Долг крови

Раскалённое добела солнце красит в золото горизонт, отражаясь в тёмной воде оранжево-красными бликами и пуская по небу все оттенки алого, особенно чётко очерчивая контуры тёмно-сизых тяжёлых туч. Море на удивление спокойно, лишь изредка набегает ленивыми волнами на ощетинившийся каменными клыками берег. Всё вокруг замерло, утопая в дрожащем золотистом мареве заката. — Всё, дальше не пойдём! — облокачиваясь на румпель, Куджаку прикрывает глаза ладонью, приглядываясь к берегу. Мужчина хмурится, поглядывая то на берег, то на проверяющих снаряжение шиноби. Они уже готовы, осталось лишь позвать опять спрятавшуюся в трюме Мейли. Кисаме звучным голосом гаркает в люк, чтобы девочка пошевелилась, Куджаку тут вдруг морщится и, мотнув головой, зовёт: — Слышь, вояка, подь сюды! На минуточку. Обернувшись, Кисаме подозрительно смотрит на капитана, но затем подходит. Куджаку машет кистью, предлагая возвышающемуся над ним скалой мечнику наклониться к низенькому моряку. Кисаме склоняется, и Куджаку, сложив руки рупором, начинает что-то быстро ему шептать. Туманник слушает, затем коротко кивает и, усмехнувшись, хлопает Куджаку по тощему плечу. — Ну, бывай, вояка, — кхекает в ответ моряк, чуть проседая под мощью мечника. — Попутного ветра тебе! — И тебе семь футов под килем! — прощается с капитаном туманник, спрыгивая на воду следом за Итачи.

***

До берега они добираются быстро. Даже Мейли не жалуется, а бежит по воде наравне с шиноби. — Ночью в лес, тип таво, лучше не ходить, — едва они останавливаются, замечает девушка, упираясь ладошками в коленки и придирчиво оглядывая прибрежную линию. — Ночь, тип таво, время охоты. Мешать будет невежливо. Перед ними — небольшой, метров в семь-восемь, галечный пляж, и дальше идут заросли какого-то кустарника, за ним стеной возвышается лес. — Там деревня, — мотнув головой влево, сообщает Мейли. — Мелочь, ты как это определила? — прислушиваясь к своим ощущениям, уточняет Кисаме. — У змей, тип таво, очень тонкое обоняние, не знал? — Мейли всё-таки тяжело, она шумно дышит и тянет носом. — Жратвой пахнет и дымом! Пройдя минут десять вдоль берега, они выходят к широкой просеке, уходящей вглубь острова. На берегу лежит несколько мелких рыбацких джонок, чуть поодаль на распорках сушатся сети. Мейли нетерпеливо притопывает, ожидая, пока мужчины осмотрятся. Впереди виднеется деревня домов на десять. Крохотные, с соломенными крышами лачуги на сваях сверху донизу завешаны сетями. В пыли между домами играют дети. Взрослые заняты работой. Кто-то чинит всё те же сети и проверяет снасти, кто-то прямо на улице кашеварит. Женщины стирают и занимаются небольшими огородами. Между ними, важно ковыряясь в земле, вышагивают куры. Однако стоит селянам заметить чужаков, все замирают, настороженно глядя на пришлых вооружённых людей в чёрных с красными облаками плащах, и пытаются понять, чего ждать от них. Наконец вперёд выступает коренастый мужик с обветренным лицом. — Вам чего надо, добрые люди? — Ночлег нужен, — отвечает ему Кисаме и добавляет. — Мы заплатим. — У нас тут гостиниц нет, — качает головой то ли староста, то ли просто самый смелый. — И места мало. — Три рё, — Кисаме демонстративно хлопает себя по боку, чуть отодвигая полы плаща и показывая кошелёк. — Нам и сарая хватит. Только пожрать организуйте. Люди переглядываются, шепчутся, но никто не спешит соглашаться на щедрое предложение мечника. — Пять рё, — повышает ставку туманник. — Не боитесь, мы никого не тронем. Просто переночуем, а утром уйдём. — Туя, — окликает мужик через плечо невысокую женщину в грязной юбке и с усталым лицом. — У тебя вроде сарай большой. Пустишь к себе? — Пущу, — безразлично откликается женщина и, махнув тёмной в коричневых пятнах рукой, ведёт их на край деревни. Её дом ничем не отличается от остальных, разве что он чуть-чуть побольше. На помосте сидят двое детей — мальчик лет семи и девочка лет четырёх, такие же чумазые и всклокоченные, как мать. В тёмном проёме появляется ещё одна девочка, лет двенадцати и с младенцем на руках. Женщина косится на мечника, но молчит, и Кисаме, осматривая скромное жилище семьи, достаёт деньги. — А мужик твой где? — В море уже с месяц как пропал. — Голос у женщины такой же блеклый и усталый, как она сама. Женщина ведёт их за дом, показывая действительно просторный сарай. — Циновки и одеяла дам. — Распахнув двери, Туя пропускает наёмников внутрь. Просторный сарай ещё помнит хозяйскую руку: по стенам аккуратно развешаны инструменты. Посередине стоит лёгкая недоделанная джонка, привлекая внимание ещё не потемневшими от времени и пропитки боками из свежих, цвета слоновой кости, гладко выструганных брусьев. Вот только доделывать её уже некому. Туя задерживает взгляд на лодке и отворачивается. — Сэн, — зовёт она дочь. — Накорми гостей! Затем, обернувшись, протягивает сложенную горсточкой ладонь. — Накиньте рё, я вам одежду постираю. Их приглашают в дом, где Сэн расставляет миски с ароматным рыбным супом, и ещё одну миску с отмытым свежим чесноком. Лепёшек им не предлагают, и Итачи, заметив, какими голодными глазами следят за их ужином дети, понимает, что ни хлеба, ни риса в доме просто нет. Кисаме ест, склонившись над миской и не глядя по сторонам. Мейли копается в супе без особого энтузиазма. — Ой, а это у тебя откуда такая прелесть? — когда Сэн протягивает руку, чтобы забрать пустую миску Кисаме, её хватает Мейли, подтаскивая девичье запястье ближе к своему лицу. На руке девчушки болтается симпатичный браслетик из ракушек с бубенчиками. — Я сама сделала, — смущаясь, девочка дёргает руку на себя, но Мейли не торопится отпускать, разглядывая украшение. — Да у тебя, тип таво, талант! — восхищённо ахает Мейли, наконец отпуская девочку. — Спасибо, — заливаясь краской, тихо шепчет в ответ Сэн. — А мама говорит, что я зря трачу время. — Ха! Она просто ничего не понимает в красоте! — уверенно отмахивается Мейли. — Моя тоже вечно шипит: то не так, сё не так… Достала уже. А мне твой браслет, тип таво, очень нравится! Сэн робко улыбается. — Давай, я тебе помогу! — принимает решение Мейли, подхватывая свою миску с недоеденным супом. — Говори, чё делать? — Не стоит, — робко возражает Сэн. — Вы гости! — И чё? Мне, тип таво, не сложно! С этими сидеть — ску-учно, жуть! А мне общения хочется! Забрав посуду, девочки под заливистый смех Мейли уходят её мыть, и вскоре со двора разносятся смешливо-возмущённые вопли Сэн, требующей у Мейли прекратить брызгаться. Итачи и Кисаме, забрав выданные им циновки, возвращаются в сарай. Кисаме принимается за чистку сюрикенов, Итачи достаёт свитки, полученные от Данзо, в который раз пытаясь найти в них зацепки. В сарае душно, и Учиха перебирается в тень на улице. Устроившись на толстой ветви, он вчитывается в отчёт по поиску Аими. Интуиция подсказывает, что именно это и есть отправная точка всей истории. В какой-то момент, наигравшись, девочки устраиваются в тени свай, недалеко от облюбованного Итачи дерева, и ему хорошо слышен их разговор, который невольно возвращает в мысли уже о его прошлом, щемя в груди тихой грустью по светлым, полным мечтаний дням. — Хочешь сказать, у тебя совсем-совсем нет друзей? — недоверчиво восклицает Мейли. — Нет, — жалуется Сэн. — Ребята меня дразнят. Они противные. — Не верю! Ты, тип таво, такая милая, сладенькая, как пироженка! Не расстраивайся, просто они ещё мелкое дурачьё! Подрастут и поймут, тип таво, какая ты классная! А ты им дулю в нос, и сама над ними будешь издеваться! Я те точно говорю! Сэн смеётся над кривляниями Мейли. — Пироженка? А что это? — О, — с восторгом тянет Мейли. — Это такая вкуснотища: нежный бисквит, капелька варенья, взбитый с сахарной пудрой нежнейший крем, всё это полито тягучей карамелью и сверху вишенка, вымоченная в сладчайшем вине, так и тает во рту! — Я бы тоже хотела такое попробовать, — мечтательно подхватывает Сэн. — Да?! — Но у нас такого нет, — расстроено вздыхает Сэн и мечтательно добавляет: — Вот если бы я вырвалась из этой постылой деревни, где всё пропахло рыбой… — А что мешает? Ну ты ведь, тип таво, вольна в выборе своей судьбы. — Много чего… Маме надо помогать. Деньги… Чем я заплачу за место на корабле или жильё в городе? У меня там никого нет… Куда я поеду? — А браслеты? Ты можешь их продавать! Заработаешь деньги, найдёшь себе жильё. Можно ещё серьги делать, бусики. И всё это продавать! — Здесь они никому не нужны. — А в городе? Они такие красивые — точно все раскупят! Если ты будешь всего бояться или вечно оглядываться на других, ты никогда ничего не получишь. — Ты такая смелая и решительная! Яркая! Ты ведь ниндзя? — Сэн, затаив дыхание, ждёт ответа. — Ну, тип таво, — загадочно улыбается в ответ Мейли. — Вот видишь, тебе легко говорить, а я простая рыбачка. Я даже писать не умею. — Хочешь, научу? Смотри, Сэ-эн — так пишется твоё имя! — Мейли чертит в пыли палкой иероглифы. — Повтори! Сэн забирает палку и пытается повторить. Мейли пихает её плечом, воодушевлённо обнимая. — Ты такая хорошая! — неожиданно расчувствовалась Сэн, обнимая Мейли в ответ. — Спасибо тебе, твои слова меня так вдохновили! Я вырасту и тоже пойду в город! И у меня всё получится! Знаешь, что? Вот! Держи! Сэн снимает с руки браслет и протягивает его новой подруге. Мейли, не смущаясь, берёт подарок, вертит в руках и довольно кивает, надевая на своё запястье. Девочки смеются. — А пошли, тип таво, купаться! — вдруг дёргает Сэн за руку Мейли. — Уже поздно, — с сомнением тянет та в ответ. — Прилив скоро. И мама будет ругаться. — И что? Поругается — успокоится. А я завтра, тип таво, уже уйду, и мы можем больше никогда не встретиться, подруга. Пусть этот вечер будет наш! Водичка поди тёплая — красота! Или ты боишься? — Нет, я не боюсь! — решается Сэн, но потом тушуется. — Но… Мейли, правду говорят, что ниндзя умеют ходить прямо по воде, как по земле? Ты так умеешь? — Да! — гордо вздёрнув нос, Мейли рисуется перед новой подругой. — Покажешь? — А то! Пошли! Они убегают, заливисто смеясь и держась за руки, а глупая память Итачи упорно подменяет их на двух мальчишек, бегущих на речку. На тёмных футболках гордо мелькает вышитый красно-белый мон. Резко выдохнув, он прикрывает глаза, а потом и вовсе возвращается в сарай. — Где Мейли? — Кисаме перекладывает кунаи, придирчиво проверяя лезвия каждого. — Купаться пошла, — отвечает Итачи, расстилая свою циновку. — Позволю себе заметить, что, возможно, не стоит отпускать девочку далеко от себя. — Прищурив глаз, Кисаме приглядывается к смутившему его лезвию. — Я не нянька! На это Кисаме лишь пожимает плечами, привычно принимая решение Итачи, и тоже принимается укладываться. Завтра, возможно, их ждёт тяжёлый бой.

***

Около полуночи Итачи резко просыпается, вслушивается в ночные звуки, пытаясь понять, что его потревожило. В сарае тихо и душно. Глянув на мирно спящего Кисаме, Итачи аккуратно пробирается к двери. Мейли так и не вернулась. Выйдя на улицу, он осматривается. Ущербная луна слабо освещает спящую деревню. В воздухе звенит мошкара, а ночной бриз приятно холодит кожу. Наконец он замечает бредущую со стороны моря Мейли. Он некоторое время ждёт, но новая подружка их спутницы так и не показывается следом. Может быть, вернулась домой раньше? — Где Сэн? — когда Мейли подходит, небрежно роняет он. На что та, звякнув браслетами, подносит руку ко рту и демонстративно облизывает пальцы, глядя прямо в глаза Итачи. Взгляд Учихи цепляется за висящий среди других украшений браслет из ракушек, подаренный новой подруге бедной Сэн этим вечером. — Что-то, тип таво, не так? — приподнимая брови, насмешливо спрашивает ведьма. — Вы же сами сказали: мой рацион — мои проблемы. А дети такие сладенькие, как пироженки! Итачи чувствует, как тяжелеет его взгляд, а лицо застывает восковой маской. Мейли чуть покачивается, а её взгляд блуждает по округе, пока не останавливается на доме вдовы. А затем она делает шаг, плавно перетекая в сторону дома. — Постой! — останавливает её Итачи, понимая, что приютившая их вдова и трое оставшихся её детей в смертельной опасности. — Не переживай, я буду тихой, как мышка! — по своему толкует его беспокойство Мейли. — Если ты убьёшь целую семью… — Итачи ищет аргументы, отчаянно цепляясь за логику, — завтра люди это заметят. У нас могут быть проблемы. — И что? — легкомысленно отмахивается Мейли. — Уйдём, тип таво, пораньше. А если нет, им же, тип таво, хуже. Или ты думаешь, что десяток мужичья с кольями могут представлять для меня опасность? Это даже не смешно. Итачи впивается взглядом в спину Мейли, танцующей походкой идущей к дому. Остаётся последний вариант — гендзюцу, всего-то и надо заставить её обернуться к нему. — Я хочу посмотреть, — выпаливает он первое пришедшее ему в голову. — Это, тип таво, интимный процесс, — настораживается Мейли, останавливаясь, но не оборачиваясь. — Тебе зачем? Тебе их жаль? Мейли склоняет голову к плечу и ждёт ответа, но потом добавляет: — Видишь ли в чём дело, парниша, если я не буду питаться, я ослабну. А если я ослабну, то стану для тебя, тип таво, бесполезна. А нам ещё Мирайши искать. — Любопытно, — холодно роняет Итачи. — Я хочу знать, как вы питаетесь. Мейли резко выдыхает, делая шаг назад и недовольно оборачиваясь к Итачи. — Ладно, — роняет она, но почему-то меняет направление. — Идём! Она проходит мимо напряжённо застывшего ниндзя. Итачи так и не активировал шаринган, впрочем, ему для этого и не надо много времени. Но, кажется, ведьма передумала убивать семью, что была к ним так добра. Она ведёт его за собой обратно к морю. — Меня, конечно, матушка, тип таво, предупреждала, что ты необразованный болван, но я не думала, что настолько! Твоя просьба — это верх неприличия! Мало того, что сейчас ты мешаешь моей охоте, что, тип таво, тоже очень невежливо. Но питаться в присутствии другого - это просто недопустимо. Всё равно, что если бы я сейчас тебя попросила, тип таво, показать, как ты испражняешься. Фу, мерзость! Мейли недовольно шипит по дороге, кидая на Итачи гневные взгляды, пока ведёт его сквозь кусты дальше по побережью. — Вот! Доволен? Между камней Итачи замечает маленькое, словно высохшее тельце девочки, лежащее почему-то без одежды. Сморщенная кожа мятой бумагой плотно облегает кости и впалый живот, словно из Сэн вынули все мышцы и внутренности. Беспомощно раскрытый рот и застывшие, широко распахнутые глаза, ввалившиеся щёки… Спутанная мочалка когда-то блестящих волос, теперь словно выцветших и посеревших, довершает картину. Набегающие волны ласково омывают останки, постепенно утаскивая труп в море, а перед глазами Итачи встаёт круглое смешливое личико мечтающей о будущем деревенской девчонки со звонким, полным жизни смехом. — И тебе недостаточно её жизни? — тихо роняет он, не в силах оторвать взгляд от останков. — О! — возмущённо охает за его спиной Мейли. — Двое суток прошло! Представь, что за всё это время ты съел только маленькую горсточку риса — как думаешь, это, тип таво, много или мало? Цокнув языком, Мейли разворачивается на пятках, решив, что разговор закончен. — Постой, — окликает её Итачи, подметивший ещё одну деталь. — Почему она без одежды? — Потому что я так, тип таво, питаюсь, — приторно сладко тянет Мейли в ответ. — Ещё вопросы? — Ниндзя ты тоже так же ешь? — Нет, с ниндзя можно по-другому. А тут, тип таво, слишком мало. Да и так вкуснее. Зачем отказывать себе в удовольствии? — Юнхуа говорила, что энергия ниндзя чище и питательнее. — И что? Ваши солдатские пилюли тоже, тип таво, полезные и питательные, а вот вкус сам знаешь! Не выдержав, Итачи отворачивается, направляя взгляд на тихо шелестящее волнами море. Мейли переминается с ноги на ногу, нетерпеливо поглядывая в сторону деревни. — Я хочу знать, как ты питаешься ниндзя! — принимает решение Итачи, понимая, что брать на себя ещё и этот грех он не готов. Это его вина, что он привёл в это мирное селение безжалостного хищника. — Отдашь мне своего дружка? — воодушевлённо замирает Мейли, растягивая губы в неприятной улыбке. — Кисаме - мой напарник! — поправляет он Мейли. — Ты же сказала, что не будешь есть в чужом присутствии. — Ну, тип таво, да, — явно не понимая куда клонит Итачи, Мейли подходит ближе, заглядывая в равнодушное лицо Учихи. — Здесь нет других ниндзя, кроме вас. Или… Оттопырив указательный палец, ведьма со смехом толкает его в плечо. — Серьёзно? Ха-ха! Ты чокнутый?! — Мне просто любопытно, — сухо роняет он в ответ. — А ещё я хочу знать, как это распознать и защититься. Это хорошая цена. — Хым, задачка, тип таво, — прикусив губу, Мейли задумывается над новым запросом Итачи. — А в чём сложность? — Ты просишь раскрыть тебе то, что должно быть скрыто. Это слишком важно, от этого зависит существование моего вида. — Я могу дать тебе слово не раскрывать никому этой тайны. — Клятву на крови! — выдвигает своё условие Мейли. — И питаться я буду тобой столько, сколько мне надо и когда мне надо! И никому никогда о том, что знаешь способ защиты, ты не расскажешь и ничего не покажешь! — Хорошо. Но гражданских ты больше не трогаешь. — Только, тип таво, пока я с тобой! — Договорились! Итачи достаёт кунай, рассекая кожу на ладони, и под пристальным настороженным взглядом ведьмы произносит клятву. Внешне он - само спокойствие и уверенность, но всё же избавиться от охватившего его внутреннего волнения не получается. Мейли принимается кружить вокруг, словно примериваясь, с какого бока лучше укусить. Впервые Итачи настолько некомфортно, словно он кусок мяса на разделочной доске, а придирчивая хозяйка вертит его и так, и сяк, пытаясь определить, с какого бока начинать нарезку жаркого. Наконец ведьма делает шаг ближе и, предвкушающее облизнувшись, тянется к нему. Усилием воли Итачи запрещает себе перехватывать чужую руку, и она почти нежно ложится на основание шеи. В первый момент прикосновение приносит ощущение колючего холода, а затем разливается по телу дурманящей волной тепла. Это, пожалуй, даже приятно, только глаза тяжело держать открытыми, и ноги отчего-то слабеют. В конце концов он сдаётся и садится прямо там, где стоял. Мейли тянется за ним, не разрывая контакта, и в ночи её глаза горят двумя серебряными бляшками. Воздуха не хватает, и сознание путается. Дышать приходится ртом, а глаза сами собой закрываются. Тёплая мягкая волна подхватывает его, разливаясь умиротворением и тяжестью по телу. Он едва чувствует, как чужие руки приходят в движение, скользя то по лицу, то по груди. Холодное, на контрасте с внутренним жаром, дыхание Мейли опаляет скулу, а потом приходит не самое приятное ощущение щекотки в ухе от узкого змеиного языка. Однако сил возмутиться или просто как-то обозначить своё недовольство просто нет. Ему, пожалуй, хорошо… Да, хорошо и спокойно. В спину неприятно упирается какой-то камушек, но нет никакого желания это менять. А потом мир и вовсе погружается во тьму, и реальность путается со сном, пока последние искры сознания не гаснут.