Долг крови

Здесь удивительно светло. Итачи стоит на небольшом склоне, заросшим цветущим птилотусом. Его сиреневые пушистые соцветия колышутся на ветру, рождая лёгкий шелест. "Кошачьи хвостики" — вспоминает другое название Итачи, вдыхая медово-травянистый запах. Над его головой плывут белоснежные облака, лёгкими тенями скользя по рисовым полям. С холма в долину ведёт хорошо утоптанная дорожка, вот только вокруг не видно ни души. Слышен только переливчатый щебет птиц, но их самих тоже не видно. Там внизу, в ровных прямоугольниках рисовых полей, затопленных водой, виднеются пока ещё чётко различимые ряды ярких кустиков недавно посаженных растений. Эти поля занимают практически всю долину. Лишь в её центре расположилось небольшое поместье. Это не замок и не что-то вычурное. Лаконичная простота ровных линий с открытыми террасами, приподнятыми над землёй на сваях. Сёдзи распахнуты, наполняя террасы светом и воздухом. Вокруг нет ни забора, ни других оград, даже условные тории не отделяют небольшой дворик перед домом от полей. Итачи спускается с холма, следуя по дороге, ведущей к поместью. Земля здесь дышит прохладой и умиротворением. Поля выглядят ухоженными. Учиха подмечает мелкие детали, вроде забытого крестьянином ведра у обочины, отпечатков колёс на самой дороге. Кажется, просто жители ушли ненадолго и скоро вернутся к своим наделам. И всё же придорожная трава с редкими вкраплениями жёлтых лютиков так же свежа, как и на холме. На ней нет грязи и пыли. Весь пейзаж словно нарисован талантливым художником. Вот только этот гений забыл нарисовать людей, полёвок или хотя бы цикад. Их стрёкот хорошо слышен, но самих их нет. Всё это - прекрасная, идеальная иллюзия. Но где же её хозяин? Остановившись перед чисто выскобленными ступенями парадной лестницы, Итачи оглядывается, ожидая, когда хозяин соизволит выйти к нему. Но Хозяин Топей не спешит. Приходится ждать, скользя настороженным взглядом по устланной тростником крыше. — Что же ты не послушался меня? — мягким упрёком звучит голос Василиска. Стоит опустить взгляд, и хозяин обнаруживается сидящим на нижней ступеньке лестницы прямо перед гостем. — Гость обязан принести дар, — продолжает Василиск, печально глядя на Итачи. — Или ты не гость мне? — Возможно, это подойдёт? — достав кунай, Итачи коротким росчерком вспарывает ладонь и отправляет оружие в полёт. Кунай втыкается точнёхонько между расставленных ног Василиска. Но, кажется, несмотря на внешнюю мягкость, сбить с толку демона не так просто. Он не вздрагивает, не отшатывается от оружия. Просто рассматривает внезапный дар, приподняв брови и наклоняясь ниже. Итачи отчётливо видит, как трепещут ноздри демона, когда тот принюхивается. Василиск медленно опускает руку, плавным жестом выдергивая из земли оружие. Неторопливо поднимает его на уровень глаз, продолжая рассматривать. — Какое интересное предложение… Но с чего бы мне его принимать, если я столько сил потратил, чтобы избавиться от этой напасти? — Ты обещал моей матери, что заберёшь кагами но чи. — Да? Разве? — лёгким движением ящер заставляет кунай совершить полный оборот, раскручивая оружие на пальце за петельку навершия. — Не помню такого. Итачи молчит в ответ. — Мне кажется, твоя добрая матушка не до конца была с тобой откровенна. — Я думаю, что в твоих интересах решить этот вопрос миром. Ты виноват в смерти Аими, и мой отец никогда не простит тебе этого. Он объединился с Нимрогом и жаждет твоей крови. — Зачем же ты пришёл ко мне? Разве не логичнее подождать, пока месть свершится? — Я хочу знать правду. — Какую? О чём? — нахмурившись, Василиск переводит взгляд на заливные поля. — Да и что есть правда? Ещё одна иллюзия… — Ты должен Нимрогу, и долг надо вернуть. Условия я назвал. Взгляд Василиска, словно подёрнутый поволокой, тускнеет, тоскливо устремляясь вдаль. Зато кунай оживает в руках болотной твари, стальными росчерками мелькая между пальцев, пока не застывает в крепком хвате. Василиск молчит ещё с минуту, но потом кивает. — Хорошо, Итачи Учиха, будь моим гостем, — приглашает его чудовище, вставая. — Я принимаю приглашение. Поднимаясь по ступеням следом за хозяином, Итачи не спускает тяжёлого взгляда с идущего впереди. — Прости меня за бестактный вопрос, Итачи-кун, — тихим ручьём вкрадчиво журчит голос Василиска. — Но я немного не понимаю, зачем тебе эта правда? Неужели она стоит твоей жизни? Василиск оборачивается, вглядываясь в лицо Учихи. Его же блеклое лицо полно тревоги, тонкие брови сходятся на переносице, чуть вдергиваясь вверх. Тяжело вздохнув, Василиск суетливо подносит пальцы к губам, неверяще качая головой. — Дар, — губы твари подрагивают, выдавая сомнения и тревогу хозяина. — Ты ведь знаешь его цену? — Последний вздох. — Да, — кивает Василиск, сжимая губы и, в очередной раз тяжело вздыхая, прикрывает глаза. — Это условие нельзя обойти. А ты так молод. — Но ты жив, — Итачи переводит взгляд на далёкие склоны. Отсюда кажется, будто это сплошной ковёр, по которому ветер гонит сиреневую волну. Даже здесь, в доме, слышен медовый аромат с холмов. — Я жив, — соглашается чудовище. — Но… Видишь ли, в чём дело. Цену пришлось платить и мне. Только я откупился чужой жизнью. Есть ритуал, который позволяет тебе связать свою жизнь с чужой. И, когда приходит время, ты остаёшься жить, а другой умирает. Но этот ритуал не прост, он требует времени и добровольного согласия второй жертвы. — Твоей второй жертвой стала Аими? — Да, — скромно опустив печальные глаза, подтверждает догадку Итачи Василиск. — У тебя есть кто-то, кто готов отдать свою жизнь за тебя? Итачи отрицательно качает головой. — Тогда я не понимаю, — теряется чудовище. — Я должен защитить мою деревню. Если Нимрог не получит своё, он уничтожит Коноху. — Служить и защищать, — кивает чудовище, но в его голосе слышится сомнение. — Это самопожертвование слишком чуждо для моего вида. Мне сложно понять такую вашу преданность другим. Засуетившись, ящер ведёт рукой, и на устланном татами полу появляется низенький столик. — Могу я предложить тебе чаю или вина? Наверное, тяжело так смиренно принимать такую участь… Пойми и ты меня, мне… признаться, сейчас неловко от нашей беседы. Мельком взглянув на столик, Итачи фыркает. Василиск, сложив руки в замок на груди, ждёт его решения. — Есть проблема, — признаётся Итачи. — У меня на сердце стоит проклятая печать. — Кхым, — кашляет чудовище. Затем обходит Итачи, останавливаясь от него в паре шагов. Теперь в чертах Василиска проступает жёсткость, а глаза затапливает зеленью. Томое вихрем крутятся вокруг зрачка, сливаясь в причудливый узор мангёку. Замерев, Итачи следит за дыханием, пока Хозяин Болот осматривает его. Тот тянет руку, замирая за миг до касания, встречаясь взглядом с Итачи. В зелени чужих глаз Итачи ловит безмолвный вопрос и коротко кивает, позволяя чудовищу прикоснуться к себе. Ладонь Василиска тут же деликатно ложится на грудь в области сердца. Некоторое время тот стоит, словно прислушиваясь к чему-то. — Я мог бы попытаться её снять, — наконец выносит вердикт ящер. — Но это будет очень больно. Возможно, смертельно… Точнее, почти смертельно в твоём случае. — Снимай, — приказывает Итачи. — Но сначала расскажи мне, как всё было на самом деле. Почему именно мой отец? Как ты добился, чтобы Аими согласилась пожертвовать собой? Почему моя мать считала, что погубила сестру? Что случилось в ночь гибели клана Учиха? Василиск отходит к столику, теперь уже повелительным жестом зовя за собой Итачи. Усаживается за стол, на котором тут же появляется кувшин с вином и старомодные квадратные сюки из лакированного дерева. Всё, что Итачи остается — последовать за хозяином. Тот разливает вино и, не дожидаясь Итачи, подносит свою сюки ко рту, делая маленький глоток. — Что ж, раз таково твоё условие, я расскажу, как всё было, — из фигуры чудовища уходит напускная мягкость, и теперь перед Итачи истинный Хозяин Болот. — Не буду углубляться в историю, тебя она, я думаю, не очень интересует. Скажу только, что когда-то давно я пал жертвой интриг. Однажды мне принесли злую весть, что женщина, которую я любил, предала меня. Но моё разбитое сердце вскоре нашло утешение. Я встретил другую. Вот только новая любовь оказалась лишь иллюзией, злым проклятием. Но тогда я принимал её за истину. Кагами но чи имеет, помимо прочего, одно весьма примечательное свойство: она способна со временем снимать с носителя все прочие эффекты от других заклятий. Когда проклятие пало, я не поверил, что освободился от него. Тогда я думал, что исцеление это и есть проклятие. И я решил проверить. Василиск делает следующий глоток. А за окном всё затягивают тёмные, тяжёлые тучи, небо мокнет. Мир затихает, затаившись в преддверии грозы. — А для этого мне нужен был один из моих потомков, оказавшийся в похожей ситуации. И твой отец с его любовным треугольником отлично подошёл на эту роль. Две юные сестры, похожие как капли воды, отдали ему свои сердца. Его же сердце выбрало старшую. Мне оставалось слегка подправить условия задачки. Похитив Аими, я заставил их прийти сюда. Фугаку рвался к возлюбленной, не замечая ничего вокруг, а Микото смотрела на него глазами, полными боли. Но, вот беда, во время спасения Аими та пострадала от яда чудовищ. Я же встретил их в деревне под видом лекаря. У меня легко получилось подобрать ключи к душе Микото. И та своей рукой давала сестре под видом лекарства мою кровь. Вот только она не лечила бедняжку, лишь поддерживала в ней жизнь. А чтобы вылечить её, нужно было добыть противоядие. Но сил команды из страны Огня не хватило, чтобы справиться со стражей, что хранила целебное зелье. И тогда я научил Микото, как добыть эти силы для её возлюбленного. Всего-то и надо было убить глупого ящера, что жил во тьме болот. Делая паузу, Василиск грустно усмехается, прикрывая глаза. — Влюбленный Фугаку готов пойти на всё — любое преступление, любую низость, лишь бы спасти любимую. Для него не было большей ценности в мире под солнцем, чем её жизнь. И вот он, прокравшись сюда, нашёл чудовище и убил его. Но в тот миг, когда клинок Фугаку пронзил сердце ящера, Аими умерла. Сделав паузу, Василиск внимательно смотрит на Итачи, проверяя его реакцию на рассказ. — Смерть возлюбленной оказалась тяжёлым ударом для юного Учихи. Микото пыталась поддержать его, но тот потерял волю к жизни. Пришлось буквально следить за ним, того и гляди, он бы попытался отправиться следом за погибшей. И тогда я предложил Микото сделать так, что Фугаку забудет её сестру, и в его сердце запылает новый огонь любви уже к ней. Микото согласилась. И они вернулись в Коноху. Поставив сюки на стол, Василиск неторопливо растирает ладони, задумчиво следя за своими движениями. — А я остался ждать. Через пару лет пришли письма от госпожи Микото с просьбой помочь мужу. Пробудившийся мангёку шаринган, усугубленный влиянием дара, мучил его. Я отправил ей лекарство. А потом мы ещё долго вели переписку. Я искал средство усмирить кагами но чи. Но ничего не помогало. Пока однажды не пришли добрые вести — болезнь отступила. Но в месте с ней ушла и любовь Фугаку к Микото. Кагами но чи развеяла приворот. И я получил доказательство, что меня обманули. — Что было дальше? — голос звучит ровно, словно всё, что рассказывает чудовище, это не про его родителей. Просто история, чужая и пустая для него. Итачи не позволяет себе вдумываться в неё, просто хоронит в памяти новые факты. — А дальше Микото просила вернуть всё как было. Фугаку стал раздражительным и грубым, всё больше отдаляясь от семьи. Я согласился. Когда же в условленное время я пришёл, меня туда не пустили, — кривит в злой ухмылке рот Хозяин Топи. — Коноху окружал барьер. Как я понимаю, то был Повелитель Кошмаров. Говорили, с некоторых пор в его окружении часто стали видеть одного человечка по имени Шонхор, что часто прятал лицо под маской Сокола. Как я понимаю теперь, то был Учиха Фугаку. Это всё, что я могу тебе рассказать. Как бы Итачи не старался, виски давит тупая боль, застывая комом в горле и опускаясь холодной тяжестью в желудок. Но он упорно заталкивает эмоции глубже, не позволяя глупому сердцу сбиться с ритма, осознать и пропустить через себя историю его родителей. — На каких условиях Нимрог отдал тебе дар? — каждое слово, словно моток колючей проволоки, царапает пересохшее горло, прокатываясь по гортани и сдирая её в кровь. — В чём его выгода? Василиск задумчиво трёт кожу под нижней губой, щуря выцветшие до мшисто-серого глаза. — На самом деле сущая мелочь, если так подумать, — хмурит брови ящер, недовольно поджимая губы. — Хотя в тот момент, мучимый проклятием приворота, я словно обезумел от тоски из-за невозможности находиться рядом с Кагуей. Я метался подобно раненому зверю в капкане, и отдал бы всё, лишь бы избавиться от мук. Но «всё» Повелителю Кошмаров было не нужно. Сложив руки лодочкой, Василиск наклоняется, упираясь локтями в столешницу, и продолжает рассуждать. — Позже я думал, что Нимрогу просто нужен был дурак, что согласится принять дар. Поверь мне на слово, со временем ощущения становятся незабываемые, привороженная тоска на их фоне - не более, чем писк комара над ухом, — и сам же усмехается своей аллегории. — Но сейчас я уже в этом не уверен. Нимрог недаром славится своей хитростью, а его истинные желания темнее самых глубоких омутов. И даже моим глазам тяжело увидеть, что там на дне… Что движет им… — Если всё так, как ты говоришь, то почему ты хотел забрать дар? — цепляется за нестыковку в рассказе чудовища Итачи. — А?! — встрепенувшись, Василиск переводит взгляд на него. — Ну, тут всё просто. Тебе, как человеку, это стремление должно быть понятно. Я хочу вернуть мою возлюбленную. Я сильно обидел её, приняв на веру злые слухи. Но ведьмы не умеют прощать. А с кагами но чи я смогу это изменить. И тогда она будет искренне предана только мне, и больше никто не сможет встать между нами. — А Кагуя? — Ей не место в этом мире, — жёстко отвечает тот. — Это была ошибка. За столом повисает молчание. — Ты хочешь знать что-нибудь ещё? Или, может быть, у тебя есть другие желания? Мне, признаться, неловко от того, что столь юное создание, как ты, так покорно своей судьбе. Для аякаши возврат долга это необходимость, а не вопрос чести, в отличие от людей. Ты ведь не связан договором с Нимрогом, тобой движет лишь инстинкт защищать себе подобных. Это вызывает уважение и восхищение. — Сними печать, — губы пересохли, и приходится их облизнуть, прежде чем повторить свою просьбу. — Я хочу знать, сколько в моих решениях моей воли, а сколько чужой. — Для тебя это так важно, даже если ценой будет твоя жизнь? — Ты бы согласился жить рабом? — Я бы цеплялся за жизнь до последнего, — признаётся чудовище. — Но это не помешало бы мне искать способ скинуть оковы. Почти вся жизнь аякаши — это борьба за власть. И в первую очередь власть над собой. В этом я могу тебя понять. Небо подсвечивается всполохами далёких молний. По галереям плывёт отчётливый запах озона и влаги. Но гроза пока лишь пугает, не торопясь пролиться на долину дождями. Постепенно в доме темнеет, и лишь их стол остаётся в тёплом круге света. Но вот гаснет и он. — Встань, — требует Василиск, тоже поднимаясь навстречу Итачи. Свет далеких зарниц отражается в непривычно зелёных глазах напротив. Итачи не пытается спрятать взгляд. Он даже толком не может сейчас определить, что чувствует. Всё вокруг замерло в ожидании, и он тоже. Василиск медленно поднимает руку, протягивая её раскрытой ладонью к Итачи. — Дай мне руку, — требует Хозяин Болот, поясняя происходящее. — Способ разрушить проклятую печать — это пропустить через сердце электрический разряд. Он выжжет контур печати, но он же может и остановить сердце. Ожоги, галлюцинации, нарушение ориентации и потеря сознания. Всё это может с тобой произойти. Нужно замкнуть контур, возможно, это тебе поможет. Дом исчезает, и теперь они стоят прямо на земле посреди рисовых полей. Итачи кладёт свою ладонь поверх руки ящера. И тот, ловко вывернув кисти, переплетает в замок их пальцы, крепко фиксируя захват. На кончиках пальцев его второй руки вспыхивают, потрескивая, крохотные голубые искры. Василиск не торопится, позволяя Итачи детально рассмотреть, как разряд, пляшущий на его пальцах, наполняется силой, превращаясь в трескуче-ослепительную дугу, а затем, повинуясь движению кисти чудовища, закручивается в шаровую молнию размером с крупное яблоко. Так же медленно Василиск подносит молнию к груди Итачи, внимательно наблюдая за Учихой. Тонкие нотки свежести сменяются острым запахом хлора. Итачи же следит, как бледная кожа и рукава ящера окрашиваются в ярко-синие отсветы. Приходится отвести взгляд, чтобы не слепить глаза. Но даже прикрыв веки, Итачи ловит радужные круги. Вдох и медленный выдох. — Давай! В первый момент Итачи ощущает лишь кусачую щекотку, ударившую в грудь. Но следом за ней мышцы сводит судорогой, разливаясь трещащим огнём по венам. Дыхание перехватывает. Рот непроизвольно открывается, но сил вдохнуть или выдохнуть нет. Кажется, лёгкие просто схлопнулись. В ушах стоит звон. А мир нестерпимо резок, застывая на сетчатке глаз. Мгновения превращаются в вечность, а зрение сворачивается в быстро темнеющий туннель. Разряд выгибает спину дугой. Ощущение конечностей исчезает, он больше не чувствует ни хватки Василиска, ни собственных ног, безвольно оседая на землю и даже не понимая, от чего голова резко задирается вверх. В лёгкие резко врывается воздух, раздувая их до боли, едва не разрывая. Мгновение. И снова болезненный вдох. Вот только воздуха словно больше, чем надо. Больше, чем объём его лёгких. И вновь резкий вдох. Итачи пытается дёрнуть головой, но не получается. Перед глазами тьма, плывущая цветными кругами. Но всё же зрение постепенно обретает чёткость, а ощущение тела возвращается. Сильно болит вывихнутое плечо. Василиск так и не отпустил хватки и всё еще держит его, высоко вздёрнув вверх, вынуждая Итачи висеть на руке. Второй рукой тварь крепко сжимает волосы на макушке. Его лицо так близко от лица Итачи, что, кажется, он смог бы рассмотреть поры на коже, если бы не мерцание в глазах. Стоит дёрнуться, как хватка слабеет, Василиск мягко отпускает его, позволяя осесть на землю. Его всё ещё потряхивает. Ноги даже не ватные, они словно желе, даже толком двинуть ими не получается. Руки висят плетьми вдоль тела. Рот полон слюней с отчетливым металлическим привкусом. Они текут из уголков губ, мокро скатываясь по подбородку на грудь. Итачи пытается сплюнуть. Становится ясно, что это не слюни, а кровь. Похоже, он прокусил язык или щёку, или всё вместе. Но, несмотря на боль, тремор и дезориентацию, он жив. Жив!