Долг крови

Сняв хитай-атэ, Итачи прилаживает с изнанки зеркало, размышляя, что до встречи с Василиском было бы неплохо проверить его эффективность. Мейли крутится рядом, следя за его действиями. Роен же, сославшись на внезапные дела, куда-то исчез. Конан, оставшись одна, молча отошла от них, но не отвернулась, а просто наблюдает с расстояния, привалившись плечом к тонкой осине. В который раз Итачи восхищается уровнем контроля куноичи. Короткая вспышка эмоций быстро сменяется её привычной сосредоточенной решительностью. И всё же, как бы ни сдерживали Конан условия договора, Итачи чувствует необходимость разговора с ней. Но тянет, лелея в душе малодушную надежду, что напарник перехватит инициативу. Кисаме же равнодушно ворошит палкой угли и, как назло, не торопится вступать в диалог. Даже смешно, как быстро он привык к чувству плеча в отряде, где все не просто соратники, а почти товарищи. Даже в первой команде у Итачи не было такого уровня понимания и, как ни дико это звучит, доверия. Он всегда чувствовал некоторую отчуждённость, либо обусловленную субординацией, либо неприятием разницы в уровне мастерства. И вот судьба свела его с сильнейшими ниндзя современности. Поставила маленький отряд против чуть ли не всего мира и тем сплотила. Не просто сцепив в единый механизм, но и сплавив незнакомым ощущением искренности. И теперь мрачная атмосфера отчужденности давит почти физически. «Размяк», — усмехаясь своему кривому отражению в божественном зеркале, делает вывод Итачи. — «Это слабость. Или, может быть, сила?» — Мейли, — зовёт он ведьму. — Чем грозит для Конан договор с Роеном? — В смысле? Он будет лезть теперь в её жизнь! А если её убьют, то будет мстить. Ну и кроме него её больше никто жрать не может. Хотя есть и плюсик, тип таво, если с него шкуру спустят, ей ничего не будет. На наш договор это как бы не влияет, но вносит ограничения. Отдать её Василиску, как, тип того, дар, мы не сможем. — Какие у нас ещё есть вариант? — разбивая палкой угли, мрачно уточняет Кисаме. — Право победителя не подойдёт? — Та не, — качает головой Мейли, корча недовольную гримасу. — Нам же информация нужна, а не его земли. — Есть ещё вариант, — хмурится Итачи, так как этот вариант слишком зыбкий и ненадёжный. Собравшись, Итачи пересказывает подробности своей встречи с хозяином Болот. — …и хотя он сказал, что выполнил все условия договора, возможно, это не совсем так. В ночь гибели клана мама ждала его, но он не пришёл или не успел, — заканчивает свой рассказ Итачи. — Как-то мутновато, — надув щёки, с сомнением тянет ведьма. Кивнув, Итачи соглашается с её скепсисом, но других вариантов у него нет. — Если только выставить всё так, — не унывая, принимается строить планы Мейли, глаза плутовки вспыхивают вдохновением, и та принимается с азартом жестикулировать, — чтобы он сам захотел с нами поговорить. Если будет интерес, можно откупиться какой-нибудь мелочью. Тип таво, чисто формально. План, пускай и неидеальный, но выработан. Надо выдвигаться, вот только Роен так и не вернулся. Итачи нет-нет, да поглядывает на ползущее по небосклону солнце. Устав сидеть, Мейли принимается бродить по округе, что-то выглядывая. У кострища остаются лишь они с Кисаме. Поймав взгляд блеклых глаз напротив, Итачи коротко скашивает взгляд на куноичи. В ответ Кисаме лишь вздыхает, едва заметно качая головой. Нахмурившись, Итачи отворачивается. — Нет, — тихо и весомо поясняет мечник, — Вы, конечно, можете попробовать сами. Но спешу вас уверить, результат будет одинаков. Итачи неуютно, и он снова прячет лицо, упрямо склоняя голову. — Однако, я думал, такие бесполезные вещи, как попытка выглядеть лучше, чем вы есть, наша профессия давно из вас вытравила. — Тогда чем мы отличаемся от тех, про кого ты говорил раньше? — напоминает Итачи напарнику их разговор в гостинице Шиньянх. — Жалость, Итачи-сан, опасное чувство для ниндзя. Как и благодарность. — Тогда чем мы будем отличаться от тварей? — Да я, как бы сказать, никогда и не претендовал. К тому же, подходя к вопросу объективно, девушка в сплошном плюсе. — Если бы не она, ты бы не дожил до возвращения Мейли. — Значит, вчера мне повезло. В любом случае, не сегодня, так завтра. Какая, в сущности, разница? Сегодня или завтра? Вздохнув, Кисаме умолкает под внимательным взглядом напарника. — Кисаме? — аккуратный вопрос, но напарник не отвечает на пытливый взгляд. Отбросив палку, он медленно отряхивает руки, а Итачи задаётся вопросом, насколько оправданно тащить спутников в логово Болотного Царя. Если даже урожденные Учиха не способны противостоять силе его глаз. — Так случилось впервые? — Нет, — легко признается мечник, задумчиво разглядывая свою испачканную в золе ладонь. — Но впервые я задумался: а ради чего всё это, собственно? Какая разница? Если даже для тебя самого в этом нет никакого смысла. — Тот, кто не ценит жизнь, быстро её теряет, — пытается поддержать напарника Итачи. — Верно подмечено, — соглашается Кисаме. — Только в чём смысл? Служить, защищать? Так для них ты расходный материал. Важен результат, а не исполнитель. А незаменимых у нас нет. — В смысле? — звонкий голос Мейли беспардонно вмешивается в их разговор. — Жизнь надо, тип таво, любить и наслаждаться ей. В ней столько всего, тип того, интересного. И потом, у вас есть я! Вы мне обещали — защищать! — И как я мог забыть, — уже легче усмехается на кривляния ведьмы отступник Тумана. — Люди, — уже серьёзнее вздыхает ведьма, широким жестом обводя круг. — В мире столько красок, а вы упираетесь рогом во что-то одно, и больше ничего видеть не хотите. — Красота в глазах смотрящего, банально, но… — Кисаме делает паузу, и Мейли подсаживается к мечнику. — Со временем краски выцветают. — Да ладно, чем старше ты становишься, тем их больше можно увидеть, — принимается спорить тварь. — А вот у людей наоборот. Пока ты молод, твой взор чист, и мир прекрасен, но чем старше, тем больше грязи ты замечаешь. — Не вижу противоречий! Это тоже новые краски, новые оттенки. Но, главное, Буру, подумай вот о чём, — Мейли пододвигается к Кисаме, назидательно поднимая пальчик. — Самые пышные и яркие цветы удобряют дерьмом. На тёмном фоне другие краски ярче! Так же, как близость смерти делает жизнь вкуснее. Как соль с перцем — попробуй, пожри их без всего. Или всё без них. М? Ведьма довольно щурится, пока Кисаме, прикрыв глаза, смеётся над ней. Наблюдая за тем, как посветлело лицо напарника, как горят азартом глаза ведьмы, Итачи замечает, что даже Конан подходит ближе. Словно этот смех и то, как легче стало дышать возле костра с возвращением змеи, магнитом притягивает куноичи к спутникам. Поднявшись, Итачи мимоходом кивает и идёт к ближайшим кустам. Едва скрывшись от взглядов спутников, он складывает печати, призывая теневого клона. Тот возвращается к стоянке, а сам он, сорвавшись в шуншин, спешит прочь. Через полчаса бега Итачи начинает петлять, путая след. Призывает пару клонов и сразу отправляет их в разные стороны. Тот первый развеялся ещё минут десять назад. Стоило Мейли к нему прикоснуться, та сразу заметила подмену. И Итачи не уверен, что спутники прислушаются к его посланию. Раньше — да, но теперь отчего-то ему кажется, что даже логичные и правильные слова не будут услышаны. Они пойдут за ним. А он… Ему они будут только мешать. Ему нельзя будет отвлекаться на их защиту. А он… Он не хочет больше видеть смерть друзей. Ещё немного, и он прячет своё присутствие, оставляя лёгкий след чакры, словно от развеявшегося клона. Теперь главное: скрыть свой запах и максимально разорвать дистанцию. Из подсумка Итачи достаёт нейтрализатор запаха. Отличное средство против нинкенов, а значит, оно может сработать и сейчас. Обработав одежду, он начинает движение, стараясь уже не оставлять следов, перестраховываясь и выбирая направление против ветра. По сути, ему сейчас всё равно, в какую сторону двигаться, главное — сбить Мейли и Роена со своего следа. Лишь под самый вечер Итачи позволяет себе остановку. Устало опустившись на колкий сухой мох, он закрывает глаза и минут десять просто лежит, восстанавливая дыхание. Есть не хочется, и это означает, что он нервничает. Итачи усмехается быстро темнеющему, но ещё прозрачному, холодному небу. Какое удобное свойство его организма. Но надо о нём позаботиться, силы ему будут нужны. Достав блистер, он отщёлкивает на ладонь пару солдатских пилюль, запивая их хинную горечь водой из фляги. Пальцы заученно формируют последовательность печатей призыва. Кабан. Собака. Птица. Обезьяна. Баран. Прикусить палец. Активация. Но вместо стаи воронов перед ним возникает лишь один. Призванный им гость из мира аякаши оказывается сухоньким коротышкой-старичком. На нём глубокая, сплетённая из листьев осоки круглая шляпа-адзирогаса, скрывающая вытянутое угловатое лицо, покрытое складками обвисшей желтоватой кожи. Она обтягивает его, сползая по щекам дряблыми брылями, из-за чего пучеглазые глаза кажутся непропорционально большими на узком лице. Старичок одет в потрёпанное, явно многое повидавшее, тёмное кимоно, и контрастом к нему — белоснежные таби и новенькие дзори. — Что за напасти искать помощи благородного Карасу призвали ребенка? — вежливо уточняет старичок, подтверждая догадку Итачи. — Мне нужно найти дом Василиска у старого тиса, — поясняет задачу Итачи. — Знаешь, где это? — Блуждать по паутине иллюзий среди корней в пучине бед не стоит тем, кому дорог разум его. — У меня есть защита. Просто покажи дорогу. Старичок шамкает беззубым ртом и осуждающе качает головой. — Скорби полны и темны дороги эти. Не вернуться тем, кем ты вошел, на них тебе. Свет своей души тебе беречь следует. Туда не ходи ты. — Я должен, — мягко возражает на предупреждения старика Итачи. В ответ тот оглаживает жиденькую длинную бородку и тяжело вздыхает, осуждающе и печально глядя на Итачи. — Был мир молод. И тепла сердце Повелителя Топи искало. Но предательство затопило жестокостью мир его. Доверие было предано. Но крупицы былого, возможно, ещё хранит перламутровая раковина в глубине дна, затянутого илом тревог. Возможно, жемчужины те сможешь отыскать ты. — О чём ты? — Ветры злые принесли весть, что не по своей воле пришли к нему. Не по своей воле остались девы. Да и люди, до которых чаянья его были, предали ради алчности и зависти. Ищи иглы сомнения, и там будет слабость его. Слова ворона заставляют насторожиться. Итачи молчит с минуту, прежде чем задать следующий вопрос. — Чем вам всем так мешает Василиск? Почему все хотят его смерти? Хитро глянув из-под полей адзирогасы, старикашка отходит от Итачи, неуклюже переваливаясь с ноги на ногу при каждом шаге. Придирчиво выбирает себе место посуше, и, наконец определившись, забирается с ногами на торчащую из мха корягу. Нахохливается, обстоятельно усаживаясь, подгибая одну ногу под себя и упираясь ладонями в колени. — По его слабости багровой луной окрасил мир великий голод. Не забыл этого никто и не простил. Слабый не может править нами! Следуя примеру ворона, Итачи присаживается рядом, размышляя над ответом. — Возможно, он полюбил? — Желаемое если сил взять нет, тянуть нечего и руки. Кара проигравшему страшна! Итачи чуть качает головой, устремляясь взглядом вверх. Лазурь умирающего дня окрашивается нежным розовым светом заката. В вечернем небе ни облачка. Очень давно, ещё совсем ребенком, он искал ответ о смысле жизни. Память уже основательно затёрла те времена, оставив лишь разрозненные, но не потерявшие яркости картинки прошлого. Последние всполохи войны ещё гремели над землёй, оставляя за собой целые поля, затопленные кровью, словно вышедшими из берегов по весне реками. Он хорошо помнит то место битвы, усеянное оружием и телами, куда привёл его отец. И цепляющегося из последних сил за жизнь ниндзя Камня. И как тот, едва переведя дух, попытался убить ребёнка, напоившего его. Просто за то, что тот был сыном врага. Именно оно стало той точкой невозврата, что определила всю его жизнь. Оно толкнуло его к обрыву. А ведь он бы разбился тогда, если бы не крик ворона. Хриплый одинокий грай вернул волю к жизни, заставил отчаянно всаживать кунаи в камень в попытке остановить падение. А там, внизу, его ждала стая смоляно-чёрных птиц. — Это был ты тогда? Ты спас меня, — озвучивает внезапную догадку Итачи. — Почему ты мне помогаешь? Почему я? Старик тоже поднимает голову, пучит глаза, растягивая губы в хитрой улыбке. — Карасу наделён мудростью! Ребенок наивен. — Смысл смерти в победе над ней, — повторяет слова Орочимару Итачи. — А в чём смысл жизни? Итачи помнит ответ и на этот вопрос, но, как и раньше, ответ саннина лишь порождает глухое отторжение в его душе. В своём же ответе он запутался. То, что казалось раньше логичным и правильным, перепуталось, сменившись смятением. И снова он возвращается в тёмный лес противоречий сбившимся с пути путником, блуждая по вдруг ставшими незнакомыми тропам своей души. — Одно сменяет другое — цикл стремится к бесконечности, — поясняет ворон. — Утверждение ребенка ложно. Смерть и жизнь не противопоставлены друг другу, они едины. Смысл смерти в смерти, а жизни — в жизни. Время есть у всего. За ночью приходит рассвет. Но ночь так же прекрасна, как и день. — Это не ответ. — У вопроса твоего нет ответа, — тяжело и устало вздыхает старик. — Смысла в нём, что в хлопке одной ладони. У каждого свой путь. И этот - твой! Ты сам определил его ещё до своего рождения. Я лишь пришёл на зов! Как и сейчас. Старик по-птичьи клонит набок голову, переводя взгляд на Итачи, и хрипло кашляет. Зрачки ворона сужаются до двух малюсеньких точек. — Путь укажу тебе я. А дальше выбор делай сам. Дар-то твой, не перекладывай на чужие плечи его. Встрепенувшись, старик чёрным ворохом скатывается с коряги, уменьшаясь прямо на глазах. И вот чёрная птица расправляет крылья, прыгая по мху. Громко крикнув, ворон взлетает, делая круг над головой Итачи, и устремляется на север. Итачи остаётся лишь последовать за ним. Ворон уводит его вглубь болот, постепенно местность становится суше и темнее. Всё чаще попадаются старые деревья. На них почти нет листвы, а кора давно истлела до тонких рваных чешуек, срываемых непогодой. Серые голые корни змеями переплетаются прямо на земле, не оставив места болотному мху. Здесь удивительно тихо, нет даже ветра. Активировав шаринган, Итачи старается не упустить из вида своего проводника. Наконец тот выводит его к огромному дереву. Это даже не одно дерево, а целая рощица сросшихся стволами деревьев, тяжело раскинувшая толстые крючковатые ветви во все стороны, словно застывший мокутон. Центральный ствол, судя по всему, сгнил, и теперь старый тис поражает воображение причудливым нагромождением древесных изгибов, упираясь нижними ветвями в землю и пустив из них дополнительные корни. Карасу, усевшись на одну из ветвей, переступает лапами и оглашает округу тревожным криком. Итачи осматривается, пытаясь понять, где же искать хозяина этого места. Ствол тиса так огромен, что приходится потратить почти три минуты, чтобы просто его обойти. Но ни дверей, ни других признаков жилья, даже с шаринганом Итачи не может рассмотреть. Ворон на ветви увлечённо чистит перья, кажется, совсем забыв о своём спутнике. Так и не придумав ничего лучше, Итачи просто останавливается напротив тиса. — Я пришёл, — объявляет он дереву. — Впусти меня! Пару минут ничего не происходит. А потом ветви оживают, змеями расползаясь по сторонам и открывая проход к своей тёмной утробе. Бросив короткий взгляд на ворона, Итачи твёрдым шагом идёт в центр рощи. Проход за его спиной закрывается. Но Учиха не оборачивается, время метаний и сомнений прошло. Теперь - только вперёд. Нервозность сменилась предвкушением, звенящей тетивой натягивающим нервы, как перед началом сложной миссии. Он знает, что как только он увидит цель, пройдёт и оно. Дальше будет лишь готовность к бою и тишина. Внутренний голос умолкнет, не отвлекая от битвы, и он превратится в тот самый стальной клинок воли и решительности. Пройдя в центр тиса, Итачи оказывается в небольшой природной нише с почерневшими стенами, некогда бывшими стволом самого старого дерева. Земля тут укрыта мягким пружинящим слоем истлевшей трухи. Прямо перед ним стоит дверь. И всё, что теперь остаётся, это лишь потянуть за ручку и войти в неё.