На стыке

Убивать убивать убивать "Гражданская оборона" Сережа задыхается, захлебывается, но на секунду. Когда одна рука касается щеки, иссохшей, впалой, а нож утыкается в ключицу, сердце перестает болеть, горло уже перехватывает только от счастья. Вся боль проходит, когда он видит его. Удовольствие подвешивает в воздухе, улыбка ползет до ушей. Отец тяжелый, плотный и твердый, и сейчас, впервые на Сережиной памяти, это ему не на руку. Он не поднимется. Он — черепаха, перевернувшаяся на панцирь и теперь беспомощно болтающая конечностями. Своим невеликим весом Сергей прижимает его к полу, чувствуя себя Наполеоном, чувствуя себя на пороге чего-то невероятного, доселе невиданного. Дыхание сбивается раз за разом, но как же он счастлив, как же он счастлив. Повиновение, покорность, кротость лежат на дне серых глаз, поблескивают из самой глубины, едва просвечивая через лед яда и тщеславия. Он недоволен, но напуган. И больше он ничего не скажет. Пальцы сжимаются на рукояти, легкость в плечах, когда-то натруженных и уставших, удивляет, окрыляет. Серо-зеленое окружение плывет, красится синим, черным, белым, все крутится и мерцает, но они остаются на месте, в центре всей этой фантасмагории. Воздух проникает в легкие сам, холодный, заставляющий душу подрагивать в предвкушении. Никогда еще Сергей не чувствовал себя таким живым. — Ты не посмеешь... — не веря своим глазам, шепчет отец. Он лежит каменным изваяниям, не рискует двинуться. — Проверим, — тоже шепотом, но уже уверенным, словно пытаясь загипнотизировать, отвечает Сергей. Рука легкая. Нож невесомый. Пролетает подобно птице, приземляется ровно под ключицей. Перед смертью отец успевает только состроить гримасу боли. Ужасающе раскрывает рот, из которого с последним выдохом вылетают капельки крови, глаза закатываются, а брови прыгают на лоб. Сергей не останавливается. Его пьянит успех, глаза затмевает триумф. Раз за разом он всаживает нож в одно и то же место, смотрит, как тело, покинутое жизнью, дергается и подпрыгивает, теперь мягкое, теперь будто бы живее, чем когда сердце билось, а в глазах блестели попеременно страх и жестокость. Роли сменились. В его власти. Теперь он в его власти. Посмотрим, кто теперь ничего не сможет сказать. Плечи сотрясаются приступом смеха, Сергей весь дрожит, до слез хохочет, откидывая голову назад, ложится изогнутый на пол, с наслаждением продолжает видеть высохшие глаза в потолке. Даже после смерти надменность никуда не делась. Сергей смеется еще громче, когда это понимать, размазывая кровь по вспотевшему лицу. — И это, по-твоему, правильно? — звучит громче любого истребителя или петарды. Четче собственных мыслей, яснее всего их окружения. Руки так и замирают на лице. — Это твой способ решения проблемы? Он не рискует открывать глаза и смотреть. — Молодец. Ты молодец. Этого тебе так хотелось, да? Да. Да, этого. Он же мертв. Все. Почему он говорит? Почему? Сергей пытается пошевелиться, убрать руки от лица, чтобы снова нащупать нож, но в щелке между пальцами видно только голодную темноту. Холод кусает руки. Но он должен. Должен закончить. Нельзя допустить, нельзя. — Ты ничем не лучше меня. И ее, и меня… Нам всем место одно. Сережа в одно мгновение открывает глаза, тяжело дыша, слушая отголоски слов вместе с бешено колотящимся сердцем. Темно. Очень темно, ничего не видно. Пальцы сами собой вцепляются в плечи. Он выдыхает, до предела, пока организм не начинает требовать воздуха. Вдох быстрый, рваный, надрывный. Хочется оторвать руки или хотя бы связать себя, в голову лезет навязчивая мысль, что иначе сон случится, что если он хоть на секунду расслабиться, то на утро проснется с уголовным делом. Идеи пробираются в голову, глушат все здравое, так что хочется сомкнуть пальцы на шее, придушить себя, задохнуться, пока неправильные мысли не станут непоправимыми, пока о них никто не узнал. Пока отец не оказался прав. Нужно идти спать. Глупость, кошмар, будто этого не происходит уже неделю. Хотя… Что-то новое действительно случилось. И от этого только хуже. Широко распахнутые глаза с большим трудом удается закрыть. Нечего себя истязать и мучить, когда завтра в школу, но эту задачу на себя с радостью перенимает воспаленное сознание. Картины всплывают одна за одной, мерцают, заставляют содрогаться внутренности, а кости переворачиваться. Быстро становится понятно, что нужна передышка. Аккуратно, чтобы не скрипнул пол, Сережа поднимается на ноги, нащупывает в темноте очки и начинает водить руками в поисках телефона. Будильник прозвенит через три часа. Великолепно. Звук на минимум, комбинация из трех нажатий, которую он может уже и с закрытыми глазами набрать, в этот раз получается только с четвертого раза. И вот уже земля уходит из-под ног на долю секунды, и пятки касаются жесткого металлического пола. Холод пускает дрожь по телу, но от этого даже проще. Провода путаются под ногами, мысли — между собой. Прыгают от остатков триумфа до ужаса, перепрыгивая рациональное, пока оно наконец не догоняет и не заставляет упереться локтем в стену, чтобы не упасть. Отец бы никогда в этом не признался, конечно, но ведь всегда есть вероятность, что с родительским собранием, двойкой, опозданием, пропуском, найденным стихотворением или неаккуратным словом Сережа закончится на кухонной плитке просто потому, что день плохой был. И рядом не окажется ножа. И он снова будет совсем бессилен. Это было всегда. Но почему-то мысль защититься по-настоящему возвращается только сейчас. Столько лет Сережа топил ее, глушил и терпел. Потому что думал, что страдает один. Колени подкашиваются. Усталость догоняет. А темнота уже касается плеч. Хочет ли он держать нож? Конечно нет. Не хочется брать на себя грех, не хочется снова думать, что он лучше закона, возомнить себя героем страшно. Потому что права не имеет. Очевидно не имеет. Но придушить? Заставить страдать, когда в очередной раз услышит отказ, когда увидит рядом с забитым бездействием это? Поддаться. Хочется перегрызть поводок, спустить собак, броситься вместе с ними, перестать ждать непонятно чего, перестать дышать с ним одним воздухом, а то и дышать вовсе, чтобы наконец избавиться, наконец, наконец… Неважно. Это неважно. Неважно, если она думает, что ей спасение ни к чему. Сережа, все также держась за стену, доходит как-то до прорехи в проводах, которую они с Дианой назвали укрытием. Складные стульчики, плед, подсоединенный к торчащей из пола розетке чайник — он проходит мимо, ложится на голый пол в углу, рядом с книгами, принесенными Дианой и купленными Сережей на присланные родственниками деньги. Он открывает что-то, лежащее сверху. Оказывается, Достоевский. Закрывает. Он не готов принять. Принять, что ему понравилось. И что он очень хочет увидеть и почувствовать это еще раз. Сережа водит глазами по тексту в книге, уже другой, не читая, еще полчаса, в мнимой тишине дышащих компьютеров.