Блестящее утро в закатах Луны

«Вся эстетика прямо говорила: "Ганс, очнись!", "Ганс, ты врёшь...", "...врёшь самому себе!", и всё это голосом хозяина. А последнее (чёртов портрет, такой техничный, такой красивый), орало в лицо: "Я люблю тебя, Ганс!", и это последнее било под дых сильнее мощных приёмов, хуже, чем хук или апперкот по челюсти. Нокдаун от чувств»

**** Сначала позвонить. Потом уже придумать зачем и почему. Барная музыка большая не казалась хорошей. «Сначала позвони! — про себя быстро думал Нарсис, зная о тонкой душевной организации этого напыщенного говнюка: наверняка до сих пор хранит всякую муть в сейфе. — А виноват: я, нахуя, а, всё равно, не на службе, нахуя было брать на слабо?!» До нелепости странная машина подкатила: колёса от тяжёлого грузовика, кузов как из древних видеоигр конструкторов (а такие в интернате и были), дверцы раскрашенные очевидно под кислотой и водитель такой же. Он переспросил. Капеллан оценивающие зыркнул — двадцать пять, максимум тридцать. Не пьёт, не курит, может быть, никогда не... Пойдёт. В этих гнилых трущобах, куда сегодня его занесло, лучшего не сыскать. Замелькали-закачались-запятнались перед уставшими глазами линии, точки, корючки. Подкатывала тошнота. Навалилось чувство вины, тоска. Вина от того... От страха, а вдруг он там? А вдруг? Пришлось себя одёрнуть! Вообще да, стоит тут прикидывается, валяет дурака. Может, у Ганса уже сердце там прихватило? Мало кто знает, точнее, знал только Нарсис, но Гюлер ушёл на эту должность не совсем по своей воле, и не потому, что любил филонить. Хотя он любил. Медики крест поставили. Вот и всё. Точку. Поначалу в военные рвался. Очень сильно, а кардиологи сказали нет, чтобы не делал. Даже на подкуп пытался — ни в какую. «Вы чистый, — говаривал старенький, но порывистый хилер, — я ваш труп вешать на себя не собираюсь! Увольте!» После этого Ганса как подменили, ну, он и до челоком был так себе, а тут. Курить начал. Пить. Баб трахать. Пустился в пляс. Да-да-да, до он — ну, странненький, тихий. Ну, работал. Кто-то называл маменькиным сынком, кто-то ещё как-то. Гадости делали иногда, за глаза, травили. Слухи ходили, мол плохой. Слухи разные, и правдивые, и нет. Конечно — челок не человек! Их отношения похожи на вертолёт, спроектированный сонным пьяным инженером — новогодним утром невисокосного года, сорок пятого февраля, когда за окном цветут машины, около них ползут субмарины, по дорогам едет Луна, а переходят её самолёты! До сих пор смешно от этой характеристики. И кто сказал, что у Жонсьера нет чувства юмора? Дураки. Однозначно. **** Ганс поднял своё заплаканное лицо. Руки привычно сцеплены. Губы поджаты. Посмотрел в стену, ища ответ на... Ничего не хотелось. Вдох. На улице стояла жара, наплевав на всё, снял форму. Но всё равно плохо. В голове квартира в тёмно-коралловом свете, рисунки, песня! Гюлер опять расплакался, вспоминая «Вы курите? Я думал: "Чистые не курят!"...», зажигалка, дешёвые сигареты, смех сквозь тоску. На ум пришла русская диаспора, музыка... Уэйн дружит с русскими. Вспомнил ещё, что в детстве обожал лазить по древнему интернету — туда можно добраться, если уметь, знать всякие там коды, пароли. На просторах глубинного веба: все равны. Чистые, нестабильные и псионики. Интернету не важно! Ну, тёмный ещё курируют, а этот не всегда. Диггеребы или виггеры целыми днями могли заниматься тем, что просто лазили по старинным сайтам, скачивали и распространяли. Не всё подлежало: многие языки считались утраченными, но энтузиасты верили, а вдруг? Поэтому хранили. Вдруг кто-то выжил там? За Периметром? Горечь всё равно душила, но тотальная боль ушла на второй план. Пришла память об одной русской группе, которая в своё время (начало нулевых, десятые, двадцатые года двадцать первого века) не очень известна, андеграунд. У них не было второго альбома, некоторые песни выложены в сеть просто концертниками... Но нравились; знал ещё, что фронтмен с турецкими корнями... Ему чем-то напоминал Нарсиса, единственное: длинноволос, носил серьгу в ухе, эспаньолку и снимался в полицейском сериале. Запало в душу: «Здесь каждый год из ста, отпущенных для жизни, лишь поиски моста — от дня рождения к тризне. От радости печаль, от смеха боль и слёзы. От света дым и гарь, а от реалей — грёзы...», чувствовал тоже самое. Половину не расслышать из-за плохого качества, запись единственная оставшаяся. И концовка: «Сгоревшего моста не жаль — ты сжёг лишь ноги!». Это так про него! Воистину! — Вы чистый, — повторял странно, — я ваш труп... То есть если пси... О, Единый! Что и говорить: наплевать, если псионик идёт на опасную работу, перетруждается. Всем. Всё равно. «Она девка интернатовская, кто-то подзаборная, дешёвая, плохая. А я слабак! Обыкновенный... Одна штука — берите, да кому...», но на ум упорно лезла квартира. Чувство, что она возродила, воскресила...

«Это, конечно, смело... Ты себя в зеркало видел?»

Слова прочно засели. Каждый день видел и ему не нравилось! От тона этой Рид хотелось спрыгнуть с орбиты, сгореть, раствориться, сам ж виноват. Мстить начал, просить чего-то! Опять уронил голову, на синтетическом материале остались вмятины — хватил что-то! Хождение по кругу. Шаги. Чьи-то шаги: попытался успокоиться, придать невозмутимый вид, сделал строгое лицо. Форма напоминала о себе: встал, думая, что... — Не стоит... Нарсис. Ганс в подвешенном состоянии. Замер. Они уставились друг на друга и Гюлер пропустил момент... Ах, а теперь жалил очерченные губы с тонкими усиками в ответ, тёрся носом о нос, касался лбом, сжимал плечи, торс. Гладил спину, стараясь побольше медлить, чувственно приминая мышцы. Человек под его пальцами подрагивал. Это заводило. Служба. Нарсис коротко чмокнул в нос, прижавшись губами к ладони напоследок. Гюлер хотел сказать, мол что реально думал застрелиться или, но понял, что его возлюбленный (это слово рвало душу в клочья) догадался раньше. И улыбнулся. — Тебе идёт, — сказал Уэйн, приложив фалангу к чужой губе, обведя улыбку, юркий язычок оставил мокрый след, намечалась борода, — и это тоже идёт... Отпускать сложно, особенно когда не хочет отпускаться — вот уже указательный заласкан. До закатанных глаз и хрипов. До возобновления страстных засосов. До колена между бёдер и расстёгнутой рубашки. Нарсис положил крепкую ладонь на грудную мышцу, сжал, эротично коснулся тыльной стороной и ногтями (с разворотом), нежно промял, наклонился и добился рваного, на вдохе, имени своего: язык заставлял забывать обо всём, но не о фаланге и пальце. Ганс как безумный сосал этот палец, и между ним, и дальше; заставлял забываться в блаженном исступлении, отвечать так же безумно — руку боком, и так тереть два соска, гладить под коленкой, соприкасаться животом о живот. Мять каменный через брюки... **** Музыка грохотала. Компания сидела достаточно подпитая. Витал густой дым. Всюду валялись бутылки и прочий хлам, мусор. Уборщик приходил, но он был один, а их много. Бар таким образом экономил: контингент не тот, этим похуй на комфорт, главное, чтобы дёшево бухнуть да безопасно потрахаться (безопасно это, когда тебя не изнасилуют: в этом баре больший упор на охрану). На танцполе творилось чёрт знает что — понятие «танцевать», как известно, не настолько растяживо: танцевали кто был «чуть менее, чем полностью», но трезв, а сотоварищи изображали дохлый байк Лу. Так и есть, мотор ебашит, но тело стоит или еле принимает форму. Лу не то, чтобы надоела такая музыка — от всего начинаешь уставать. Завтра на смену, а ещё Гектор будет недоволен — от неё всегда пахнет, что ли этим баром? —...о, Лу, — кивнула Малая, — уже уходишь? Интересно, а чё этот, — палец с ядовитого оттенка гель-лака ткнул в портрет Ганса, — в квартире этого... Кап... Капеллана делал? Лу закатила глаза, опасаясь, что кто-то слышал громкое название должности, что вырвалось у Тины. Ладно. Проехали. —...ни коллеги, — но Малая перебила. Никто их не слушал. Пойдёт. — Не-а, Лу, — заговорщицки шепнула Тина, — он в его рубашке был и заспанный, с кучей, — тот же пальчик указал на шею. Телохранительница самого Приора не знала, что ответить, возможно, что девочка-оторва из захолустья и разразилась бы сейчас. Но не столь высокая особа: и Гектор, и она сама. Да, и ей какое дело — встречаются и встречаются! **** Только не ожидала вот увидеть их в уборной того же клуба: сосались как подростки, зажимаясь в одном из углов. Отвернулась. А... Нарсис стоял на коленях и доводил этого пресловутого дознавателя до блаженства, руки Ганса не могли найти точку опоры — одна на раковине, другая на затылке у паха. Причмокивание. Шёпот. Лу чуть не подавилась. М-м-м, если б Гюлер не был таким говнюком — можно было б трахнуть, именно трахнуть, а не отдаться. Вспыхнули неприличные сцены, где она берёт фаллоимитатором его попку! Чёрт! «Ёб твою мать, прости Гектор! — Лу про себя ухмыльнулась, воображая наказание от начальника охраны, придётся рассказать. — Ах!» Оказывается, горячий и чувствительный, чувственный. Во дурак, или берёг? Уборная снова полная страстных звуков. Кроме неё никто на них не смотрит. Всем поебать. — А вы, оказывается, ничего, — громко вещает, привлекая внимание, — жопу даже подкачали! И Рид ржёт, ожидая от Нарсиса бессильной злобы или раздражения — они не на работе, он не её начальник, но вопреки, месье Уэйн смеётся, снова целуя своего спутника. Вообще хотелось извиниться про зеркало: слишком грубо, и то, как ведёт человек не имеет отношения ко внешности. Может, ему все тыкают? Совесть: как ни убивай или продавай. — Мадмуазель, Рид, — он склонился поцеловать её руку, — в зеркале себя получше разглядел... Она... —...ет это вы меня извините, — глаза дознавателя сейчас горели каким-то огнём, словно сейчас, стоя в объятиях любимого, проснулся: никогда не видела настолько искренней улыбки. Лу кивнула и добавила, что борода ему к лицу. Ганс совсем расцвёл. **** За столиком сидел ещё и Кей — хорошая компания собралась. Не хватало только Догана, Йонаса. Тома чаще оставался на ферме, а имя было Ирма — все это понимали, сестра хилера не любительница ходить по подобным заведениям, только считанные разы, а учитывая здешнюю атмосферу легко подцепить что-то. Пси практически полностью защищает от фертильности (а защищает ли), но не от ЗППП! — Хай, — махнула она напарнику, тот салютнул какой-то жижей, — не боишься пить тут? — с одной стороны намекала, что реально опасно: кто знает, что именно и у кого Кей заказал, может, это по работе; с другой стороны прикрывала Нарсиса и Ганса, что опять в обнимку и в засосе пытались танцевать. Очень эротично! Крэп! «Крэп! Твою мать — я теку от бывшего начальника, старше меня на ...дцать лет и на мудака, который до меня домогался! Сука на них двоих... Гектор... Да, блять, ебать!» Кей-таки заметил и завис, раззявив рот некрасиво, не по этикету. Лу закрыла его. Музыка нарастала всё громче. Все встали танцевать: а, финальный трек, обычно, после этого клуб закрывался. Утро? Хотела ж уйти пораньше! Ага... Уэйн и Гюлером превратились во влюблённых дураков — шутили друг над другом. Сколько им? Одному где-то за сорок, а этому индюку, максимум тридцать пять, а ведут... Будет, что вспомнить? И тут хихикнув и подлив вина, достала телефон — хорошее кинцо, но неизвестно сколько она успела снять. Перепила. — Пить уметь надо, Рид! — не удержался от шпильки бывший начальник и попросил камеру. На них смотрела Тина, видимо опять думая о своей долбанной семье. — Не грусти, — сказал Нарсис Малой, невесомо щёлкнув её по носу, — как говорят русские: любопытной Варваре... — таким Лу его ещё не видела, лёгкий, весёлый и комфортный. Воистину — вот, что работа с людьми делает. — Рид, — перешёл на назидание опять он, — до работы я пил, просто пил-пил-пил, так бы и спился. И не было меня бы здесь! Её «А сейчас?» смешалось с «Вы общаетесь с...», Ганс куда-то уходил, а когда вернулся в руке у него была роза. Большая и красивая. Вручил её Тине со словами: — Спасибо! — потрепал её по щеке. — Найди себе девочка, и не кого-нибудь, а найдёшь, — он как-то болезненно дёрнулся, — меня, например! И сломает тебе такой жизнь!.. Пирокинетичка долго смотрела ему вслед, а потом тихо и беззвучно заплакала. **** Утром Иво вдруг объявил, что в Корпусе аврал — авария. Серия подземных толчков, поломки, протечки. Магнитуда максимальная. Всё, что ниже шести — Периметр гасит. От шести до восьми ощущаются слабые толчки. Девять, десять, одиннадцать — средние. Подавляются средствами внутренней защиты, а вот от максимального панацеи пока не придумали. Технологии многие утрачены. Отсутствует доступ и возможность добывать некоторые полезные ископаемые: целый ряд металлов, минералов, пород навсегда (пока не найдется иной способ) стали дефицитными. — Работают все, — сказал Приор, а это означало и Даниэль, и Гектора и даже водителя. Лу не понимала, ладно Дани айтишница, но Гектор там зачем? При землетрясении наверняка сломались сотни компов... «О, Единый, ёбтить колотить! Бедный Нарсис, он же ебанётся кхуям там, а личная жизнь...» — в глаза Гектора старалась не смотреть. То есть Иво отправляет начальника охраны, чтобы тот следил за ними? Или выяснить, вынюхать что-то? Или... «Похуй, на месте разберёмся!» — Мадмуазель, Рид, — шепнул Гектор очень тихо, — не думайте так громко... — и по привычке скосил глаза. «ЧТО БЛЯТЬ?!» По лицу этого усатого изверга скользнула улыбка. Ну, для многих это не было улыбкой. А для немногих... «Ладно, Гектору Баретти нравится, когда я матерюсь! Он от этого...» — Рид! — А мадмуазель где? — Мадмуазели столько не матерятся! — Баретти, всё же, вышел из себя. — А приличные месье от этого не кайфуют!.. Он ещё долго отнекивался, но горящие щёки всё выдали. Сколько ему лет? Сорок? Пятьдесят? Не-е-е... Тридцать восемь, где-то, а всё туда же! Спустя время они были на месте. Встречал их Нарсис — несколько во встрёпанном состоянии, сегодня он был без формы, как и многие. Носить её в такой суматохе и сумасшествии невозможно. Шею бывшего начальника украшал шарф, вообще одежда походила на военную. — Доброе утро, месье Уэйн, — бодро начала Рид. Тот в ответ только поморщился. — Давайте сегодня, в порядке исключения, просто Нарсис, — он приложил холодную бутылку ко лбу и нажал на переносицу, — и вам, доброе. — Тогда просто Лу, — улыбнулась она. Они оценили фронт работы. Обсудили. Какие-то вопросы задавала Дани, видимо, относительно компьютеров. Какие-то Гектор. Лу не понимала зачем он здесь, пока не увидела эпицентр — он был прямо под Корпусом! Мысль о подлоге сразу отпала: подстроить такое не под силу никому, даже самым отъявленным мятежникам, разве кто-то может под шумок скрыть что. Искорёженные куски металла и пластика. Кое-где следы крови. Куски. Медики. Жертв мало говорят, но они есть. Выжившие и чудом избежавшие — обнимаются. Остальные стоят молча. Кто-то рыдает. Стоп. Это не её фронт работы. Подошедший Гектор кивнул, одобряя такой подход. Помог. Размял затёкшую спину: для применения пси ей требовалось расчищать путь руками от папок и прочего. «Бля-я-ядь! Это, сука божественно! Еба-а-ать!» — Так ты телепат, что ли?! — он воротился и приложил палец к губам. Вот так Иво! Вот так козырь в рукаве: начальник охраны-телепат; пси, про которое мало кто знает — считается утраченным. И, кстати, Лу что-то припоминала... Эмпаты и телепаты имели больший шанс заиметь потомство, хилеры отпадали так как часто брали болезнь на себя. **** Глаза болели, поэтому Лу завалилась в какое-то подсобное помещение. Да, чтоб вас! Этажом ниже занимались любовью двое — Нарсис Уэйн и Ганс Гюлер. Оба разгорячённые, страстные и, она не могла этого не признать, до дрожи красивые. Нарсис жёстко брал Ганса на каком-то столе, согнув одну его ногу: просто вбивался до изнеможения, до упора, но тому очевидно нравилось. Извивался. Скулил. Просил ещё. И ещё. И ещё, чтобы совсем жёстко. Капеллан вроде эмпат... Э? А потом картинка резко переменилась: море нежности, медленных поцелуев, головкой о головку, лизание тела; издалека видно, как сладко поджимаются пальцы на ногах Ганса, и он ёрзает ими, как Нарсис берёт перо и невесомо дразнит возбуждённую кожу. И опять жёсткий трах! Только Гюлер теперь наездник, а его резко дёргают вниз, вдалбливаются, отпускают. Снова. Щипают соски. Как сам Ганс пальцами ласкает чужую грудь, анус: нежно проникает, а потом чуть выкручивает, самую малость... «Ганс!», «Нарс!», «Нарси!» и «Пират!» — сливаются сиропными спазмами. «Сука!» — Лу поймала себе на том, что неотрывно смотрит на секс бывшего начальства, а рука давно терзает половые губы. Сама мокрая там вся. Клитор изнывает, она ласкает и его. —...мадмуазели занимаются вуайеризмом? — нагло отвечает она же, вглядываясь, в несколько смущённые, но потемневшие орехового цвета глаза. ****