На стыке

Это плата за рай На полчаса Это наш с тобой маленький Апокалипсис ("Рай на полчаса" Fleur) Голова раскалывается. Сережа тяжело дышит, согнувшись над унитазом, но неумолимая тошнота не сопровождается ничем, кроме боли и горького привкуса вина, так никуда не девшегося. В темноте видятся пятна, на ладонях, на предплечьях, на мятой, вымокшей в поту одежде. Он трет руки о лицо, пытается стереть кровь, корками застывшую на лбу, на переносице. Ее. Это все ее. Рвать нечем, но его все равно скручивает. Что он сделал? Как теперь… Она к нему с добротой, с сочувствием, после всех тех мерзких слов, а он не просто возомнил себя не пойми чем, он… Прямо как он. Точно так же. С теми же мыслями. Сережа сглатывает, тяжело, с усилием и пригибается к плитке. Темно. Холодно. Сыро. — Сергей? — шепчет кто-то хрипло. Но этот кто-то уже не всхлипывает, уже говорит четко. И этот кто-то явно пришел напомнить ему, что рассудок растаял и впитался в землю. Он не поворачивается. Хотелось бы сказать, что сознательно, но нет — просто очень страшно смотреть в глаза мертвецу. Она не ждет. Прикасается к спине, будто бы гладит, но он все еще не оборачивается. Сделай вид, что не видишь — и она отстанет. Но это не сработает сейчас, если дух пришел с местью. Он ее убил. Он. Убил. Отстает. Сережа продолжает сидеть вот так, утопая в холодном поту, держась за голову. Что он натворил? Что сделал? Дыхание учащается. Сделал. Сделал и теперь видит всякое, всю жизнь будет, теперь не отмыться, теперь… Она возвращается. Витает над головой, приземляется у плеча и притягивает к себе, выгибает, пока Сережа все так же сидит на коленях. Заставляет взглянуть на тусклые очертания стакана в руке, на свои все так же подрагивающие руки, на выражение лица, которое легко представить даже в кромешной темноте. Она смотрит холодно, пока Сережа леденеет, но глаз не видно. Это не она. Дыхание учащается. Мертва. Убил. Он ее. Даже если не по-настоящему, как он мог, как он мог об этом подумать, когда вот она, посреди ночи, пришла, села рядом и держит? Мать прикладывает стакан к губам, держит за голову, вжимая пальцы в кожу головы, не дает пошевелиться и вливает в горло воду. Сережа давится, не может никак по-другому, когда вдыхать страшно, а на выдохе выворачивает наизнанку. Дыхание громкое, жалобное, хриплое. Сережа не может понять, она это или нет. Его мама плакала, прижимая его к груди. Называла самым ценным. Его мама отталкивала его от себя и запирала в комнате, крича угомониться. Она называла его лжецом. Она приказывала не дергаться и грозилась ударить. Она обрабатывала ему ушибы. Она запрещала идти к врачу. Она вызвала "Скорую". Она кивала отцу. Она бранила его за глаза. Она, не она, она, она, не она… Она сейчас зажимает ему рот рукой, чтобы не плакал, прижимая к себе только чтобы он перестал. Сереже нечем дышать, но она давит только сильнее, приходится шумно, через нос и тошноту. — Тихо. Мы только помирились, разбудишь, — шепчет она холодно. Зажимает еще и нос. Все. Под воду. Грудь вздымается и опускается, он пытается глотнуть воздуха, диафрагма скачет, но впустую. — Угомонись ты… — приказывает она убитым тоном. Сережа пытается. Правда. Но получается только когда темнота поглощает все, даже странные пятна, даже размытое мамино лицо, когда и силы, и слезы истекают. Просыпается он один. Ощупывает окружение все еще бесчувственными пальцами, водит, но стакана не находит. Лицо все мокрое, в поту. Что это все было? Он садится. В груди все еще болит, дышать тяжело, хотя ничего не мешает. Она тут была? Это еще один кошмар? До этого был кошмар? Что было сном, что реальностью? Сережа пытается думать, пытается распутаться, но сознание сплелось узлом и разорванное валяется где-то рядом с ним. Да и голова от вопросов болит только хуже. Нужно в Мир. Нужно пойти в Мир, но он так устал… Сережа сглатывает. Уже достаточно запутался. Нельзя больше спать. Дойти до комнаты тяжело. Ноги дрожат, ходуном ходят, а за спиной висит безмолвный дух отца, готовый схватить за шкирку за лишний шорох. Но он доходит до все так же открытой двери, вваливается внутрь, ловя себя за стол, чуть не опрокидываясь на пол. Но пронесло. Сережа выдыхает, вдыхает, но спокойнее не становится. Там ничего не будет, из разу в раз он себе повторяет. Мама жива. Жив Руслан. Все живы. Несчастливы. Мама несчастлива. Мама… Сережа вдыхает еще раз, глубже уже не может, но никак не надышится. Своими глазами увидит. Все обойдет. Все поймет. Он проваливается в Мир, тяжело падает, приземляясь на колени. Даже не больно. Все еще ничего не чувствует. Он поднимается и идет, не разбирая в мешанине проводов на периферии чего-то конкретного. Ноги ведут сами, мимо исследованных входов и закоулков, они помнят дорогу к мосту лучше него. Не поднимает головы, не смотрит вперед, только прямо вниз, на пол, залитый голубым светом. Как ему вернуться? Никак. Уже никак, если мать мертва. Что еще он сделает, что натворит, как может позволить себе вот так расхаживать? Возможно, правильно будет выбрать самый неочевидный вариант. *** На душе успокаивается от ее голоса, от слов, с которыми он не согласен совсем. — А мне кажется, что Печорина очень даже можно оправдать, — отвечает он, смотря ей прямо в глаза, сверля взглядом, вызывая ответить чем-то хуже. — Он потерян, вот и идет на такое. Его можно простить, — она хмурится, слушая его, но едва-едва. Сережа бы не заметил, если бы не смотрел так пристально. — После всего, что он сделал? Он убил друга, хотя знал, что тот не выстрелит. — Откуда знал? Грушницкий мог осмелиться потом. — В это Печорин верил в последнюю очередь. — Застрелить его было бы правильно. — Да? Это когда убивать стало правильно? Сережа сглатывает. Она ждет ответа, испытывающе смотрит, слегка щурится. Пальцем тихонько отстукивает какую-то мелодию о пол. — Он не мог просто отказаться, как с Онегиным и Ленским. — То есть, он бы не убил Грушницкого, если бы не социальные нормы? Какие социальные нормы заставляли его похитить девушку и привязать к себе просто чтобы себя потешить? — Это была его попытка стать счастливым. У него не получилось. — Без разницы, что у него получилось, Бэла страдала из-за него. Ладони сжимаются в кулаки. — Да, но он же правда ее полюбил и… Она перебивает: — Я посмотрю, ты вообще дальше своего носа не смотришь. Дыхание у Сережи стынет. — Два и два сложить не можешь. Всю картину увидеть не можешь. Судишь какими-то своими категориями, еще и других переспорить пытаешься. Он встает раньше нее, на опережение, но она все еще сидит, смотрит на него исподлобья. — Думаешь, я, мы не догадываемся, какой ты на самом деле? Думаешь, мы мыслим так же, как ты? Закрываем на все это глаза. Нет, — она усмехается, сухо, мрачно. — мы тебя терпим. Сережа берет ее за волосы, но она не замолкает. Висит в его хватке тряпичной куклой, но не молчит. Продолжает говорить, хотя понимает, скорее всего, что последует дальше. — Скажи, какие секреты ты прячешь, Сергей? С глухим стуком она бьется о стену. Сползает, оставляя дорожку крови. А Сережа смотрит. На нее, на руки. Все. Теперь он может быть один. Совсем один и в безопасности. Теперь никто ничего ему не скажет. Теперь в этом прекрасном лице он никогда не увидит упрека. Сережа встает на колено перед ней. Теперь она ничего не скажет, если… Он припадает губами к ее губам. Смыкает руки на шее. Обнимает. Прижимает ближе к стене. Бьет еще раз. Кусает. Мгновенно, одномоментно, приближается и отдаляется, падает и взлетает. Она его не видит. Она его ненавидит. А он ее любит. Вот так. Весь покрытый кровью, съедая ее, оставляя синяки на шее. Тоскливо не слышать ни слова, но это лучше осуждения. Тоскливо чувствовать, как истекает тепло, но в холоде цветет осознанность, в полном одиночестве — спокойствие. Он вдыхает ее исчезающий запах. — Никуда не уходи, — шепчет он, снова обнимая. Диана не отвечает.

***

Сережа ищет. Ищет тело, ищет реку, ищет правду, ищет способ отмыться и не убедить себя в том, что все это правда. Он рыщет по углам, пригибаемый усталостью, изнеможением, будто Диана могла уползти куда-то далеко. На губах ее кровь. На одежде ее запах. Руки в крови по локоть. Одежда присохла к коже коркой. Все это сейчас одинаково реально. Шаг — оглядеться, никого нет — шаг — все еще — шаг — все обо всем знают, скрываться нет смысла — шаг — как он мог? как он может вот так ее искать теперь, зачем ищет? чтобы продолжить? это все делал он? Сережа останавливается, опирается на стенку плечом. Он подошел к их уголку. Из-за проводов виднеются книги. Уже не прочитает. Из-за него не прочитает, из-за него. Он выдыхает, хмурится. После всего содеянного… Неважно, жив Руслан или нет, жива мама или нет, жива Диана или нет. Нельзя. К ним нельзя подходить. Но он идет. Голова отключилась, шальные руки сцеплены в замок за спиной. В последний раз. Попрощается и примет наказание. Попрощается и закончит все. Давно пора. Она моргает, смотрит на него. Он — нет. Не может вынести, отворачивается. Уже хочет развернуться и уйти, но что-то не дает. В горле стопорятся извинения. Ее нет. Смысла никакого. Ее нет. Нет, нет, нет. Она что-то говорит. Он слышит краем уха, замечает краем глаза, балансируя на краю реальности. Дышать через решетку тяжело и больно. Но смотреть через стекло иллюминатора на высохший, сгоревший в лесу пожар, улыбающийся миражом, неприятнее, до дрожи по спине, до сжатого злостью на себя сердца. Он. Он лишил мир ее. Сколько всего, сколько… — Сережа? — ветерком скользит по лицу. Холод на секунду отступает, Сережу толкает вперед, мягко, в спину. Но ноги не выдерживают. Он пошатывается и падает перед ней на колени. На секунду ее силуэт расплывается, теряет четкость на фоне голых стен, и хотя тут же он чувствует прикосновения, он ее не видит. "Прости меня, умоляю, — шепчет он про себя, склоняясь ближе к полу, уже стоя на четвереньках. — Я не знаю, как могу загладить свою вину." Никак не может. Никак не может заслужить касания к плечу, аккуратного, не зажигающего искр, никак не может позволить себе прижаться к ней, никак не может сказать ни слова, не после того, что сделал, не после того, что натворил. — Что случилось? Сережа слышит себя. Чувствует спирт во рту, чувствует, как хочется плакать. Хочется перебить. Начать о своем. Но он прикусывает язык и остается, как был, только зажимает рот рукой. Ни звука. Она не давит. Разве что своим присутствием, но это Сережа заслужил. Если ему так плохо от того, что она его касается, что не бьет в ответ, то так и должно быть. Лучше бы била, думается ему. — Прости меня… — шепчет он наконец, сглатывая. — Я не знаю, как… Но на большее голоса не хватает. Плачет. Не успевает заставить себя замолчать, всхлипывает у нее в руках. Какая разница. Какая к черту разница, если никого тут нет, если он сходит с ума, если это опять сон или если это реальность, нет разницы. — За что? — спрашивает она просто, неудивленно. Мучает. Это правда призрак. Она мстит. Очень изощренно мстит. — Я тебя… Так… — это ничему не поможет, но он должен сказать. — Я поступил ужасно. И с Русланом, и… Дыхание сбивается, снова душит плач, снова хочется выть, кричать, прибиться к стенке. Плечи трясутся, руки, упершиеся в пол, едва держат. — Я не знаю, что… Как я… Уже не держат. Сережа падает, но всего мгновение. — Спокойно, — шепчет она на ухо. Сережа смотрит. Вниз, в сторону. Она. Он тянет руку, медленно, осторожно, боясь, что сделает, но когда касается ее плеча, то ничего не случается. Только тепло разливается по ладони. Только пальцы упираются во что-то твердое. — Настоящая?.. — голос надрывается, самому едва слышно, но он не ждет ответа, ждет чего-то другого. Он притягивается к ней ближе. К Диане. Аккуратно, долго. — Да, — отвечает она коротко и кладет руки ему на спину. Не давит. Не двигается. Но Сережа чувствует. Она здесь, она с ним, не пахнет кровью, не пахнет спиртом, живая, нигде нет ни следа, что что-то не так, она теплая, дышит. Сережа не может поверить, настолько, что отрицает облегчение пару секунд, что все еще напряжен, даже прижимаясь к Дианиной щеке, даже если ее волосы лезут в лицо. — Тебе не за что извиняться, — говорит она просто, обхватывая руками крепче, но не слишком. Сережа бы не вырывался. Сережа бы остался тут навечно. — Я так рад… — шепчет он, готовясь, что сейчас иллюзия растает, но она становится только крепче. Дышит. Она дышит. Сережа размякает у нее в руках и закрывает глаза, тяжело упираясь коленями в пол. Настоящий. Не гнется. *** — Ты посмотри на них, — хихикает Руслан, издалека смотря на то, как устроились Диана с Сережей. Она у стенки, он головой у нее на коленях, в этом своем книжном царстве. Даже не на диванчике, прямо на полу. Яна на это шикает, но не улыбнуться не может. Хорошо, что маска прячет. Она манит Руслана за собой дальше по коридору. Все с 308 будет в порядке, она верит, текст подождет. А с Русланом пускай сами разбираются.