Долг крови

Дом, куда приводит свою маленькую группу Итачи, стоит на берегу заболоченного озера. На мили вокруг - ни единой живой души, лишь топкая степь с высокой, в человеческий рост, осокой. Домик крохотный, с единственной комнатой, что служит и кухней и спальней одновременно. Жестяная крыша, когда-то выкрашенная в зелёный цвет, теперь пестрит ржавыми подпалинами. Заколоченные досками окна уже давно разбиты. Дверь на скрипучих петлях запирается багром снаружи и обычной щеколдой изнутри. Рядом на распорках висят истлевшие обрывки сетей. Знают ли патрули Амэгакурэ об этом месте, Итачи не в курсе. Да, наверное, это не так и важно. В любом случае до нормальных поселений минимум полдня пути, а останавливаться в гостиницах при Скрытой деревне не стоит. По дороге их нагоняет клон Кисаме, нагруженный вещами, которые приходится взять Итачи. Мейли проснулась, когда они уже почти вышли к домику, поводила носом и снова уснула, пристроив голову на плечо мечника. Внутри дома ожидаемо грязно, как в любом заброшенном месте. В центре прямо в полу прорублено место для очага. Крыша прохудилась, и в доме сыро. Спальных мест тут нет, как и вообще мебели. Укрыв девчонку плащами, они на пару с Кисаме пытаются привести место в порядок, хотя бы протопить дом. Кисаме приносит дрова, Итачи техникой запаливает очаг. Что теперь делать, совершенно непонятно. Наверное, стоит попробовать наловить рыбы на ужин. За окном идёт всё тот же мелкий, унылый, но уже обычный дождь. К вечеру дверь распахивается от пинка и, встряхивая плечами, внутрь заходит Какузу. — И какие демоны вас сюда занесли? — ворчит отступник Такигакурэ. — Вы не поверите, Какузу-сан, сами задаёмся этим же вопросом, — ухмыляется в ответ Кисаме, наблюдая, как следом за напарником входит Хидан. — Фууу, бляя! — встряхиваясь, фыркает фанатик. — Да, заставь дурака богу молиться. Гостиница какая-нибудь вполне бы подошла. Зачем же в болото-то лезть? — За гостиницы надо платить! — осаживает его Какузу. — Да, но там есть, что пожрать и выпить, а тут - одни лягушки. Мы пока до вас добрались, изгваздались все, как черти! Подходя к огню, Хидан протягивает руки, пытаясь согреться. — Как вы нас нашли? — следя за фанатиком, спрашивает Итачи. И пока Какузу, задумавшись, оглядывается, за него отвечает Хидан: — Да вы же сами нам сказали. Что, забыли? Серьёзно? Как же так, Итачи-кун?! Эта небрежная реплика заставляет напарников переглянуться, но Кисаме едва заметно качает головой. Его клон не сообщал никому, куда они направляются. — Неважно! — огрызается Какузу. — Лидер просил передать: у вас новое задание — определить местонахождение Сон Гоку и установить за ним слежку. А пока будете его выслеживать, вот ещё. Какузу достаёт пару свитков с заданиями, передавая их Итачи. — Это на транспортные расходы, — в руки Кисаме передаётся пара кошельков. — На этом всё. — Да не торопись ты так, — ноет Хидан, когда Какузу уже было разворачивается к выходу. — Дай хоть обсохнуть. — Зачем, чтобы потом снова вымокнуть? — Ох и нудный ты! — морщится Хидан. — Торопишься вечно куда-то. А куда? Зачем? — Время - деньги! — Эх, — вздыхает Хидан, садясь прямо на пол поближе к огню. — Вот талдычу я тебе, талдычу, а ты, пень старый, всё никак не уразумеешь. Деньги, они тьфу — пыль, о душе надо думать! Отринь алчность свою, дай душе своей стать лёгкой и беззаботной, как птица. Серьёзно! Пока ещё не слишком поздно. — Завались, — устало огрызается Какузу. — Достал ты уже со своим проповедями. Я не собираюсь подыхать. — Зря! — качает головой Хидан. — Срок, он каждому свой отмерен, и ни на минуточку тебе его не продлить. И твой уже близок. Так что послушал бы ты меня, глядишь, тебе бы польза была. — Хватит языком в пустоту молоть. От твоей трескотни одна головная боль! — Ох, не прав ты! Я дело говорю, серьёзно! — вздыхает Хидан. — Ну да ладно, свою голову на чужие плечи-то не поставить. Иди, старик, погуляй, пока время есть. А мне тут с мужиками перетереть надо. И, к удивлению Итачи, Какузу уходит, продолжая ворчать на доставучего напарника. А фанатик, проводив взглядом массивную фигуру бессмертного казначея, оборачивается к ним. — Ну, мужики, спрашивайте, чего хотели. На все ваши вопросы я не отвечу, но кое-чего полезное расскажу. Раз уж влезли в эти дела и не вышло вас с доски-то скинуть, придётся к делу пристроить. А для пущей пользы нужно понимание, что, зачем и почему тут происходит. — Нет, — отрезает Итачи. — Мы ничего у тебя не хотели спрашивать. Но если ты сам что-то рассказать собираешься, мы тебя готовы выслушать. Но не за счет желаний. В ответ Хидан заходится громким смехом. — Смотри-ка, подучился-то как. Ну ладно, будь по-вашему… Вы хоть кипяточку-то мне налейте. Я серьёзно, как собака, вымерз. А разговор будет долгим. Дождавшись, пока Кисаме нальёт из котелка кипятка в погнутую алюминиевую кружку, Хидан кивает, принимая её. И некоторое время греет руки о её бока, прихлёбывая маленькими глоточками. — За стрекозу вашу извиняйте, мужики, не к месту она мне там была. — Хочешь сказать, что это ты их с Зецу стравил? — недоверчиво уточняет Кисаме. — Э-не, рыбья морда, — качает головой Хидан. — Я никого не с кем не стравливаю. А вот то, что пошла она куда надо было, то да, моя в том воля была. За это и извиняюсь. А вот то, что за ней твоя железяка увяжется, признаю, не ожидал. Серьёзно! Хидан наклоняется, заглядывая за спину Кисаме и неприятно растягивая губы не то в усмешке, не то в оскале: — Смотри-ка, отрастила-таки мозги за столько лет. Кумекать начала что-то там себе, не ожидал. — Ты о чём? — оглядываясь на меч, хмурится Кисаме. — Самехада твоя, — начинает рассказ Хидан. — Специально сделана была против их крови. Тут, видите ли, мужики, как история-то приключилась… Ни у них над нами, ни у нас над ними власти-то нет. — У вас — это у Знающих? — уточняет Итачи, наблюдая за Хиданом. — Да, — кивает тот просто. — А они — это сородичи проматери вашей, Кагуи Ооцуцуки. Так вот дело-то в чём… Покусывая губы, Хидан задумывается, упираясь взглядом в забитое досками окно. Молчит, собираясь с мыслями, словно прислушиваясь к шелесту дождя за окном. — Я вот про муравейник-то задвигал, помните? Вот и представьте, что этот муравейник и есть наш мир, и у каждого в этом мире своя задачка, значит. Но случается, что в этот самый муравейник забирается этакий медведь и начинает его ворошить и жрать его обитателей. Сравнение-то не совсем точное, но соотношение сил понятно. И вот когда эти медведя-то к нам пришли, встал вопрос, что с ними делать? И вот Самехада твоя, можно сказать, прототип оружия против этих ребят. Сразу скажу, не шибко удачный. Но предназначение-то своё она помнит. Вот и ждала момента, чтобы пользователь толковый подвернулся, чтобы в глотку-то врага своего вцепиться. Ну и которого не жалко. К тебе-то она, похоже, привязалась и на бой-то смертный тащить не захотела. А тут ваша дурёха подвернулась, ну вот и завертелось. — Причём тут Зецу? — прерывает рассказ Итачи. — Зецу?! Он воплощение воли Кагуи Ооцуцуки и часть её. Тяжко им разойтись. Демоны-то, аякаши, они тут тоже издревле обитают и человечками питаются. И у них с Ооцуцуки, как бы, соперничество получается за кормовую базу. А вся разница только в том, что аякаши по чуть-чуть жрут, а этим подавай всё и сразу. Но чтобы прототипы-то сработали, нужен был пользователь толковый, я уже говорил, но людишки тогда послабже были и не тянули такой расклад. И пришлось искать другие варианты. — А вы что? — щурится Кисаме, недоверчиво глядя на Хидана. — Вас же даже демоны боятся. Неужели не могли сами? — А у нас другие задачи по жизни. Да и равный с равным если бодаться начнёт, ничего хорошего не выйдет, мир такого боя не выдержит. Нужны были те, кто и выйти супротив них могли бы, и при этом дом наш славный не разорвать в клочья. Вот тогда и сгодился Болотный Царь. Больно до девок он охоч. Надобно было, чтобы Кагуя эта к миру нашему душой-то прикипела и на защиту-то его против своих встала. Когда свой-то со своими цапается, оно всегда легче идёт… дела семейные. И вот его-то к ней и привели, как кобеля на случку с сучкой. И всё по нашему сделалось, и детишки у них народились, а потом уж их кровь то с человеческой перемешалась. Да только беда-то в том, что она не одна такая. И, хоть и потомки её достаточно сильны, чтобы бросить вызов сородичам, а всё же есть свои нюансы. И однажды по проторенной дорожке они вновь придут сюда. На аякаши надежды нет, им наши войны до фонаря. Так что если ключники не сдюжат, то последним нашим аргументом станет сама лунная принцесса. А до тех пор сидеть ей в темнице. Вот только нет таких замков, что вечно держать её могут, не ослабнув. И сейчас замки эти надо обновить. — За счёт жизней ключников? — Итачи едва сдерживается, чувствуя, как начинает покалывать глазные яблоки от активации шарингана. — Зачем же? — хмурится фанатик, задумчиво глядя на пляшущий в очаге огонь. — Печати и без них падут. А ключники нужны, чтобы дверцу, когда время придёт, закрыть, ну или когда гости долгожданные нагрянут, наоборот, открыть. А сейчас первостепенная наша задачка-то, — чтобы всё прошло подконтрольно и штатно. Так что, мужики, делаем тихо своё дело и Зецу мне не трогаем. Ибо он - та самая переменная, что в нужный момент замки-то сорвёт. Всё серьёзно. А если вам скучно и делать нехер, сходите по миру погуляйте, да поищите подельника её. Жив, супостат, до сих пор, хоть и ослаблен сейчас, вот и поглядите, с кем будущим поколениям нашим дела иметь придётся. Лично знакомится не советую, но приглядеться можно для интересу. Всё ясно? Хидан поднимается, собираясь уходить. Но Итачи его останавливает: — Какие у тебя дела с Нимрогом? Причем тут кагами но чи? — Уф, — усмехается Хидан, вновь присаживаясь к очагу. — То совсем другая история. И её мне вам разжёвывать интереса нет. Но так, для затравочки: как бы аякаши не кичились силой своей, хитростью, а супротив воли людской им ничего не сделать. Вот вам и ответ. Ибо воля наша есть абсолют, и кровь людская - не вода. И даже боги против нас ничто. Да только спят души людские, погрязая во грехе, разрушая храмы телесные свои, не ведая сил своих и предназначения истинного. — И как избавиться от её проклятия? — не давая себя сбить с толку пространным проповедями, Итачи возвращает разговор к главному вопросу. — Очистить храм души своей, — пожимает плечами фанатик. — Видите ли в чём тут дело, мужики, душа человеческая — что птица. Пока мы тут живём, она, как бы, в яйце зародышем развивается. И если для души ты своей живёшь, то ей хорошо, и никакие проклятия ей не страшны. Ведь что такое проклятие по сути своей — болезнь души твоей, что питается страхами твоими, мыслями тяжкими и соблазнами. Вся наша жизнь смертная и не жизнь вовсе, а лишь её преддверие. То самое настоящие - оно там, что людишки так алчут и не находят тут — оно всё в посмертии. И вся эта смертная жизнь нужна-то только для одного, чтобы душа твоя чистой птицей из скорлупки своей выпорхнула. Тогда и будет тебе легко и благостно. Ну, а если не заботился ты о яйце-то своём, не питал его правильно, будут тебе мучения страшные и страдания неизмеримые в посмертии твоём. — То есть, чтобы избавиться от проклятия надо стать праведником и умереть? — В принципе, да, — соглашается Хидан. — Но кагами но чи - это не проклятие, вообще-то. Это благословение. То самое: чистое, светлое, что дано человеку. Потому и аякаши с ним плохо, чужое оно для них. А человеку с ней обычному плохо лишь от того, что слаб он духом своим. Потому, как живёт он не для того, что внутри него, а для того, что снаружи. Живёт неправильно. Понимаешь? А снаружи-то что? Грязь, дерьмо и страсти пустые. Хотя… вон Болотник-то придумал что-то. Его бы энтузиазм, да в правильное русло. А то всё херью как-то страдает. — Так что ж получается, всех шиноби ждёт ад? — вмешивается Кисаме, пока Итачи обдумывает ответ Хидана. — Мы ведь все по-твоему грешники: врём, убиваем, предаём. — Ты чем слушал, рыбья ты морда? — смеётся Хидан на вопрос Кисаме. — Ну-ка, давай, скажи мне, в каком смертном грехе хоть слово про убийство ближнего своего есть? Жадность есть, злоба есть, самое главное, неведение есть. В заповедях там, обетах там — да, много чего напридумано: мясо не жрать, до баб не касаться, вина не пить, не воровать, не лгать… Да то всё либо фантазии, либо боги там себе развлекух навыдумывали, чем бы людям мозги засрать покачественнее, да к себе привязать покрепче. — Но есть же преступления: похоть то есть, как и чревоугодие, — не соглашается Кисаме. — Всё это последствия жадности. Ненависть - последствие злобы. Или убийство, что либо является следствием злобы, либо её источником. — Похоть - это когда ты ебешь всё, что движется, без удержу и оглядки. А вот если с умом к делу подходить, то с этого дела и польза тебе будет и сила. То же самое во всём — мера должна быть и понимание процессов и нужд своих. То же чревоугодие: если жрать, как не в себя, лопнешь, а не жрать — подохнешь с голодухи. Потому что жизнь-то она твоя смертная, что яйцо. Вот что ты в него вложишь, будешь условия соблюдать, то одним боком к теплу его повернёшь, то другим, и следить, чтобы и не жарко было и не холодно, то из него и народится в посмертии. И когда оно треснет-то, если ты с умом отведённое тебе время потратил, выпорхнет из него птица души твоей. А если дурью маялся — то стухнет оно. Понимаешь, в чём разница-то? Или убийство, которое ты со злобой равняешь, тоже не то. Убийство - оно не внутри, оно снаружи. Ты когда чужую жизнь забираешь, то для тебя особого-то и значения не имеет. Ты вот когда курицу для супа режешь, что чувствуешь? Злобу? Ненависть? Нет, ты её для пользы своей режешь без злобы. Понимаешь? Волнения твои, злость там на врага или радость от победы - то суета. Или ты когда посрать ходишь, злишься на дерьмо своё? Или может радуешься, что оно из тебя выходит? Нет! Вот и тут так же — надо тебе, сделал и всё. И вот когда легче тебе становится, спокойнее — это и есть мерило дел твоих. Помнишь муравушков — вот. А значение имеет то, что внутри тебя. Потому как, что ты себе в жизни смертной готовил, то тебе потом и кушать. Вам вот на каждом углу звонят: ниндзя должен быть готов к смерти. Вот только как готов-то? Много пользы просто сдохнуть нет. Встретить её бестрепетно, долг перед деревней выполнив, — бесполезно, не будет тебе с этого проку. А как помрёшь-то, тогда только всё и поймёшь, да поздно уже будет. Близок локоток-то, да не укусить. А хуже прочих самоубийцам, потому как храм свой, скорлупку-то, они своей же рукой разбили. И худо им пуще остальных-от того, что сами они себя на муки обрекли. Думали, в смерти послаблении будет им, честь великая там или ещё чего, а вернулось всё во сто крат горше. И не воротить обратно уже ничего, так и маются горемычные. А вот если жил ты для души своей, и смерть принял легко, как желанную гостью, закончив дела свои земные, так и там тебе будет легко и радостно. А уж народец ты тут резал пачками или в пещере сидел в молитвах дни и ночи коротая — то неважно. Важна гармония внутри и невовлеченность в страсти земные. Вот так и забавно получается, что иной раз какой-нибудь святоша там муки нескончаемые терпит, а душегуб во благости парит. Вот так вот, мужики, оно и устроено всё. — Зачем же ты тогда народ режешь? — всё равно упирается мечник. — Получается, ты этих людей лишаешь шанса вырастить свою душу. — Нет, — качает головой Хидан, аж глаза закатывая. — Я им, наоборот, этот шанс даю! Через боль понять, что на самом деле важно, а что нет. Потому как все те, кого я тут убил, грешники, и о душе своей не думали! А я их, как кутят в миску с молоком, мордами-то пихаю, а они пользы своей уразуметь не могут. Цепляются за бренное своё, за кошелёк, жратву или полюбовников своих. Потому как, если ты туда мысли свои про баб, деньги или долги потянешь — это тебя как камнем-то и будет прибивать там, и душе твоей вольной птицей не взлететь. А через боль-то оно до головы лучше всего доходит у людей. Но не всегда. — Это бред какой-то, — не выдерживает Итачи. — Слушай, Джашин, — позабытая всеми Мейли сидит в углу, кутаясь в плащ и тихонько слушая разговоры. — Ну про людей-то я, тип таво, поняла. А зачем ты Нимрогу-то свою кровь дал? Трое мужчин оборачиваются к ведьме. То, что рассказывает Хидан, слишком жутко для понимания, и звучит до того извращённо, что хочется просто плюнуть на его россказни, отбросив, как бред свихнувшегося психопата. И всё же слишком много странного происходит вокруг бессмертного служителя Джашина, чтобы можно было так просто отмахнуться. — Потому что надо было так для дела и общей пользы, — усмехается в повисшей паузе Знающий. — Ладно, пора мне. А то старик там мой, того и гляди, вконец околеет под дождем-то мокнуть. Недолго ему осталось, надо поберечь. — Ты так говоришь, будто знаешь когда он умрет, — недоверчиво качает головой Кисаме. — Знаю, — отставляя кружку, мягко улыбается Хидан. — Я про всех всё знаю, дар-то мой драгоценный, за жизнь мою праведную мне данный. Мне-то тоже скоро скорлупку свою разбить предстоит. Хидан мечтательно закидывает руки за голову с благостной улыбкой. — Я себе и место уже присмотрел. Хорошо там. Лес… травки-муравки всякие и олешки бродят у пятнышко. Красота! И, вздохнув, поднимается. — Всё, бывайте, честна компания. А то дел ещё невпроворот. — Погоди! — вскидывается было Итачи. Но Хидан отмахивается. — Хватит! За желания свои не переживайте, по ним срока годности нет. Если чего надумаете, я их и оттуда вам справлю. А большего я вам не скажу. Сами ножками походите. Подхватив буджугай, Хидан машет на прощание рукой и выходит из домика, оставляя компанию переваривать откровения Знающего. — Почему ты его всё время называешь Джашином? — уточняет Итачи, глядя на прикрытую дверь, что едва заметно качается под дуновением ветра. — Его имя Хидан, а Джашин - это его бог, которому он служит. — Ты чё? — удивлённо моргает ведьма. — Нет такого бога! Как нет Хидана. Он же Знающий! Они никому не служат, кроме себя! Он и есть Джашин! Вы что, этого не поняли? Стоит ведьме это сказать, как дверь хлопает, и очаг едва не гаснет под порывом ворвавшегося в комнату ветра. И от этого становится настолько неуютно, что, как в детстве, хочется по-глупому включить свет, чтобы он высветил все тёмные углы, развеяв страхи, только в домике нет электричества. Кисаме, потянувшись, подбрасывает пару поленьев в очаг. А Итачи встаёт закрыть дверь. И, накинув было щеколду на запор, замирает. Они же, когда вошли, дверь закрывали... или нет?