Dear, dearer, dearest

      Они привели друг друга в порядок перед тем, как вернуться в лагерь. Лоуренсу было сложно оторвать свои руки от Гамильтона, он всё возвращал их, чтобы поправить его пальто. Гамильтон в конце концов притянул его в последние объятия, приглаживая его волосы.       — Всё хорошо, Джон?       У Лоуренса затуманенный взгляд, и он улыбался так, будто у него солнце между зубов.       — Да.       — Я ставлю на тебя всё, что у меня есть. Просто… знай это. Я здесь, я с тобой, так долго, как мы будем жить.       =       Прошла всего неделя с их воссоединения, как они уже оказались в новом бою.       Чарльз Ли — худший тип подлеца, коварный аристократ, и он не должен был (Гамильтон и Лоуренс тут согласны) отвечать за что-то более сложное, чем тележка с яблоками. По-видимому, у него были друзья в высоких кругах, которые способствовали его повышению, ведь трудно было представить, что этот человек мог внушать доверие. Определённо он достиг своего звания не за счёт смелости или навыков в бою.       Лоуренс делался всё более язвительным, Гамильтон — всё более злым, с каждым новым проявлением некомпетентности. Когда Ли начал клеветать на Вашингтона, это просто стало последней каплей.       — Кто-то должен заставить его ответить, — сказал Лоуренс Гамильтону, понизив голос, у лагерного костра. Треск пламени был достаточно громким, чтобы скрыть содержание их разговора, и сейчас у них обоих было достаточно практики в том, чтобы говорить самые возмутительные вещи с невозмутимым видом.       Гамильтон скривился.       — Я не могу ослушаться Вашингтона, не тогда, когда он приказал мне оставить Ли в покое. Ситуация… более ненадёжная, чем обычно, и мне будет нужна его поддержка.       Без жены с хорошими связями Гамильтон должен полагаться на покровительство в своей будущей карьере.       — Тогда я сделаю это. Ты будешь моим секундантом?       — А кто же ещё?       Лоуренс улыбнулся ему. Не самой приятной улыбкой, строго говоря, но Гамильтон любил её всё равно.       — Выстрелю ему в какое-нибудь приятное и неудобное место. Возможно, в задницу, чтобы он наконец перестал из неё говорить.       — Тоже хорошая, крупная мишень, — согласился Гамильтон, звуча слегка отвлечённо.       =       — Аарон Бёрр, сэр.       — Дуэли — это так глупо и расточительно, вы не думаете?       — Вы правы, — Гамильтон пожал плечами, скрывая жалящее беспокойство при мысли о том, что Лоуренс может быть ранен. — Но когда Ли разглагольствует о своём командире, это влечёт за собой последствия.       — Вы готовы отнять у человека жизнь за несогласие с вашим генералом?       — Ли потратил впустую много жизней куда более ценных ради гораздо меньшего.       — Тогда, я полагаю, дуэль должна продолжиться. Надеюсь, Лоуренс хорошо стреляет.       — Ваш человек не будет извиняться, так что тогда?       Бёрр остановился, глядя на него задумчиво.       — Это может зависеть от формулировки, но… — Бёрр пожал плечами. — Он не горит желанием встречаться с Лоуренсом — это строго между нами. У вашего человека репутация того, кто способен на кровожадные поступки.       — Между нами, я надеюсь, что мы сможем справиться с формулировкой.       — И Лоуренс примет её? Что ж, я полагаю, вы предпочитаете держать его под каблуком. Уверен, что вы подтолкнёте его к тому, что вы считаете правильным.       Ударение, которое он сделал на последнем «вы», было едва заметно.       — Я уверен, я не понимаю, что вы имеете в виду, но-       Бёрр вскинул руку.       — Нет, нет, я отказываюсь от своих слов. Вы не можете бросить вызов секунданту своего противника во время переговоров, Гамильтон, — сказал он укоризненно, слегка улыбаясь. — Теперь вы должны научиться держать язык за зубами, когда вы вовлечены в эти дела.       У Гамильтона горели уши. Довериться Бёрру, чтобы он язвительно пошутил по поводу далеко не джентльменского поведения Гамильтона. На Санта-Крусе не бывало честных дуэлей.       — Формулировка, — коротко сказал он.       =       Извинения Чарльза Ли не спасли его от военного трибунала, но тот позор, который он пережил, когда Вашингтона публично признали лучшим генералом, а его самого «слишком осторожным, оглядывающимся назад», на некоторое время заставил его замолчать. Лоуренс любезно согласился сохранить мир — и ни каплей больше. Это было едва ли не большим оскорблением, чем открытая грубость.