Пара кадров

Мы так любим дешёвые драмы С непродуманными диалогами, Где актёры немножечко переиграли Со вздохами, криками, стонами – дешёвые драмы

Свежо. Свежо и сыро, словно этого и ожидали москвичи после знойных летних деньков, чтобы спокойно перевести дух и насладиться лёгкой прохладой после дождя. Петровский заходит в собственную квартиру и смотрится в зеркало. Хмурится недовольно, презрительно оглядывает самого себя и, чувствуя, как неприятным слоем будто дополнительной кожи ощущается промокшая насквозь одежда, старается её мигом стянуть. Выходит нескладно и неприятно, ткань липнет к телу и отказывается отрываться, оставляет влажные следы на коже и полу, но актёр наконец избавляется от верхней одежды и, стягивая джинсы, нащупывает постер в правом заднем кармане. Размокшая бумага превращается в кашицу, разваливается в руках и Илья брезгливо морщится, в одном нижнем белье направляясь на кухню, по дороге стягивая и его. Влажная одежда располагается по всей квартире, остаётся разными элементами в коридоре и кухне, совмещённой с залом, и грозится оставить после себя неприятные лужи дождевой воды, на которых можно было бы с лёгкостью поскользнуться и пролететь несколько метров, позже распластавшись на плитке, и, в лучшем случае, сломать себе что-нибудь, получив нагоняй от режиссёрки. Пусть Петровский и не считал себя верующим, но боже упаси. Испорченный постер оказывается в мусорном ведре со своими, отчасти целыми, собратьями, некоторые из которых были его идентичными близнецами: Анатолий Белоручко в роли Антона в середине плаката, распиленный, словно болгаркой в руках режиссёрки, на две половинки, одна из которых играла роль Дипломатора, а Илья Петровский и Даниил Серый по бокам, в ролях Олежи и Димаса соответственно. И, пусть актёру искренне нравился результат, пусть он был доволен, постеры почему-то страдали от его рук, были разорваны на мелкие кусочки, но большая часть одинаковых, как две капли воды, плакатов была изрисована чёрным маркером. От него несло спиртом хуже, чем от самого Ильи, и Петровский старательно подрисовывал что-то актёрам. Здесь красовался Антон-Дипломатор с кошачьими ушами, на другом постере можно было увидеть Побрацкого с дьявольскими рожками, а на третьем и вовсе находились герои сериала в стиле «усатый-бородатый». Объединяло постеры одно – лицо Ильи было с ненавистью перевёрнуто чёрным маркером. Закрашено настолько сильно, что бумага не выдерживала и появлялась дыра, становившаяся причиной оказаться в мусорном ведре. Петровский окидывает взглядом кухонный стол, заполненный полчищем постеров «Дух моей общаги», пинает те, что валялись на полу и прилив лютой ненависти подкатывает к горлу, становится неприятным комом, не дающим нормально дышать. Бумага рвётся, а пальцы сжимают постеры в кулаках до момента, пока костяшки не белеют и ослабевшие, озябшие руки актёра подрагивают, отпуская постеры. Телефон, оставленный на кухонном столе под кипой мерча по «Духу» отзывается неприятно громкой вибрацией и вынуждает не только бумагу, прикрывавшую его, словно одеялом, подскочить, но и привлекает внимание хозяина. Илья устало берёт его в руки, касанием большого пальца открывает и заходит в мессенджер, первые несколько минут недоуменно глядя на новое сообщение. Чёрный котёнок, измазанный в сметане, хмурится и его от природы белые пятнышки над бровями выдают всё его кошачье недовольство, а ниже подпись – «это ты». И Петровский, не долго думая, пишет Толе, приславшему фотографию котёнка, взятую из интернета, лаконичный ответ – «да пошёл ты». А на лице опять эта глупая улыбка.