Dear, dearer, dearest

      Дорога обратно в лагерь казалась почти галлюцинацией. Белый круп лошади Гамильтона, казалось, качался вокруг в темноте, как отвалившаяся луна. Лоуренс чуть не свалился с лошади, и Гамильтон поймал его, обвивая рукой за талию, чтобы поддержать.       — Ты просто седьмой сорт дураков, — тепло промурчал он в ухо Лоуренсу.       — Твой парик выглядит так, будто его домогался пьяный барсук, — сказал Лоуренс, с трудом выговаривая слова. — М-мать не воспитывала дураков.       — Время спать, о герой революции, — проговорил Гамильтон, закидывая руку Лоуренса себе на шею и направляясь с ним в сторону их палатки. Он остановился по пути, чтобы приказать Виланду разобрать лошадей, и Лоуренс смотрел, как его собственное дыхание превращается в облачка в холодном воздухе.       — Нести тебя — всё равно что нести мешок картошки, завёрнутой в сукно, используй свои чёртовы ноги, — ворчал Гамильтон, достаточно громко для того, чтобы рядовой на дежурстве засмеялся в ответ.       Только внутри палатки Гамильтон отбросил свой раздражённый тон и заботливо усадил Лоуренса на свою кровать, опускаясь на колени у его ног, чтобы снять с него сапоги. Лоуренс вздрогнул, когда волдыри, о которых он начал забывать, снова напомнили о себе с остротой, режущей даже сквозь глубокое оцепенение.       — Почти готово, — нежно произнёс Гамильтон. — Бедный мальчик, ты был в дороге весь день? Тебе нужно поспать.       — Сперва поцелуй меня, — предложил сделку Лоуренс, ловя воротник парадной униформы Гамильтона и пропуская тонкую ткань между пальцев.       — Джон, — сказал Гамильтон, в его голосе заметно отчаяние, когда он наклоняется, чтобы соединить их губы вместе. Его руки движутся вверх по бледной ткани бридж Лоуренса, чёрные на белом в темноте палатки, и поцелуй растягивается как ириска, медленный и немного сумасшедший. Они оба задыхаются, когда прерывают поцелуй.       — Достаточно, — голос Гамильтона был низким, полным желания. — Я хочу, чтобы ты хорошо отдохнул, и тогда я смогу поприветствовать тебя как следует.       — Люблю тебя, — сказал Лоуренс и незамедлительно провалился в сон полностью одетый прямо в кровати Гамильтона.       =       Лоуренс просыпался медленно, смутные отблески света и звук дыхания других людей перерастали в настороженность. У него было какое-то дурное предчувствие, которое он никак не мог объяснить. Он был дома, настолько дома, насколько мог надеяться в середине войны. Гамильтон тихонько храпел на раскладушке, несколько раз он резко вздохнул перед тем, как перевернуться, и его дыхание снова выровнялось.       Лоуренса поразило воспоминание удивительной ясности: хриплое дыхание замедлялось до тех пор, пока не остановилось совсем. Ему потребовалась секунда, чтобы всё понять. Он был в Южной Каролине, прячась от британских снайперов за кустами. Он проверял свои пистолеты, красный мундир (-молодой человек, тёмные волосы растрёпаны-) умирал на земле в нескольких шагах от него. В тот момент Лоуренс едва обратил внимание на предсмертный хрип мужчины, слишком поглощённый криками, доносившимися из перестрелки, и выслушивая приказы. Кажется, его разум приберёг этот ужас на более позднее время, как горький винтаж, который лучше оставлять в бочке. Такой чистый звук — как будто он доносился с соседней койки.       Лоуренс поднялся, его сердце билось неоправданно сильно; он подошёл, чтобы склониться к койке Гамильтона, положив два пальца, чтобы проверить пульс Гамильтона, сам он наклонился, чтобы почувствовать дыхание Гамильтона на щеке. Он знал, что то, что он слышал, было ненастоящим, но не мог ничего с собой поделать, руководствуясь только разумом. Гамильтон проснулся от этого прикосновения и сонно ему улыбнулся.       — Ещё не рассвело, — сказал Лоуренс. Он имел в виду, что Гамильтон может спать дальше, но Гамильтон быстро оглядел палатку — все остальные ещё спали — и натянул бриджи и сапоги.       — Давай… прогуляемся, — сказал Гамильтон, и Лоуренс точно знал, что тот имел в виду. Он тоже начал одеваться, скорее поспешно, чем грациозно. Его сердце всё ещё колотилось, но сейчас затянувшаяся паника только добавила остроты к его возбуждению.       Они вышли в рощу за границу лагеря, и Гамильтон накинулся на него со всей свирепостью, о которой Лоуренс уже забыл. Его прижали к дереву и шумно поцеловали, и Гамильтон уже расстегнул свои бриджи, когда Лоуренс всё ещё задыхался:       — Александр-       — Джон, любимый, тише. — Гамильтон поцеловал его снова. — Будь хорошим мальчиком и повернись спиной ко мне.       Джон прикусил губу, чтобы сдержать стон, когда он сделал это, без всяких причин возбуждённый этой небрежной похвалой Гамильтона; кажется, он всегда так унизительно реагировал, когда Гамильтон говорил ему, что делать. Кора дерева шершаво ощущалась под ладонями, пока он собирался с мыслями.       — Хороший мальчик, — сказал Гамильтон, его слова приглушённо прозвучали в затылок Джона. — Ты получишь то, что тебе нужно, любимый, я обещаю. Просто позволь мне-       — Да, — прошептал Лоуренс искренне и отчаянно. — Возьми меня. Пожалуйста.