На стыке

Сережа никак не мог надышаться. Даже когда стоял на улице, у реки, под проливным дождем пусто смотрел на волны, пока дождевая вода струями стекала по лицу, затылку, затекала за шиворот. Ничего не видел, а продолжал смотреть, продолжал стоять, сжимая в руках телефон и мечтая поддаться порыву и выкинуть его со всего маху. «Сереженька…» жалобное и печальное. Ничто не звучит неправильнее. чем его имя, разве что вот такая форма, сказанная дрожащим голосом, будто тот, кто это произносит, должен прижимать его к себе и гладить по волосам, будто это должно быть или что-то бесконечно нежное и ласковое, либо ужасающе-печальное. Он не хотел это слышать. Меньше всего на свете хотел когда-либо еще слышать дедушку с бабушкой без возможности увидеть и приехать, потому что это издевка какая-то, не больше. Но сейчас душит, петлей на шее связывается понимание. Уже не увидит. Уже почти не помнит. Уже забыл. И черт, черт, черт!.. «Я не хотел тебе звонить, но твоя мама… Не смог дозвониться, никак». Он говорил очень много слов. Сережа смотрит в воду, пытаясь их вспомнить, но не помнит, в памяти возникает только его собственный голос, сухой, размеренный. «Я передам». Дедушка плакал, на фоне блеяли овечки, пронзительно, жалобно. Если бы мама не сменила номер телефона, он мог об этом никоЯ тебя не помню, я тебя не слышу Сережа никак не мог надышаться. Даже когда стоял на улице, у реки, под проливным дождем пусто смотрел на волны, пока дождевая вода струями стекала по лицу, затылку, затекала за шиворот. Ничего не видел, а продолжал смотреть, продолжал стоять, сжимая в руках телефон и мечтая поддаться порыву и выкинуть его со всего маху. «Сереженька…» жалобное и печальное. Ничто не звучит неправильнее, чем его имя, сказанное мягко, дрожащим голосом, будто тот, кто это произносит, должен прижимать его к себе и гладить по волосам, будто это должно быть или что-то бесконечно нежное и ласковое, либо ужасающе-печальное. Он не хотел это слышать. Меньше всего на свете хотел когда-либо еще слышать дедушку с бабушкой без возможности увидеть и приехать, потому что это издевка какая-то, не больше. Но сейчас душит, петлей на шее связывается понимание. Уже не увидит. Уже почти не помнит. Уже забыл. И черт, черт, черт!.. «Я не хотел тебе звонить, но твоя мама… Не смог дозвониться, никак». Он говорил очень много слов. Сережа смотрит в воду, пытаясь их вспомнить, но никак, в голове возникает только его собственный голос, сухой, размеренный. «Я передам». Дедушка плакал, на фоне блеяли овечки, пронзительно, жалобно. Если бы мама не сменила номер телефона, он мог об этом никогда не узнать.