Координаты памяти

Ёнджун — русский кореец во втором поколении, но все в Москве почему-то думают, что он казах. Даже его одногруппница, помешанная на к-попе, говорит не стыдиться своих корней. Для человека, который называет всех без разбору «оппа», она выдает порой неожиданные крупицы мудрости. Но Ёнджун правда кореец. Даже если живет в Москве. Быть частью семьи иммигрантов странно. Отец работает на заводе в Корее по сменам, мама почти не говорит по-русски — а сам Ёнджун учится на экранных искусствах в вышке. Мама хотела, чтобы он стал врачом, но папа встал в позу, сказав, что, пока он глава семьи, его сын будет заниматься тем, к чему лежит у него душа. Каждое утро Ёнджун просыпается в пять, доходит до станции метро и спускается вниз. Сначала он слышит гул, потом в тоннеле появляется свет, звонок возвещает прибытие, дребезжат рельсы, и тогда поезд проезжает мимо, разматываясь, как старая кинопленка — сменяющиеся кадры окон, которые не успеваешь рассмотреть из-за скорости. Открытые двери выплевывают из себя людской поток. Человеческие реки смешиваются между собой и разливаются на ручейки. Ёнджун заходит в вагон, и теперь уже он становится чьим-то кино, склейкой кадров, зажатой между черными полосками рам. Метро похоже на междумирье. В переходах сквозняк, и волосы треплет ветер. Гвалт и топот — он пересаживается на другую ветку. Женщина рядом с ним едет из аэропорта с большим чемоданом и в телефон плюется на эмче, который ее не встретил. У нее низкий ноющий голос. — Слышь, брат, писят не найдется? — переваливается с другой стороны скуластый парень в серых спортивках. Ёнджун смотрит на эти спортивки, переводит взгляд на лицо. Глаза красивые. — Не, брат, прости, брат. Студент. — Блин, бра-ат, ты это, учись хорошо! — Спасибо. Вагон выплевывает Ёнджуна на станции и оставляет его одного. Он поднимается вверх по долгому-долгому эскалатору, достает телефон, проверяет каналы в телеге. Свет в конце тоннеля еще не скоро. На лекциях по истории искусства он сидит с Субином. Субин — настоящий кореец. И он младше на год. Ёнджун взял над ним шефство с первого курса, но фактически все, что он делал, — иногда объяснял незнакомые слова и исправлял ошибки. И списывал. Субин — очаровательный. Он комкает слоги, краснеет и отводит глаза, улыбается, как младенец, и много времени проводит в библиотеке. Ёнджун однажды видел, как он отчитывает брата, и с тех пор больше не верит, что Субин самый добрый человечек на всей земле. Наверное, их можно назвать друзьями. Ёнджун смог бы сказать точнее, если бы у него были еще друзья для сравнения, но Ёнджун пишет Субину, когда ему скучно, и грустно, и весело, и хочется поделиться мемом. Сложно понять, с кем из парней ты дружишь, когда время от времени ты засматриваешься на них иначе. — Ты выглядите усталым, — говорит Субин, и Ёнджун автоматически его исправляет: — «Выглядишь». Все хорошо. Иногда все, что он чувствует, — это тоска. Тоска без объекта, обоснования и объявления войны — просто все его тело вытягивается в струну и гудит долгой пронзительной нотой. Иногда — как сегодня. Субин успокаивающе гладит его по колену, опустив руку под парту, а потом оставляет ладонь на месте. — Я видел выставка. Хочете сходить? — «Выставку», «хочешь». А на что? — Субин протягивает ему телефон с открытой вкладкой Cube.Moscow, — давай. Ёнджун тоже не убирает левой руки Субина со своего бедра, и та лежит до самого конца пары. Он просит сердце так не сжиматься — вышка славится, конечно, своим райским ЛГБТ-садом, но какой шанс. Покупая оверпрайс кофе, Ёнджун каждый раз думает, что ради этого отец впахивает по пятнадцать часов в сутки без выходных, — чтобы его сын мог сопоставить вкусы и страны. Он вдыхает кисловатый аромат Эфиопии. Сегодня бариста не справился. Но Ёнджун все равно делает первый глоток и стонет, когда кофе растягивается по языку в глиссандо. Субин смеется. Ёнджун солгал бы, сказав, что не делает некоторые глупости исключительно ради этого смеха, но не эту — первый стаканчик кофе всегда исключителен. Ёнджун закрывает глаза. Он думает об отце, об американских рабах, об эксплуатации детского труда, о матери, которая почти не выходит из дома; о том, как много людей чувствовали себя несчастными, чтобы он мог пить между парами кофе и ощущать свою принадлежность к сонму. Имеет ли он право быть грустным, позволяя себе американо за триста рублей в центре Москвы? Он не знает. Наверное, нет. — Ваша семья праздновала Чусок? — спрашивает Субин. — Папа ходил на могилы предков с нашими корейскими родственниками, мама готовила еду, — и плакала, — потом вместе собирались по видео. А ты? — Мы с братом готовили и тоже созванивались с семьей, — говорит Субин без ошибок, и сразу же исправляется, — родители очень скучать. — Могу себе представить! Ёнджун не может. Он никогда бы Субина не отпустил. Когда он возвращается домой, мама моет посуду. Ёнджун целует ее в щеку, и она загорается радостью. Как в детстве, ему кажется, что время без него останавливается. На плите стоит большая кастрюля. — Как дела в университете? — спрашивает мама, и Ёнджун рассказывает, что сегодня его похвалил преподаватель, — а как дела у Субина? Ему понравились твои новые джинсы? Это особенный мамский кринж. Ёнджун смеется. Его настоящие русские приятели делают об этом мемы. Может, мамы не меняются вне зависимости от культур. — Ему понравились, — отвечает он и становится дрожью воспоминаний. — У этого мальчика есть вкус. Ёнджун думает о том, какой нелепый у Субина стиль, о том, что никогда не видел его с укладкой, о том, какая чистая у него кожа и как приятно он пахнет. — Ты права, мам, — и трогает щеки, чтобы улыбка не была так заметна. Мама рассказывает, как дела у тетушек. Спустя двадцать один год в России она так и осталась в Корее: не прижилась во Владивостоке, не прижилась в Москве, не говорит по-русски и живет, только пока рядом Ёнджун или кто-то по ту сторону телефона. Ёнджун слушает, как дела у двоюродных сестер, и ест суп — такой же, как мама готовила в Корее, но хуже, потому что они не там. Он очень ее любит. Очень сильно — с высоты своих двадцати лет. Прошла половина первого модуля — думает он, закутав постель в покрывало, чтобы не отвлекаться, — половина первого ночи. Мысли густеют и тянутся, как сгущенка, когда он пытается вытащить их из головы-банки. Ложка уже вторую минуту мешает кофе. Ёнджун пьет по ночам растворимый и ждет, когда остановится сердце. Сердце останавливается: «Вы сделали философию?» — пишет Субин. Иногда кажется, что тот издевается: у его брата русский почти совершенен, и только Субин путает местоимения и окончания глаголов. «Правильно “ты сделал”» «Почти» «Я нихрена не понял» Субин кидает ему ссылку на какой-то корейский сайт, откуда он скатал часть аргументов для своего эссе, и Ёнджун пишет: «Спасибо <3». Проблема в том, что он просто тупой. Он просто тупой, и его корейский — больше устный, чем письменный; он носитель несовершенства. Мама и родственники говорят с ним на их родном, но чтобы быть кем-то — этого мало. Ёнджун способен поддержать разговор на бытовые темы, но он учился на русском, говорил на русском, и корейские сестры высмеивали ошибки в его сообщениях, пока он не перестал им писать. Папа встал в позу, сказав, что, пока он глава семьи, его сын будет заниматься тем, к чему лежит у него душа, — и перевез их с мамой из Владивостока в Москву, когда Ёнджуну было пятнадцать. И, может быть, Ёнджун тоже не смог прижиться: не стал москвичом целиком, не стал целиком русским, и, может, ему поэтому так сильно нравится метро — он тоже застрял где-то между: ни там, ни здесь. Нигде. Он пишет Субину: «а вообще в жопу эту философию» и перетаскивает ноутбук на кровать. Гуглит в яндексе. Гуглит в гугле. Гуглит на всех известных ему языках, пока статистика гуглдока не показывает нужное количество слов. «Спишь?» — пишет Субину. Субин молчит. Спит.