не было там, чтобы его встретить.