Песнь Констанции

-Сэдди Вишес? - переспросила Лиза, вглядываясь в лицо новоприбывшей, - Это та самая Вишес, у которой ты копируешь стиль, Стелла? Лиза явно дразнила, но Стелла была так воодушевлена встречей с одной из своих кумирш, что смущенно начала протестовать. Сэдди, довольная, но робкая, кивнула, приветствуя гостий Конни. -Да, это я, - подтвердила она, - я играю в Six Pistols. То есть, пока у меня перерыв. Лечусь. -Так и знала, что вы подсели на наркотики! - воскликнула Стелла как-то чересчур радостно, потом сразу же поняла, что ее тон был неподходящим, - То есть, это ужасно, конечно, но я всегда счастлива, когда мои догадки верны. Поэтому не злитесь. -Да ничего, - Сэдди пожала плечами, пожимая всем по очереди руки, - это ведь правда. К сожалению, большой соблазн и все такое. Мне даже немного стыдно за саму себя, понимаете? Что я оказалась такой слабачкой и подсела на героин. -Не говорите так! - ответила ей Пэм, - Вы не слабачка, Сэдди. Слабачка не стала бы лечиться и стараться восстановиться. А вы, как я погляжу, выглядите неплохо. -Это да. Когда меня только привезли сюда, я была похожа на живой труп. Жуткое зрелище. Фрэнни тут же предложила Сэдди перекусить. -У нас остался еще мясной рулет, а вот к салату, пирогам с рыбой и десерту мы еще не притрагивались, - сказала она, - мы должны отметить теперь в полном составе. Сэдди с аппетитом ела, хваля еду, приготовленную Фрэнни. Она заметила, что Конни счастлива иметь такую дочь и удивилась тому, что Конни слишком худа для той, кто может каждый день питаться такими блюдами. -Я надеюсь вернуть свою прежнюю форму, когда приеду домой, - засмеялась Конни, хлопая себя по худым бедрам. Она и правда не могла дождаться приезда домой, предвкушая домашние блюда своей дочери, - уверена, все мои фунты, потерянные на наркотиках, вернутся на запеканках и мясных рулетах Фрэнни. Пока женщины ели, участницы The Gorgons рассказывали Сэдди историю своей группы. Сэдди была немного расстроена тем, что группа распалась, но ей понравилось спокойное отношение участниц к этому. -Ничего не поделаешь, - сказала Пэм, - такое бывает. И, наверное, нужно всегда быть к этому готовой. Никогда не знаешь, как обернется твоя музыкальная карьера. -Да, но я все же надеюсь, что Six Pistols продержатся еще долго, - заметила Сэдди. Потом Стелла начала уговаривать Сэдди рассказать о своей жизни. Она была так рада сидеть рядом со своей любимицей, что то и дело дергалась и подпрыгивала слегка на месте. Никто не могла подумать, что хмурая и мрачноватая Стелла может быть такой егозой в присутствии кого-то. Когда Сэдди похвалила волосы Стеллы, та и вовсе растаяла. После очередной просьбы Стеллы рассказать о жизни, Сэдди сдалась. -Ладно, но история может временами показаться не слишком веселой. Не хотела бы портить день рождения Конни грустными рассказами, - сказала она, облизывая пальцы после пирога с рыбой. -Мы готовы к печальным вещам, - сказала Лиза, - но, если Сэдди не хочет говорить, нам не стоит ее заставлять. Сэдди не то, чтобы хранила свою жизнь в тайне, просто не привыкла делиться подробностями с кем-либо. Она любила говорить о разных вещах, особенно о музыке, но о своей жизни рассказывать не умела. Сэдди всегда казалось, что, если она начнет, то не сможет и двух слов связать, упустит что-то важное и интересное или начнет заострять внимание на пустяках и мелочах. Но сейчас, сидя перед этими спокойными и веселыми женщинами, особенно перед Стеллой, ей захотелось порадовать их своей историей. -Хорошо, - кивнула Сэдди, устраиваясь поудобнее. Она сидела на полу, рядом со Стеллой, так, что остальные смотрели на нее, словно бы Сэдди выступала на сцене. Настоящее имя Сэдди - Джоанна Симона Ричи. Она родилась 10 мая 1957 года у женщины-хиппи по имени Энн. Ее мать отличалась (и по сей день отличается) свободными нравами и некоторым стремлением к анархии. Энн употребляла наркотики в молодости, а потом вернулась к этой порочной привычке и после рождения дочери, столкнувшись с трудностями жизни и выращивания ребенка. Отцом Сэдди был охранник по имени Джон, который непродолжительное время носил фамилию ее матери и был ее мужем, но не справлялся с ролью хорошего супруга и отца и был с позором изгнан из семьи. После того, как Энн осталась с дочерью одна, они ненадолго переехали из Лондона на остров Ивиса, где провели четыре года. Сэдди нравилось на острове, где было солнечно и тепло, она могла вволю резвиться и развлекаться со своими подругами, которых быстро там завела. Ее мать работала на нескольких разных работах, не получая слишком много, но достаточно для того, чтобы растить дочь. Энн запросто могла щеголять ярко-розовыми волосами или леопардовыми брюками, водить по улице молоденьких юношей, щипая их за ягодицы или разъезжать на тарахтящем мопеде. Не все принимали ее дикую и игривую натуру, но в целом к семье Ричи относились хорошо. Правда спустя четыре года Энн решила, что Лондон ей больше по душе и там она найдет больше способов заработать, а также более лучшие условия для взращивания Сэдди. По возвращении в Англию Энн в 1965 году вышла замуж за Кристофера Беверли, который стал Кристофером Ричи. Некоторое время семья жила в графстве Кент, но после смерти Кристофера от сердечного приступа мать и дочь сняли комнату в Танбридж-Уэллс, а потом еще какое-то время жили в Сомерсете. К учебе Сэдди интереса не проявляла и в 15 лет бросила школу, но вскоре поступила в художественный колледж Хэкни (этот факт вызвал восторг у Фрэнни), где начала изучать фотографию (этот факт вызвал у Фрэнни еще больший восторг). Здесь она завела знакомство с Джиной Лайдон, которая и дала Сэдди ставшее впоследствии знаменитым прозвище - Сэдди Вишес. У Джины в комнате жила забавная хомячиха песочного цвета, с которой девушки любили играть, держа ее на руках и почесывая круглые мягкие бочка кончиками пальцев. Однажды эта хомячиха, которую звали Сэдди, укусила Джоанну за руку, и та воскликнула: «Сэдди такая злюка!». Как вспоминает сама Сэдди, в отличие от своей подруги Джины Лайдон, которая была чрезвычайно замкнутой и застенчивой девушкой, Сэдди красила волосы и вела себя в манере своей тогдашней кумирши, Дианы Боуи. Сэдди вспоминала также, что они дуэтом с Джиной часто зарабатывали деньги уличными концертами, исполняя разные популярные песни: Джина пела, а Сэдди аккомпанировала ей на тамбурине. Долгое время Сэдди жила попеременно то со сквоттершами, то в доме матери, но в семнадцать лет, рассорившись с ней из-за расхождения в образах жизни и взглядах на мир, стала действительно бездомной, благодаря чему впервые и вошла в панк-культуру (большинство лондонских сквоттерш в те дни составляли панки). Тогда же, у сквоттерш, Сэдди впервые попробовала сперва травку, а потом и героин и быстро подсела на наркотик. Примерно в это время Сэдди познакомилась сначала с Глен Мэтлок (которая работала в музыкальном магазине, а по вечерам играла на бас-гитаре), затем через нее и со Стиви Джонс и Паулой Кук. Двое последних только что образовали группу Swankers и пытались уговорить владелицу одного музыкального магазина, Малику Макларен, стать их менеджеркой. Вскоре Глен, Стиви и Паула превратились в Six Pistols и нашли себе вокалистку в лице Джины Лайдон, с которой Сэдди сохраняла подружеские отношения. Сама Сэдди же в те дни собрала ради забавы скандально знаменитый сквоттер-бэнд The Flowers of Romance. Еще недавно страдавшая от одиночества и не знающая, куда себя деть Сэдди вдруг оказалась в самом центре нового культурного движения и решила не упускать своего шанса: взяв (по примеру своей новой кумирши, Ди Ди Рамоны) бас-гитару, она окончательно приняла образ жизни, который позже привел ее к известности. В сентябре 1976 года Сэдди стала участницей так называемого Первого международного панк-фестиваля. Хедлайнершами здесь были Six Pistols, к тому времени уже имевшие репутацию новой, в высшей степени перспективной группы с потрясающим дуэтом авторок. Когда стало известно, что в программе освободилось время для еще одной участницы, Джина предложила взять Сэдди, свою давнюю подругу. Так в первый день Фестиваля Сэдди впервые вышла на большую сцену. Впрочем, уже на второй день она с нее «сошла», поскольку была арестована (за то, что начала бросать на сцену бутылки) и помещена в тюрьму для несовершеннолетних. После того, как в январе 1977 года бас-гитаристка Six Pistols Глен Мэтлок вынуждена была уйти из группы по семейным обстоятельствам, ее место предложили Вишес, слабо владевшей инструментом, но обладавшей имиджем идеальной иконы панка. Та искренне пыталась научиться играть на бас-гитаре, но ее игра была неровной и слабой. Попав в состав Six Pistols почти случайно, Сэдди Вишес оказалась в лучах скандальной славы группы и тут же стала ее самой яркой персонажкой. Прессу особенно привлекал имидж и манеры Вишес, полюбившей позировать и давать интервью, оттого в восприятии широкой публики Вишес, даже более чем остальные участницы коллектива, стала олицетворением панка, хотя собственно в творчество Six Pistols она вложила немного (одна написанная песня и несколько перепевок чужих). Между тем, именно Сэдди придумал знаменитый «танец» пого, состоящий в подпрыгиваниях на месте с выпрямленной спиной, соединенными ногами и руками, прижатыми к туловищу, который стал так популярен у молодежи. К удивлению и восторгу The Gorgons Сэдди поведала, что Six Pistols подписывала контракт с Virgin Records, при этом Сэдди уже плотно сидела на героине, а также была вынуждена лечиться от гепатита С. Ее впервые поместили в клинику, где она прошла чистку метадоном. После того, как Сэдди выписали, она снова взялась за бас и отправилась с группой играть в Скандинавию. После того, как Six Pistols вернулись из Скандинавии, они отправились в так называемое Американское турне, которое началось с Юга. Сэдди со стыдом призналась, что в то время к ней приставили охранницу, с единственной целью — не подпускать Сэдди к героину. Эффект тем самым был достигнут противоположный. Сэдди после концерта в Джорджии сбежала и вернулась только на следующий день с какой-то никому не знакомой женщиной, которую встретила по дороге, когда искала героин (она его нашла). Вскоре группа разделилась на два лагеря. Стиви Джонс, Паула Кук и Малика Макларен продолжили гастроли на самолете, а Джина Лайдон (к этому времени всерьез обеспокоенная состоянием своей подруги) вместе с Сэдди путешествовала в фургоне. Гастроли проходили в атмосфере наркотического хаоса и нараставшего насилия со стороны Сэдди, которой было все сложнее держать себя в руках. Она продолжала иногда кидать пустые пивные бутылки со сцены, а однажды, когда какой-то немолодой кобелек, находившийся во время выступления Six Pistols рядом со сценой, начал выкрикивать лозунги в поддержку мужского движения, Сэдди немедленно ответил нахалу ударом бас-гитары по голове (остальные присутствовавшие поддержали ее и вышвырнули маскулиста вон). Психическое состояние Сэдди ухудшалось из-за воздействия наркотиков, ломок и перенапряжения. На сцену в Далласе, в Техасе, Сэдди вышла, нацарапав на груди кровавую надпись «Gimme a Fix». 14 января остатки группы, еще недавно считавшейся популярнейшей в мире, собрались в Сан-Франциско, чтобы дать последний концерт. В конце его, бросив в зал вопрос «А вы чувствовали себя когда-нибудь обманутой?» Джина Лайдон объявила о своем выходе из состава Six Pistols и осталась в Америке без гроша в кармане. Стиви и Паула отправились в Рио, Сэдди продолжала наркотическую оргию с новыми подругами и подцепленными тут и там молодыми юношами-групи, готовыми на все, ради того, чтобы прикоснуться к популярной женщине. Они все и обеспечивали Сэдди наркотиками. Одна из новых подруг Сэдди (некто Буги) спасла ее от смерти после передозировки и со второй попытки переправила в Англию, в Лондон. Там Сэдди пыталась сделать одновременно две вещи: излечиться от наркотиков и возродить Six Pistols. До двадцать пяти лет Сэдди искренне пыталась избавиться от своей порочной зависимости, попеременно то бросая героин, то снова подсаживаясь на иглу. Она плотно занялась музыкой и стала играть на басу гораздо лучше, чем раньше. Когда Сэдди было двадцать шесть, она вдруг получила звонок от Джины, которая снова вернулась в Лондон. Джина предложила Сэдди сперва просто встретиться и вспомнить старые добрые времена, а позже, когда они вдоволь понастальгировали о прошлом, спросила, не хочет ли Сэдди снова собрать группу. Конечно же, Сэдди, соскучившаяся по своим диким выходкам на сцене и крику фанаток, согласилась. В течение года Джина и Сэдди разыскивали Стиви и Паулу. Стиви оказалась в Рио, а Паула в Шотландии, где пыталась начать жизнь фермерши (безуспешно). Женщины вновь начали писать песни и играть, фанатки еще не до конца забыли Six Pistols, поэтому интерес к группе начал возрастать. Омрачало все лишь то, что Сэдди так и не избавилась от зависимости. Она пыталась контролировать себя ради музыки и своих подруг, но белая смерть была сильнее, желание испытать короткие миг блаженства все время пересиливало желание выступать на сцене. Спустя полтора года Джина заметила, что Сэдди стала хуже играть и на сцену выходит никакая (Конни особенно сочувствовала ей на этом моменте, как никто другая понимая подругу по несчастью), поэтому Six Pistols поставили Сэдди ультиматум: либо они снова распадаются, либо Сэдди ложится в клинику. Сэдди, слишком напуганная тем, чтобы снова потерять группу, согласилась на второе. И на на секунду не пожалела, хотя призналась, что поначалу ей было очень сложно. Сейчас группа временно приостановила свою деятельность, но женщины планируют вновь взяться за работу как только Сэдди выйдет из больницы здоровая и очищенная. -Когда я закончу тут, в больнице, мы немного поиграем в Лондоне, а потом снова поедем в турне, - мечтательно сказала Сэдди, - запишем еще альбом. Нет, несколько альбомов! -Ваш альбом Never Mind the Bollocks, Here’s the Six Pistols просто чума! - заметила Стелла, - Я ведь, прежде чем полюбить рок, любила панк. И вообще сперва хотела играть панк-музыку. Но что-то потянуло меня немного в другую сторону. Конни задумалась о том, не возродить ли и ей свою группу, когда она выйдет из больницы и оклемается, наладит жизнь, но пока в ее мыслях частично был туман. Она не до конца поняла, стоит ли ей заниматься музыкой до конца своей жизни или это было лишь временным (пусть и долгим) увлечением, которое рано или поздно должно закончиться. Любит ли Конни музыку? Да. Но не так сильно и ревностно, как раньше. Готова ли Конни часами репетировать, писать песни, по полночи выступать на сцене? Вот тут она уже не была уверена. Конни думала, что ей стоит оставить музыку как хобби, но не как основную работу. Но чем тогда она будет заниматься? Она ведь ничего, кроме музыки, и не умеет! Стелла и Сэдди начали напевать какую-то песню Six Pistols, Пэм достала десерт - эклеры, наполненные мягким сладким кремом, которые ели все, кроме Лизы (она съела столько пирогов с рыбой, что эклеры уже не вмещались). Женщины сидели почти до вечера, до тех пор, пока в палату не постучалась деликатно вечерняя сестра, Кэт, которая сказала, что часы посещения заканчиваются и импровизированную вечеринку пора сворачивать. Стелла кое-как распрощалась со своей кумиршей, Фрэнни и Пэм были в приподнятом настроении, Лиза тоже веселилась, что было непривычно для такой сдержанной и строгой женщины. Какое-то время после их ухода Конни и Сэдди сидели вместе, почти не разговаривая, но просто наслаждаясь узами зарождающейся женской дружбы, которые давали утешение и вдохновляли по особому. Перед самым сном они вышли покурить в коридор. Конни отмечала, что ей и правда становится лучше. Она, с разрешения врачинь, перестала посещать групповую терапию, которая ей так претила, зато четыре дня в неделю ходила на приватные сеансы, на которых могла расслабиться и спокойно, без страха и стыда, рассказать обо всех своих мыслях. Она сказала Сюзанне, что одновременно и хочет снова играть в группе, и желает жить более спокойной жизнью. -Думаю, вы так отчаянно думаете о воссоединении группы не сколько потому, что искренне хотите снова выступать на сцене, сколько потому, что не знаете, чем жить без этого. Вы ведь занимались музыкой почти всю свою жизнь, не так ли? -Да, - призналась Конни, - я больше не умею ничего. -Не говорите так, - покачала Сюзанна головой, - вы просто не пробовали. Когда вас переведут на дневной стационар, у вас появится больше свободного времени. Попробуйте разные хобби, разные дела, найдите работу на неполный день, скажем, часа на четыре и посмотрите, понравится ли вам или нет. Перепробуйте несколько работ. Рано или поздно, Конни, вы найдете то, что у вас будет получаться и что будет приносить вам удовлетворение. А музыку оставьте, как хобби. Скажите, музыка приносила вам удовольствие, когда вы только начинали играть? -Конечно! Я ведь потому и захотела создать группу, - ответила Конни, на миг вспоминая свои юные годы, когда она была полна энергии и энтузиазма. -А в последние годы, когда вы играли на сцене, это удовольствие сохранялось? -Ну... - Конни хотела быстро ответить, что да, конечно, но потом поняла, что, вообще-то, в последние несколько лет музыка приносила ей, скорее, утомление и даже раздражение (когда у Конни что-то не получалось), чем радость, - нет. -Не стесняйтесь этого. Бывает такое, что наши прежние увлечения перестают радовать нас с годами. Это нормально. Возможно, вы устали от музыки потому, что сделали ее своей работой, в то время, как она должна была оставаться хобби. Что думаете? -То есть, хотите сказать, что, если бы музыка была моим хобби, а не профессией, то это приносило бы мне больше радости? -Да, я об этом и говорю. Когда вас выпишут, Конни, когда появится желание и вы почувствуете, что хотите заняться музыкой - смелее. Но занимайтесь этим лишь тогда, когда захотите и когда будут силы, играйте и пойте лишь то, что вам нравится, даже если кажется, что у вас получается плохо. Не сравнивайте себя ни с кем, даже с прошлой версией себя. Делайте то, что делаете, в свое удовольствие. В этом и заключается смысл хобби. Конни задумалась над словами Сюзанны и решила, что в них есть здравый смысл. Вряд ли Конни могла бы бросить музыку совсем, но вот перенести ее из категории «работа» а категорию «увлечения» вполне могла бы... Однажды к Конни пришли Фрэнни с Афиной. Афина была сдержанно-жизнерадостной, спрашивала, как Конни себя чувствует и как проходит лечение и отметила с удовольствием, что Конни выглядит гораздо лучше, чем раньше: Конни набирала вес и крепла, ее кожа избавилась от болячек и болезненного желтого цвета, а волосы вновь начинали блестеть здоровым блеском. Фрэнни с возбуждением цеплялась за руку Афины с счастливой улыбкой на лице. Она явно жаждала рассказать о чем-то, но решила сперва дать поговорить Афине. Когда Конни и Афина закончили обсуждать лечение в клинике и восстановление Конни, Фрэнни сказала: -Мам, у меня теперь работа! -Правда? - Конни похлопала дочь по плечу с улыбкой, - В газете? -Да! В The Sun! Это один из отделов издательства Диамантис, на прошлой неделе Денислава устроила мне там собеседование, но я не хотела тебе рассказывать, не зная точно, возьмут меня или нет, - призналась Фрэнни. -The Sun? Они же пишут о знаменитостях? - уточнила Конни. -Да, - подтвердила Афина, - истории о звездах и индустрии развлечений в целом. Знаете, многие считают ошибочно, что это всего лишь желтая пресса, но на самом деле там много полезной информации. Просто иногда просачиваются скандальные истории о мужчинах, которые вообразили себя женщинами и решили, что могут достичь чего-то на сцене или в шоу-бизнесе. Истории их грандиозных провалов читают с удовольствием. -Погодите-ка, - вспомнила Конни, - это же The Sun всегда печатает на определенной странице фотографию юноши-модели в возрасте от шестнадцати до двадцати лет... Как это называется? Топлес? -Топлес! - хихикнула Афина, - Если можно так сказать. Скорее «почти голыми», только причинное место прикрывают чем-нибудь. Читательницы любят собирать такие фото, чтобы потом смотреть на юных прелестников, когда их мужья потеряют товарный вид. -Мам, а ведь The Sun еще много пишет о спорте, о футболе, в основном, - добавила Фрэнни, - может потом, со временем, меня будут посылать на спортивные соревнования, делать снимки и там. Да и о политике там небольшая колонка есть. Меня могут направить куда угодно! -Я рада, милая, - искренне сказала Конни, - они не пожалеют, что взяли такую фотографку, как ты. Твои снимки отличные. -Только, возможно, мне придется делать цветные снимки, а не черно-белые, - заметила Фрэнни немного тоскливо. Она не любила цветные фото. -Ну, это сначала. А потом, кто знает, - Афина ободряюще приобняла свою возлюбленную за плечи, Фрэнни склонила голову ей на плечо. Всякий раз, когда Фрэнни приходила навещать Конни потом, она непременно рассказывала о своей работе в газете. Это была непростая работа, сперва Фрэнни приходилось делать снимки своей собственной камерой, уже довольно старой, и фотографии иногда получались не слишком качественными, поэтому Фрэнни переснимала один кадр по несколько раз. Потом, когда она прошла что-то вроде испытательного срока, ей начали выдавать более профессиональную камеру, одну из тех, что принадлежат газете. Фрэнни отправили в отдел спорта, где ей нужно было делать фото матчей (издалека, так, чтобы было видно трибуны и зрительниц, потому что фото первого плана доверяли лишь тем, кто работала в газете давно и хорошо себя зарекомендовала), несколько раз ей поручили сфотографировать футбольную команду (правда, проигравшую, а победительниц снимало несколько фотографок на другом конце поля). -Не очень-то это просто, - призналась Фрэнни, - но мне нравится. Даже трудности мне нравятся, даже в трудностях что-то такое есть, мам. Ну, как вызов, понимаешь? Мне говорят «сними стадион вон с того угла», а до «того угла» почти не добраться или начинается дождь, объектив камеры мокнет, приходится быстро импровизировать. Это как какая-то головоломка. -Я понимаю, милая. Ну как, хорошо у тебя получается? Фрэнни вручила Конни выпуск The Sun, где было две ее фотографии - вымотанные, но довольные футболистки проигравшей команды, которые сгрудились вокруг капитанши и обнимали друг друга за плечи. Конни отметила, что снимки удачные и какое-то время разглядывала женщин на фото. -Ну а матч-то ты посмотрела? - поинтересовалась Конни у дочери. -Неа. Но я ведь и не слишком люблю футбол. Теперь, когда Фрэнни начала работать, она приезжала не каждый день, а только несколько раз в неделю, часто вместе с Афиной. Конни догадывалась, что женщины после визита в клинику идут на прогулку или на ужин, проводя время вместе. На работе они почти не пересекались, потому что работали в разных газетах, но иногда сталкивались в коридорах огромного издательства и обменивались быстрыми поцелуями. Помимо снимков для The Sun Фрэнни делала фото и для себя, своей старой камерой, наслаждаясь простыми черно-белыми снимками. Она продолжала фотографировать их с Афиной вылазки, в альбом Фрэнни добавились и фото семьи Афины (Антуан обожал позировать, но получалось у него очень неестественно и наиграно). -Тебе надо сниматься в The Sun, - подтрунивала над братом Афина, имея в виду разворот с юными потаскунами. Антуан шутку не понял и был очень горд, услышав слова сестры. -Такому красивому юноше нельзя быть маскулистом, - добавляла Фрэнни, когда женщины подшучивали над строптивым мальчиком, - это просто кощунство. -Ну, я могу быть и красивым, и борцом за мужские права! - гордо отвечал тот, - Мы, маскулисты, вообще считаем, что мы должны сохранять свою мужскую привлекательность и, вместе с этим, бороться за свои права. Так больше шансов, что женщины к нам прислушаются. Ведь красивых мужчин чаще слушают. -Лично я отключаю слух в тот момент, когда мужчина открывает рот, - Афина быстро подмигнула Фрэнни и они тихо засмеялись. Антуан оскорбился до глубины души, но слишком хотел сделать свои фото, так что проглотил обиду и продолжил позировать. -Жаль, что ты почти просрочен с точки зрения мужской красоты, - продолжала Афина, - а то ведь и правда мог бы стать моделью. -Все эти журналы с мальчиками-моделями создают нереалистичные стандарты красоты для мужчин, - ответил Антуан заученной фразой. Ну а что с них взять, с мужчин? Они только и могут, что повторять, как папугаихи, за другими. -Если ты не можешь достичь какого-то стандарта, то не вини в этом журналы, братец. Фрэнни и Афина иногда подшучивали над нерадивым маскулистом вот так, но Афина жаловалась своей девушке и на то, что Денислава не знает, что делать с этим кобельком. Антуан наотрез отказывался идти зажену за тех женщин, которых ему выбирала мать, когда он был помоложе, а сейчас уже почти ни одна женщина не смотрела на него так, как раньше. К тому же, стоило Антуану открыть рот, из него начинали вытекать маскулинные помои и потенциальные жены тут же уходили, не желая выслушивать мужские бредни. -Мама всерьез думает просто выгнать его из дома, - сказала Афина, - для сдачи в приют уже поздновато. Я говорю, что это правильно, пусть он идет бороться за свои права на улицу. -Ага, на трассу, - заметила Фрэнни, Афина фыркнула со смешком. -Даже Итан ничего не может с ним сделать, Антуана уже и наказывали, и пороли, и запирали в доме, но тщетно. -Он не понимает, что своим поведением позорит не только себя, но и все свое мужское племя? - вздохнула Фрэнни, - Какое счастье, что я никогда не влюблялась в мальчиков. Они такие скучные и примитивные. Потом Фрэнни помолчала какое-то время, повернулась к Афине и посмотрела на нее внимательно. Женщины сидели на лавочке в парке, в тени дерева, наблюдая за прохожими. -А ты влюблялась до меня? - спросила Фрэнни скорее из любопытства, чем из ревности. -Да, бывало. В молодости. -Но ты и так молода! - рассмеялась Фрэнни. -Ну, когда мне было лет тринадцать, а потом - когда мне было лет семнадцать. Я влюблялась в молоденьких юношей, таких красивых озорников, которые строят из себя недотрог, но готовы прыгнуть в кровать на первом свидании. Ну, ты поняла. Мерзость перед лицом природы. -Ты правда в них влюблялась? -Так, как можно влюбиться в мужчину, - ответила Афина спокойно, - я их любила, как симпатичных зверушек, но, конечно, не думала о том, чтобы встречаться с ними долго. Как можно? Лучше уж сразу проститута в мужья взять, там хотя бы можно выбрать из нескольких. Фрэнни любила этот своеобразный, но очаровательный юмор Афины, у этих двоих уже появились свои шуточки и фразы, которые понимали лишь они. Страсть, которая была в их отношениях, когда они только зарождались, уступила место нежной романтической привязанности. Теперь женщины наслаждались друг другом больше платонически, чем физически. Им всегда было о чем поговорить (да и помолчать), что обсудить, чем заняться. Они ходили вдвоем не иначе, как держась за руки или под руки, садились всегда так близко, что касались подруга подругу бедрами и плечами, иногда Фрэнни склоняла голову на плечо Афины, а афина любила легонько дуть ей на волосы, ероша их. Когда они приходили в клинику вдвоем, Конни не могла не замечать, что их привязанность подруга к подруге растет, их нежности нет предела, а любовь Фрэнни и Афины уже точно никуда не денется. Пэм тоже это замечала и, когда она навещала Конни, то тоже делилась свои мнением по поводу отношений Афины и Фрэнни. -Надо же, какие они счастливые, когда вдвоем, - заметила Пэм однажды, когда Конни показывала ей фотографии, сделанные Фрэнни, в газете. -Да, - согласилась Конни, - знаешь, я ведь раньше ревновала, а сейчас уже успокоилась. -Ревновала? - удивилась Пэм, - К Афине? -Да. Думала, что Фрэнни забудет обо мне, когда погрузится в любовь. Все-таки, любовь это такое чувство, которое поглощает целиком, - Конни вздохнула печально и посмотрела на Пэм в упор. Пэм поняла намек. Конни все еще любила ее. Не как подругу, а как возлюбленную. От мысли об этом у Пэм сжималось сердце. Она обожала Конни, но не могла дать ей то, чего она хотела больше всего. Пэм вздохнула тоже, подсела ближе и обняла Конни, ощущая под своей рукой не тонкие кости, а окрепшее тело взрослой женщины. -Конни, Фрэнни никогда тебя не бросит. А я уж тем более. Когда мы не общались, я каждый день о тебе думала, думала и переживала, - сказала Пэм. Конни молчала долгое время, потом, не удержавшись, поцеловала Пэм в висок, обняла покрепче. -Я знаю, Пэм, - шепнула она, - знаю, но ничего не могу с собой поделать. Я рада, что ты теперь рядом. -Я всегда буду рядом, Конни. В конце весны Конни перевели на дневной стационар. Ей больше не надо было лежать в клинике, достаточно было лишь приходить сюда дважды в день, чтобы пить метадон. Сэдди, услышав о выписке, удивилась. -Ого, ты приехала позже меня, а уезжаешь раньше! - воскликнула она, когда женщины сидели на завтраке и намазывали абрикосовый джем на хрустящие тосты. -Ты все еще худовата, наверное, докторши беспокоятся о твоем здоровье, - заметила Конни, - уверена, что тебя тоже скоро переведут на дневной стационар. Позже Конни спросила у одной из врачинь, с которой сдружилась за время лечения, почему Сэдди так долго не выписывают. -Мы боимся, что она не будет приходить к нам самостоятельно, чтобы принимать метадон, - ответила честно женщина, раскладывая лекарства по полочкам в алфавитном порядке, - поэтому Сэдди будет тут до самого конца, пока полностью не очистится. Мы ей об этом уже говорили несколько раз, но она то ли забывает, то ли намеренно спрашивает снова и снова. Забирать Конни приехали Стелла и Пэм, Фрэнни была на работе, Лиза репетировала с новой группой. Стелла еще какое-то время говорила с Сэдди и даже вышла с ней на территорию, прилегающую к клинике, чтобы сделать пару кругов вокруг беседки и покурить. Они обсуждали музыку и лечение Сэдди. -Так что за группа, в которой ты играла? - спросила Сэдди, когда они уже прощались. -The Gorgons. -Надо будет послушать вас, - сказала Сэдди с улыбкой, пожимая руку Стелле, - честно, послушаю. Вернувшись в свою квартиру, Конни заметила, что тут ничего не изменилось. -А что ты ожидала? - усмехнулась Пэм, внося сумку с вещами Конни и ставя ее на диван в гостиной, - Что Фрэнни полностью поменяет мебель? Перекрасит стены? Устроит погром? -Честно, не знаю, - ответила Конни, - просто когда меня долго где-то нет, мне всегда кажется, что это место должно измениться. Как будто только я каким-то волшебным образом заставляю это место оставаться самим собой. Глупо, да? -Не знаю, - с улыбкой сказала Пэм. Конни начала понемногу вливаться в жизнь. Она ощутила непривычный прилив сил и желание делать что-то, чем-то заниматься, не важно, чем, лишь бы не сидеть без дела. Конни много спала, но начала вставать по будильнику, чтобы не сбивать режим сна. Она исправно ходила в клинику и всегда находила хотя бы несколько минут, чтобы поговорить с Сэдди. Она начала много гулять, просто бродя по Лондону, но стараясь держаться людных мест и избегая бедных улочек, где она могла бы встретить знакомую сквоттершу или Пустельгу. Конни иногда думала о Пустельге, в конце концов, она привязалась к этой женщине в каком-то роде. Но Конни понимала, что ей будет легко сорваться в присутствии этой наркоманки, а Конни была решительно настроена исцелиться полностью. К Конни вернулся ее прежний аппетит, одежда перестала висеть на ней, в ноги и руки вернулась сила, а в голову - ясный разум. Иногда Конни брала в руки гитару и играла несколько песен, своих или чужих, просто, чтобы вспомнить, какого это - струны под пальцами. Пэм часто бывала с ней, вернее, почти все время. Она все еще боялась оставлять Конни одну, хотя ей хотелось верить, что ее подруга достаточно сильна, чтобы противостоять соблазну вернуться к пагубной привычке. Женщины наслаждались непривычно теплой погодой и иногда просто сидели где-нибудь, не говоря ни слова подруга подруге, но наслаждаясь тем, что они вместе. Несколько раз приходили Лиза и Стелла. Лиза робко и уклончиво рассказывала о новой группе, не желая, видимо, расстраивать Конни историями о перспективном трио рок-музыканток. Стелла выражала желание собрать свою группу. Стелла вообще казалась единственной, кто действительно, искренне, по-настоящему хотела всю свою жизнь посвятить музыке и была готова ради этого на все. -Дам объявление куда-нибудь, наберу себе команду, - мечтательно говорила она, - мне нужны-то только барабанщица и бас-гитаристка. Петь я могу сама. Конни неохотно призналась, что у Стеллы есть все шансы действительно собрать свою группу. Конни больше не испытывала раздражения или злость, когда Стелла начинала бахвалиться или дразниться, но мысль о том, что старую мечту Конни исполнит кто-то другая, все равно заставляло сердце женщины болезненно сжиматься. Конни понимала, что в глубине души она не хочет снова возвращаться на сцену, но в то же время, ей было больно слышать о музыкальных мечтах других, о тех мечтах, которые имела она сама, но которые не смогла осуществить. -А ты не хочешь больше играть? - спросила Стелла. -Я играю иногда, но так, для себя, - ответила Конни, Стелла понимающе кивнула. Конни также пробовала найти себе какое-нибудь увлечение помимо музыки. Она продолжала немного читать, обычно по вечерам, когда Фрэнни приходила домой после работы и прогулок с Афиной и мать с дочерью сидели в гостиной, каждая занималась своим делом, но они были вместе. Конни читала, нацепив очки на нос, неторопливо вдумываясь в текст, стараясь в голове четко представлять все, что описано в книге, вырисовывать персонажек и локации в своем воображении. Фрэнни либо тихо смотрела телевизор, либо перебирала какие-то снимки, либо возилась со своей камерой, а иногда, если она очень уставала после работы, просто сидела, откинувшись на спинку дивана, и дремала. Несколько раз Конни пыталась рисовать, но быстро забросила это дело, поняв, что кисточки и краски не приносят ей особого удовольствия. Она старалась заниматься сейчас лишь тем, что ее радовало, но, в то же время, не приносило вреда ее физическому и психическому здоровью, прямо как и советовала Сюзанна перед тем, как Конни выписали. Однажды Пэм сводила Конни на матч по большому тенису и Конни это показалось заманчивым. На следующий день Пэм и Конни сами попробовали играть. Конни держала ракетку в руках впервые и постоянно пропускала мячи, но ей пришлась по душе эта физическая активность, к тому же, Конни видела, что Пэм нравится играть с ней, и продолжала. Конни слушала радио, смотрела телевизор, купила несколько новых пластинок, в том числе и Six Pistols, держала себя подальше от пива и начала меньше курить (но не бросила, потому что бросать не хотела). Она начала думать о том, чтобы найти себе работу на неполный день, например, в магазине музыки, как тогда, в юности. Она даже спрашивала в нескольких местах, не нужны ли им продавщицы, но ближе к лету все места на неполный день заняли молодые девушки, которые хотели подзаработать на каникулах. -Ты можешь пока пойти на какие-нибудь курсы, - заметила Фрэнни, - это недорого, а некоторые курсы вообще бесплатные, правда, после таких не дают сертификат, но зато ты набьешь руку на чем-нибудь. -Я еще даже не знаю, чем хочу заниматься, - призналась Конни. -Если курсы бесплатные, тебе необязательно проходить их до конца, поробуй несколько вещей и выбери. Конни начала ходить на несколько курсов, но в итоге решила остаться лишь на одном - сельскохозяйственном. Когда Стелла узнала об этом, она хохотала до упаду. -Конни, почему именно это? - спрашивала она, держась за живот. -Потому что это показалось мне интересным. -Где ты тут собралась выращивать овощи? -А мне необязательно выращивать. Я потом могу работать в каком-нибудь фермерском магазине или продавать удобрения, - заявила Конни с улыбкой, - Но вообще-то, в первую очередь я туда хожу, потому что мне нравится. И группа там приятная, такие милые дамы. И слушать интересно. Ты бы сама попробовала. -Ну уж нет! - испуганно ответила Стелла, - Да и потом, у меня новая гитара, синяя с белыми звездами. Думаю назвать ее Винус, возможно, именно с ней я и начну сбор своей группы. Может, буду играть панк, как Сэдди, а не рок. -А что, рок тебе надоел? - поинтересовалась Конни. -Нет, что ты. Просто хочу попробовать что-то новенькое. К лету Конни нужно было посещать клинику всего раз в день. Докторши отмечали ее здоровый цветущий вид и жизнерадостность, всегда спрашивали, как ее дела и чем Конни занимается дома. В июне выписали Сэдди. Конни не застала ее выписку, это немного ее расстроило, зато Сэдди оставила ей записку со своим номером телефона. Она сняла квартиру на окраине Лондона и собиралась потихоньку возвращаться в русло музыки. Конни позвонила Сэдди тем же вечером, но никто не взяла трубку. Должно быть, Сэдди ушла репетировать, решила Конни. Зато через день женщина ответила и радостно рассказала о том, что теперь чиста и свободна и уже начала играть, правда, на сцену пока не выходит. -Вся эта суматоха с больницей вдохновила меня на новую песню! - сказала Сэдди. -Правда? Сыграешь мне ее? - попросила Конни вежливо. -Пока нет. Она не совсем готова. Но мы через пару недель будем снова выступать по клубам, ты приходи, Конни, и подруг своих бери, и дочь! Только скажи, я придержу для вас места. Конни и правда была на двух шоу, правда, ей приходилось держать себя в руках, чтобы не соблазниться и не выпить пиво. Стелла ходила с ней, радостная и возбужденная, а после концертов они оставались поговорить с Six Pistols. Согруппницы Сэдди показались Конни диковатыми, но интересными, а Стелла была от них в восторге. Она долго рассказывала им о своих планах собрать собственную группу. Конни, Пэм и Стелла также ходили несколько раз послушать Hair Of The Dog, группу, в которой теперь играла Лиза. Это была готик-рок группа, куда Лиза прекрасно вписывалась. Басистка и гитаристка, выглядящие абсолютно идентично женщины, были одеты одинаково, во что-то вроде пышных многослойных черно-красных юбок поверх облегающих кожаных штанов, их короткие волосы украшали черные перья. Лиза играла, находясь на высокой платформе, а вокруг нее клубился пар, и все это выглядело эффектно. Было видно, что Hair Of The Dog тщательно продумывали свои шоу, чтобы привлекать слушательниц не только музыкой, но и картинкой. -Как тебе тут, нравится? - спросила Пэм, когда они после концерта подошли к группе поговорить. -В целом да, - кивнула Лиза, - хотя я и не привыкла ко всему этому дыму на сцене. Ощущаю себя вампиршей какой-то или так, словно снимаюсь в любительском фильме ужасов. Конни редко ходила на концерты, хотя Стелла и Пэм звали ее. Воспоминания о музыкальном прошлом все еще были сильны и Конни не хотела поминать старое. Глядя на женщин на сцене, Конни невольно вспоминала то, как она сама выступала, и легкая ностальгия появлялась в ее душе. Она понимала, что не вернется больше к музыкальной карьере, исключительно по своей воле, но иногда в ней поднималось желание схватить гитару и выскочить на сцену, чтобы снова услышать крик толпы фанаток, подбадривающий свист и аплодисменты. -Я думаю, не стоит больше звать Конни на концерты, - заметила Стелла однажды, когда они с Пэм услышали очередной отказ и какую-то отговорку. -Она все еще скучает по прошлому, но не может к нему вернуться, - согласилась Пэм, - Но со временем Конни поймет, что некоторые вещи нужно просто отпускать. Есть такие моменты, когда тебе надо хвататься за то, что имеешь, и не отпускать это. Но иногда бывают и такие моменты, когда нужно оставить что-то позади и двигаться дальше. Порой то, что мы считаем ценным, просто груз, который тянет нас вниз. Не всегда легко различить, что важно по настоящему, а что просто кажется нам важным, но нужно научиться этому. Несколько раз Конни, по приглашению Афины, посещала дом семьи Диамантис. Денислава отметила, что Конни выглядит гораздо более здоровой и от души угощала гостью греческими блюдами, которые Конни с аппетитом ела. Конни и Денислава, хоть и не стали настоящими подругами, все же наладили хорошие отношения и иногда звонили подруга подруге, чтобы о чем-нибудь быстро переговорить. -Просто хочу сказать, - заметила однажды Денислава, - я искренне пытаюсь поддерживать с тобой хорошие отношения, Конни. Не потому, что наши дочери встречаются, а потому, что ты симпатична мне, как личность. -Я могу сказать то же самое, - ответила Конни. Ей было приятно это слышать, она начала понемногу ощущать себя не покинутой, как раньше, а окруженной заботой и теплом. Причем не потому, что она, словно больное дитя, нуждалась во внимании, а потому, что люди сами проявляли к ней интерес. Однажды Афина решила устроить большой семейный вечер и Мельбурны и Диамантисы вышли на ужин в ресторан (разумеется, без надоедливых мужчин), где провели время, как настоящая семья, словно они уже породнились официально. -Мам, - сказала Фрэнни, когда ужин подходил к концу, - мы с Афиной подумали, что нам нужно снять отдельное жилье. -Мы хотим съехать из матчих домов, чтобы начать свой маленький быт, - кивнула Афина. -Отличная идея! - поддержала женщин Денислава, которая, хотя и была рада видеть дочь у себя дома, считала, что женщина должна рано или поздно найти свое жилье и начать обустраивать свою жизнь самостоятельно. -Я думаю, вы, девочки, справитесь вдвоем, - согласилась Конни. -Мы уже подыскали квартиру, - продолжила Афина, - она недалеко от издательства и аренда не слишком большая. Мы с Фрэнни за пару месяцев скопили денег и вполне можем начать снимать жилье. Хотим попробовать... Жить вместе. Денислава и Конни быстро обменялись красноречивыми взглядами и улыбнулись. -Если вам понадобится материальная помощь, - сказала Денислава, чтобы перевести тему, - то можете рассчитывать на меня. -И на меня, - тут же добавила Конни, - мне все еще капает кое-что с продажи пластинок. Женщины выпили за это, вечер казался Конни таким идеальным, что на мгновение она задумалась, не спит ли она, не привиделось ли ей это в очередном героиновом путешествии по бессознательному... Через неделю Фрэнни и Афина покинули материнские гнездышки и въехали в небольшую квартиру на втором этаже высокого здания из рыжего кирпича. Издательство было видно из окна их спальни. Квартира была маленькой, но уютной и просторной, потому что мебели в ней было немного - только самое нужное. Гостиная тут была совмещена со столовой, кухня была светлой и, как сказала Фрэнни, удобной для использования, ванная сияла чистотой, а в спальне стояла большая кровать с мягким матрасом. Их быт был прост, женщины уходили на работу почти в одно время, завтракая вместе, Фрэнни всегда заботливо собирала им обеим обеды из сендвичей и кофе в термосах, если кто-то из них заканчивала работать позже другой, первая ждала ее дома, готовя ужин. В гостиной у них стояла большая стеклянная банка, в которую Фрэнни и Афина складывали мелочь, скопившуюся в карманах. Они сами не знали, на что потом потратят эти монетки, но идея копить хотя бы на какой-то милый пустяк казалась им забавной. Если женщины слишком уставали на работе, они проводили вечера дома, часто - в постели, если у них было желание прогуляться, они выходили до ближайшего парка или моста, неспеша шагая по улицам Лондона, держась под руки и что-нибудь обсуждая. Когда обеим было лень готовить, они ужинали в кафе. У них не было достаточно денег на что-то особенно роскошное, но женщины не бедствовали, обе умели копить и экономить на чем-то, не ограничивая себя в самом необходимом при этом. Они ни разу не просили денег у матерей, считая, что должны уметь справляться с трудностями самостоятельно, вдвоем у них это всегда получалось. Они уравновешивали подруга подругу и почти никогда не спорили, разве что когда обе сильно уставали и были в отвратительном настроении, но быстро мирились, почти одновременно произнося что-то вроде «прости, любимая» или «мне жаль, что я себя так вела». Афина была спокойной и жизнерадостной, бойкой и напористой, Фрэнни была нежной и ласковой, сострадательной и заботливой, они держались подруга за подругу и ни секунды не сомневались, что сделали что-то не так. -Подумать только, ведь нас свел твой братец, - заметила как-то Фрэнни. -Хоть какая-то польза от него, - согласилась Афина. Они иногда навещали своих матерей, иногда их матери приходили в гостьи, Пэм тоже заглядывала один раз, чтобы посмотреть, как женщины устроились на новом месте. Она даже принесла им в качестве подарка коврик для входной двери. -Это вам на новоселье, - сказала она весело. -Тетя Пэм, так ведь мы снимаем эту квартиру, - хихикнула Фрэнни, - тебе придется купить нам еще один коврик, когда мы накопим на свое жилье. А они действительно понемногу копили на собственную квартиру или дом. Афина и Фрэнни решили, что им необязательно будет брать большое жилище, роскошное и дорогое, потому что обе были довольно неприхотливы. Им хватило бы и нескольких комнат на двоих. На двоих - потому что обе не хотели детей, хотя пару раз задумывались о том, чтобы позже взять девочку из приюта, но быстро поняли, что не хотят ребенка искренне. А, если женщина искренне не хочет детей, то не стоит пытаться их завести. К середине лета Фрэнни и Афина так хорошо устроились вдвоем в своей схемной квартире, что им казалось, будто они живут так уже несколько лет, а не месяц. Они много работали, но были довольны тем, что могут проводить время вместе. Однажды после игры в тенис Конни призналась Пэм: -Мне в последнее время немного одиноко без Фрэнни. Даже если она редко бывала дома, только ночевала, все равно что-то не то. Словно чего-то не хватает. -Если хочешь, я перееду к тебе, - ответила вдруг Пэм, - ну, знаешь, буду жить в комнате Фрэнни, если она не будет против и если, конечно, ты захочешь. Конни, конечно, хотела. Она мечтала жить вместе с Пэм, мечтала еще с юности, а теперь Пэм сама предлагала. Конечно, Конни прекрасно понимала, что Пэм предлагает съехаться, как подруги, а не как влюбленные, но ей все равно было приятно. Пэм хотела, чтобы Конни чувствовала себя хорошо, а Конни это очень ценила. Их отношения за весну и часть лета наладилась и вернулись к той точке, когда они были добрыми подругами, искренне любящими и ценящими подруга подругу. Почти сразу после этого предложения, всего через несколько дней, Пэм перевезла самые необходимые свои вещи в квартиру Конни. Фрэнни с радостью поддержала идею своей крестной. -Маме будет не так скучно с тобой, тетя Пэм, - сказала она, а потом, чуть понизив голос, добавила, - да и потом, ты сможешь приглядывать за ней. Не подумай, что я не доверяю маме в этом деле, но... -Осторожность не помешает. Я знаю, милая. Пэм почти ничего не трогала в комнате Фрэнни, а стены, завешанные фотографиями, ей даже очень понравились. Она привезла свою одежду и ванные принадлежности, а позже и свою бас-гитару. Иногда они с Конни играли вдвоем по вечерам, пытаясь вспомнить свои самые юные годы, когда The Gorgons только начинали зарождаться. Иногда Конни просила Пэм сыграть на басу что-нибудь простенькое, просто чтобы расслабиться. На деле же Конни просто нравилось наблюдать за сосредоточенным и внимательным лицом Пэм, когда та играла. Сейчас Конни жила так, как мечтала жить, за исключением того, что не достигла мировой славы в качестве рок-певицы и авторши песен. Она имела свое жилище, которе делила с любимой во всех смыслах этого слова подругой, она проводила время в приятных заботах, прогулках, спорте и музыке, она ощущала себя любимой и ценной. Фрэнни часто звонила, чтобы поговорить хотя бы несколько минут, иногда они с Афиной заскакивали в гостьи, когда прогуливались недалеко от квартиры Конни. Конни казалось, что жизнь наладилась. -Теперь, после того, как я очистилась и держу себя в руках, мне кажется, что я всесильна, - пошутила Конни однажды, когда они с Пэм курили, стоя на мосту. -Мне и самой кажется, что ты всесильна, Конни. Спокойная, размеренная жизнь продолжалась до конца августа. Конни тогда пыталась снова найти работу, предполагая, что в конце лета все работницы на подработке уволятся и освободятся места. Она бродила от магазина к магазину, заглядывая не только в музыкальные, но и в другие места, где могла потребоваться помощь. Конни как раз стояла в кондитерской и ждала, когда освободится женщина за кассой, чтобы спросить, не нужна ли им сотрудница на неполный рабочий день, когда ее робко похлопали по плечу. Конни обернулась и сперва не поверила своим глазам. -Святой Грааль? - почти шепнула она, уставившись на юношу. Она выглядел ужасно, но узнаваемо. От него остались кожа да кости, волосы его были довольно коротко острижены, а на висках появились небольшие залысины, под глазами залегли темные круги, на лбу появилась длинная морщинка. -Привет, Конни, - улыбнулся он, не показывая зубов. Наверное, с зубами было совсем худо, решила Конни. Конни заметила, что продавщица и две женщины в очереди внимательно и немного подозрительно посмотрели на них двоих. Ей показалось, что она снова наркоманка, тощая и ободранная, и никто не хочет даже находиться рядом с ней, но Конни быстро поняла, что смотрят женщины на Святой Грааль. -Мэм, он вам мешает? - строго спросила продавщица, крупная женщина с пышной белой челкой, - Выгнать этого бездомного? -Все в порядке, спасибо, - ответила быстро Конни, заметив, как испугался Святой Грааль. Он едва не прижался к Конни, словно ища защиту, - Мы выйдем. -Но... - начал было юноша, но Конни схватила его за тонкую руку и выволокла наружу. -Что ты тут делаешь? - спросила она, разглядывая юношу в лучах заходящего солнца. Она поняла, каким странным был ее вопрос. В конце концов, Святой Грааль мог ходить, где угодно (к сожалению, мужчин не ограничивали в перемещении на законодательном уровне). -Я голоден, - захныкал тот, - хотел что-нибудь сладкое. Потом он словно спохватился, вспомнив, что, во-первых, давно не видел Конни, а, во-вторых, она стала выглядеть совершенно иначе. Гораздо лучше, чем раньше. -Ты где пропадала? - спросил он, потом, попытавшись сделать просящую соблазнительную гримаску на лице, добавил, - Купи мне поесть, а? У тебя есть деньги? У меня почти ничего. -Я лечилась, - ответила Конни и повела юношу вниз по улице, к лотку торговке хот-догами и теплой колой. -Лечилась? А чем ты болела? -От зависимости, дубина, - ответила Конни беззлобно, но раздраженно. -А. -А как там Пустельга? -Неплохо, - немного нерешительно ответил Святой Грааль, потирая свои тонкие бледные руки. Казалось, он замерз в такой теплый вечер. Конни купила ему и себе по хот-догу и попросила два стаканчика обычной воды, чтобы запить. Они уселись на лавочке неподалеку и прохожим, наверное, казалось, что Конни пытается задешево снять мальчика не первой свежести. -Она скучает по тебе, - заметил Святой Грааль. Конни задумалась о том, скучает ли она по Пустельге... В какой-то мере, наверное. Ей нравилось проводить с этой женщиной время, но, с другой стороны, ей нравилось это, когда она была под кайфом. Скорее всего сейчас, будучи чистой, Конни не захочет вновь общаться с наркоманкой. Она вспоминала, какое легкое отвращение испытала к Пустельге, когда впервые увидела ее у Матильды. -Мы боялись, что ты того, - продолжил он немного смущенно, - Ма сказала, что ты покупала у нее некачественный товар в последнее время, вот мы и подумали, что ты отравилась. Он был очень голоден, но старался есть медленно, маленькими кусочками, как настоящий джентльмен, который в присутствии женщины питается, как птенчик. -Нет, - ответила Конни, - я решила зимой лечь в клинику и очиститься метадоном. Вот, как видишь... Передавай привет Пустельге. -А ты не пойдешь со мной к ней? - немного удивился Святой Грааль. Раньше, если Конни встречала его на улице, они вдвоем отправлялись искать Пустельгу, чтобы потом всем вместе погрузиться в наркотическую эйфорию. -Нет, не могу. Дела, - сказала Конни уклончиво. Она не хотела признаваться юноше в том, что боялась сорваться в присутствии Пустельги. -А. Ну, она будет рада, что ты жива. Они немного помолчали, доели свои хот-доги, Конни достала сигареты и закурила, Святой Грааль тоже что-то достал из своей маленькой сумочки, висящей на поясе. Конни мельком взглянула на юношу, тот держал в руке крошечную белую таблетку. -Что это? - спросила женщина, нахмурившись. -Экстази, - ответил он спокойно, потом посмотрел на Конни, - хочешь? За то, что наркомила меня. -Нет! - воскликнула Конни, отшатнувшись от Святого Грааля так, что он сам напугался. Конни поняла, что отреагировала слишком резко, сделала глубокий вдох и объяснила, - Понимаешь, я стараюсь держаться подальше от наркотиков теперь. -О... -У меня ушло достаточно времени и сил на то, чтобы бросить, я не хочу снова возвращаться к той жизни. -По-твоему, у нас с Пустельгой плохая жизнь? - искренно спросил Святой Грааль, расстроенно и немного обиженно глядя на Конни. Конни вздохнула. Полгода назад и у нее была такая жизнь, как у них. Плохая. Низкая. Ужасная. Это было самое дно самого мерзкого, грязного болота. Она не могла отрицать это, тем более сейчас, когда смогла выбраться наверх, к светлой, счастливой жизни. -Да, - призналась Конни, - по-моему, да. Она встала и попрощалась, не желая задерживаться больше рядом с этим потасканным жизнью юношей, растерявшим вся свою привлекательность и очарование. Если во время самой первой встречи Святой Грааль показался Конни по-своему симпатичным и соблазнительным, то сейчас он вызывал лишь отвращение и, возможно, жалость. Тощий, гразный, измученный, с неровно подведенными глазами и помадой, чуть стертой в уголках рта, с поредевшими волосами и потухшим, чуть затуманенным взглядом он не вызывал никаких положительных чувств. -Ну, передавай Пустельге привет, - сказала Конни, - я пошла. -Привет-привет! - ответил Святой Грааль, помахав ей тонкой рукой, покрытой какой-то коркой, словно от наполовину заживших ран. Конни быстрым шагом пошла прочь, не оглядываясь. В висках у нее начало стучать, перед глазами все еще стоял маленький белый круг - таблетка экстази. Она поймала себя на мысли, что была готова согласиться, причем не раздумывая. Наверное, ее отпугнул неряшливый и неприятный вид Святого Грааля. Если бы таблетку ей протянул юный прелестник, она бы взяла. Нет, нет, нет! Конни яростно замотала головой, намеренно пытаясь вспомнить все самые плохие моменты своей героиновой жизни, чтобы не захотеть вернуться к этому. Она ни за что не вернется к этому! Она проделала долгую работу по восстановлению, подруги и дочь верят в нее и надеются на благоразумие Конни, она не может подвести их... Она примчалась домой вспотевшая и бледная, сразу же пошла в ванную, чтобы умыться ледяной водой. Пэм, заметив такое странное поведение, обеспокоенно спросила, все ли в порядке. -Это из-за жары, - сказала Конни, вытирая лицо полотенцем, - мне стало нехорошо, наверное, перегрелась. -Иди, сядь в гостиной, я принесу тебе холодный чай. Конни пила чай мелкими глотками, закрыв глаза и откинув голову назад. Она ощутила головокружение, ей вдруг стало страшно. Что напугало Конни больше: таблетка или то, что она на мгновение захотела ее попробовать? -Конни, ты уверена, что нормально себя чувствуешь? - спросила Пэм, подсаживаясь рядом со своей кружкой чая. -Я так долго бродила по городу, прямо по солнцу, что перегрелась, наверное. Даже вечерняя прохлада не спасла, - ответила Конни, стараясь прогнать из мыслей образ экстази. -Ну ничего, сейчас посидишь спокойно, тебе станет легче, - ободряюще сказала Пэм, аккуратно потрогав лоб подруги. Конни была холодной, а на висках у нее выступил пот. Спустя какое-то время женщина почти пришла в себя, по крайней мере, она смогла поесть, хотя (к удивлению, но и радости Пэм) отказалась от сигареты перед сном, улеглась в прохладную чистую постель и устало откинулась на подушки. Всего на долю секунды в голове у Конни пронеслась мысль о том, что она могла бы попробовать... Она же смогла исцелиться от героина. Героин! А тут - всего лишь таблетка, одна-единственная, почти безобидная, как ей показалось. Конни ведь пила таблетки все свое детство, врачини сами выписывали ей это, разве не могла бы она разочек... Конни накрыла голову подушкой и тяжело задышала, пытаясь считать до десяти, но все время сбивалась. Ее напугали собственные мысли. Она боялась саму себя. Почти всю следующую неделю Конни не выходила из квартиры. Пэм не на шутку встревожилась таким поведением Конни, которая полюбила долгие прогулки и тенис на свежем воздухе, решила вдруг запереться в четырех стенах? -На улице так жарко, - попыталась объясниться Конни. -Но в прошлом месяце было еще жарче, а ты спокойно гуляла целыми днями, - заметила Пэм. -Душно. -Конни, если тебе нехорошо, давай сходим в больницу. -Нет! - Конни с отчаянием посмотрела на подругу, - Пэм, я просто хочу побыть дома, ладно? Наверное, у меня нет настроения гулять. Конни понимала, что могла бы во всем признаться. Почему нет? Разве стала бы Пэм осуждать ее? Нет, напротив. Она бы поддержала подругу, сказала бы, что гордится ей, раз Конни смогла противостоять соблазну, окружила бы ее вниманием и заботой. Но что-то останавливало Конни от признания. Она начинала сомневаться не только в себе, но и в своих близких. Ей показалось, что Пэм, которая никогда не осуждала подругу, вдруг встанет на противоположную сторону, разочаруется в Конни, расскажет Фрэнни, какая у нее непутевая, слабая мать, готовая перечеркнуть их совместные труды по восстановлению, чтобы снова вернуться к наркотикам. Воображение Конни рисовало жуткие, печальные картины, в которых дочь и подруги отворачивались от Конни, посчитав ее неисправимой, неизлечимой, безнадежной. Одна часть разума Конни уверяла, что ее любят и ей помогут, но вторая, темная, неприятная, вечно сомневающаяся, та часть, которая с самого детства не давала Конни покоя, шептала, что она никому не нужна. Сама того не подозревая, Конни лишь усугубляла положение дел. Она могла бы довериться Пэм, рассказать ей о своих страхах и тревогах, попросить о помощи, понять, что она любима и важна, если потребуется даже пойти к специалистке, психотерапевтке или в группу анонимной помощи зависимым. Но вместо этого она замкнулась в себе, стала подозрительной и нелюдимой, предпочитала оставаться в одиночестве в четырех стенах своей квартиры, при этом ничем не занимаясь, ни чтением, ни музыкой, ни легким спортом (Пэм принесла гантели в квартиру, потому что привыкла по вечерам немного разминаться и начала приучать к этому и Конни), ни даже просмотром телевизора. Конни снова погружалась в пучину отчаяния. Пэм, которая спрашивала, что случилось и чем она может помочь, получала лишь хмурые взгляды и мотания головой. Фрэнни, которая звонила матери, вытягивала из нее лишь несколько пустых фраз о том, что все нормально и Конни просто устала. -Скоро это пройдет, я уверена, - сказала Конни без особого энтузиазама. -Мам, если тебе нехорошо... -Я здорова, как буйволиха, милая. -Я не только про физическое состояние, мам, - продолжила Фрэнни чуть строже, чем обычно, - если тебе захочется хотя бы просто поговорить, ты же знаешь, что мы все рядом. -Да, Фрэнни, конечно. В глубине души Конни знала, что это правда. Но она словно убеждала саму себя в обратном. Несмотря на то, что Пэм постоянно была рядом, а Фрэнни каждый раз звонила и спрашивала, как Конни себя чувствует и не нужно ли ей чего, сама Конни считала себя одинокой и потерянной. Она начала снова целыми днями лежать то на кровати, то на диване, иногда в тишине, иногда слушая музыку, много курить и даже немного выпивать. -Пэм, - сказала она однажды, - ты не купишь мне пивка? Одну банку. -Конни! -Прошу тебя, всего одну. Ты же будешь рядом, ну что случится? Пэм уступила. Она готова была купить пива Конни, лишь бы только ее подруга ненадолго перестала быть безжизненной и пассивной и ожила. Пэм принесла ей слабоалкогольное пиво и Конни выпила его без особого удовольствия. -Нет, зря я это сделала, - заметила Конни к радости Пэм, - мне даже немного в голову не ударило, лучше бы я выпила сладкий кофе. -Ну, по крайней мере, теперь ты знаешь, что пиво тебе не нужно, - ласково ответила Пэм, отправляясь на кухню, чтобы приготовить кофе с сахаром и сливками. Да, думала Конни, пиво мне не нужно. Оно уже давно не приносит мне удовольствия. Ей нужно было что-то сильнее, крепче, запрещеннее. Что-то более разрушительное. Конни мучилась от собственных мыслей, в какой-то момент ей даже показалось, что она ощутила старые невыносимые болезненные подергивания в мышцах и суставах. Пэм всячески пыталась развеселить ее и даже вывела на прогулку, но Конни была такой вялой, что женщины тут же вернулись домой, хотя планировали пойти в кино. -Конни, может, пойдем в клинику? - спросила осторожно Пэм. -Нет! Зачем? -Просто спросим у докторш, что такое. Может, ты не первая, кто сталкивается с таким. Может, это особенность... исцеления? Они знают лучше. Они в любом случае смогут помочь. -Пэм, я просто хочу побыть одна в тишине и покое. Пэм решила приглядывать за Конни как бы издалека. Она все еще почти все время находилась в ее квартире, лишь иногда выходя в магазин за продуктами и бытовой химией, иногда еду приносила Фрэнни, часто она заходила вместе с Афиной. Женщины замечали, что Конни становится все мрачнее и отстраненнее, старается запереться в комнате и остаться одна. Им это не нравилось, но они ничего не могли поделать. Заставлять Конни, взрослую женщину, насильно общаться с ними? Нет, это просто смешно. Они договорились, что просто будут следить за ней, но так, чтобы Конни не догадалась, чтобы она не чувствовала себя птицей в клетке или маленькой девочкой, которой не доверяют. -Может, у нее сейчас стадия депрессии или типа того? - предположила Фрэнни, - Надо поднять ей настроение. -Насильно мила не будешь, - заметила Афина, - Я думаю, нам стоит просто быть рядом и, если Конни что-то понадобится, сразу предложить свою помощь. Все согласились, хотя меньше тревожиться не стали. Конни, со своей стороны, пыталась чаще выходить к Пэм в гостиную и даже первой начинала разговор, но понимала, что вся ее легкость и веселость - притворство. Конни старалась выглядеть спокойной и радостной, но лишь для того, чтобы Пэм и Фрэнни не переживали. Она временами из кожи вон лезла, чтобы показать, что она здорова и физически, и ментально, но все равно ловила на себе хмурые и недоверчивые взгляды. От этого ей казалось, что ее старания не ценят. Я пытаюсь сделать как лучше, думала Конни, хочу, чтобы они не беспокоились обо мне и спокойно занимались своими делами, но они не ценят этого, по прежнему глядя на меня, как на беспомощную зависимую. Конни стала ощущать себя ношей, бременем, помехой и обузой. Она считала, что Пэм могла бы гулять, играть в тенис, ходить на концерты или на встречи со Стеллой и Лизой или навещать свою семью вместо того, чтобы целыми днями сидеть в квартире, следя за Конни, выбегая за покупками в ближайший магазин, словно спринтерша. Конни думала, что Фрэнни могла бы проводить время наедине с Афиной, расслабленно и весело, а не названивать матери, чтобы убедиться, что та в порядке. Конни сама себя убедила в том, что она - проблема. Она старалась убедить Пэм и Фрэнни, что сможет справиться со всем сама, что они могут идти и проводить время, как захотят, без необходимости следить за ней, как ястребицы. -Ваше недоверие меня обижает, - сказала Конни. -Это не недоверие, а забота и тревога о тебе, - возразила Фрэнни, когда они с Афиной пришли на ужин. -Я взрослая женщина, которая уже научилась справляться со своими соблазнами. Мне, может, хочется побыть одной, без необходимости отчитываться о том, что делаю и где нахожусь. -Но ты и так не отчитываешься, - сказала Пэм, - и ты все время в квартире. -Вы словно не даете мне свободы. -Хорошо, - согласилась Пэм, - мы будем менее пристально следить за тобой, но обещай, Конни, что ты не будешь стесняться и просить нас о помощи. Конни пообещала, что станет более открытой. Она старалась выдумывать разные планы на жизнь и стала периодически в красках описывать их подруге и дочери, стала насильно заставлять себя выходить в город, сидела где-нибудь несколько часов, глядя на счастливых (ей казалось, что все, кроме нее, счастливы) людей вокруг, а потом радостно рассказывать Пэм, что она видела и что об этом думает (сочиняя на ходу), стала с трудом читать или смотреть какие-нибудь программы по телевизору, а после наигранно воодушевленно обсуждать их с дочерью, даже начала лениво философствовать с Афиной. Но все это было не более, чем игрой в счастливую здоровую Конни. Тем не менее, остальные воспринимали эту игру как реальность и начали верить в то, что Конни снова стала довольной жизнью. А Конни, тем временем, погружалась в пучину отчаяния и одиночества... -Не хочешь поехать со мной за город, посмотреть любительский чемпионат по тенису? - спросила Пэм, когда женщины пили утренний кофе, глядя в окно на медленно желтеющие листья. -Хм? - неопределенно протянула Конни, заранее зная, что откажется. Она бы не смогла притворяться веселой и счастливой весь день, да еще и на глазах у других людей. -Послезавтра. Начало в десять утра, а закончится все только вечером. Там еще будет небольшой благотворительный банкет или типа того. Такие турниры каждый год устраивают, но я была лишь пару раз. Будет весело. Что скажешь? -О, хм, послезавтра я не смогу, - ответила Конни, - у меня назначено собеседование в один магазин. Мне уже надоело сидеть дома без дела, так что я очень хочу пойти. -Тогда я останусь! - решительно заявила Пэм, - Буду с тобой, если что, помогу успокоиться перед собеседованием. Хочешь, схожу с тобой? Нет, конечно, внутрь я не зайду, но буду рядом. -Нет-нет, что ты, - запротестовала Конни, - не хочу, чтобы ты из-за меня пропускала турнир. Мне и так неудобно, что ты возишься со мной так... -Конни, не выдумывай, - Пэм легонько толкнула ее в плечо кулаком, - «возиться» с тобой доставляет мне удовольствие. -Но помнишь, что я говорила о доверии? Мне кажется, ты просто не хочешь оставлять меня одну, вот и сама собираешься остаться. -Вовсе нет. Я думала поддержать тебя. Конни поставила свою чашку на стол и посмотрела Пэм прямо в глаза, спокойно и серьезно. Она постаралась придать своему голосу торжественный тон и казаться как можно более самостоятельной и даже немного упрямой. -Пэм, поезжай, - сказала она, - Я справлюсь сама. А когда ты вернешься, может быть, у меня уже будет работа. И тогда мы отпразднуем это где-нибудь. Пэм вздохнула, все еще немного сомневаясь. Но она не хотела своим недоверием обидеть Конни, которая, казалось, стала более чувствительной после всей этой канители с наркотиками. Пэм взяла Конни за руки и слегка сжала. -Хорошо. Я поеду. Но могу остаться в любой момент, ты только скажи. Конни, в какой-то мере, хотела, чтобы Пэм осталась, потому что в душе у нее зарождалось неприятное ощущение надвигающейся грозы, но, с другой стороны, Конни хотелось побыть в квартире одной, наедине со своими мыслями, пусть печальными и гнетущими. Конни сама не понимала, почему словно намеренно создает неблагоприятную для себя ситуацию. Через день, рано утром, она проводила Пэм, которая, перекинув рюкзак через плечо, собиралась на вокзал, чтобы успеть на поезд. Пэм чмокнула Конни в щеку на прощание и пожелала удачи на несуществующем собеседовании. Конни старалась выглядеть как можно более беззаботно и весело. Едва она закрыла дверь за Пэм, как тут же устало осела на пол, прислонившись спиной к стене в коридоре. Конни решила, что ей нужно пиво. Она выждала примерно двадцать минут, чтобы наверняка убедить свой разум в собственной безопасности. Все это время Конни рассеянно перекладывала с места на место разные вещи, словно убираясь в квартире (хотя, откровенно говоря, она устроила еще больший беспорядок). Ее руки слегка подрагивали, а в голове гудело от неприятных мыслей. Ей показалось, что она брошена, хотя остатками здравого смысла Конни понимала, что это не так. Просто уставший, измученный мозг пытается обмануть ее, как тогда, когда она употребляла наркотики. Конни быстро выбежала в соседний магазин, маленький и не особенно чистый, где в такой ранний час в воскресенье почти никого не было. Обычно здесь ее соседки, чаще всего домохозяины, хлопочущие по дому в ожидании жены и детей, закупались предметами первой необходимости: сахар и соль, вода в бутылках, мука, молоко, дешевые полуфабрикаты, сигареты и пиво. Пиво Конни считала особенно важным предметом первой необходимости. Когда она расплачивалась за свои покупки, две бутылки теплого, еще не успевшего остыть в холодильнике, алкоголя, она смущенно опустила глаза, протягивая купюры молодой продавщице. Конни вдруг ощутила себя несовершеннолетней хулиганкой, которая пытается тайком от матери купить пиво, хотя прекрасно знает, что это плохая идея. Ну ничего, сказала сама себе Конни, Пэм приедет только вечером, я успею выбросить мусор и протрезветь. К тому же, две бутылки - это немного... Дома она тщательно заперла замки, сама не понимая, зачем, ведь и у Пэм, и у Фрэнни есть свои ключи. Поставила пластинку Six Pistols, которую еще ни разу не слушала, уселась на диван и попыталась расслабиться. Следующий час Конни сидела с полузакрытыми глазами в сумрачной комнате, слушая музыку. Она специально зашторила окно гостиной, чтобы солнце, которое, несмотря на осень, светило ярко и тепло, не било ей в глаза. Однако пиво своего эффекта не возымело. Сперва Конни подумала, что ничего не чувствует потому, что просто сидит. Она встала, специально как можно более резво и быстро, но не ощутила даже легкого головокружения. Музыка на пластинке подходила к концу. Конни планировала провести хотя бы половину дня в приятном алкогольном опьянении, а сейчас ей казалось, что ее планы рухнули. Что-то темное и неприятное, липкое, холодное снова накатило на нее изнутри, будто ее сердце превратилось в нечто, напоминающее машинное масло, и начало растекаться по ребрам, в низ живота. Конни подумала, не купить ли ей еще пива. Нет, пиво тут не поможет. Она выкурила четыре сигареты, почти одну за другой, но снова ничего. Она не ощутила ни удовлетворения, ни удовольствия, лишь едва заметный для нее самой стыд, будто бы она делала что-то незаконное почти на главной улице. Осознание того, что ей нужно, пришло к Конни неожиданно, хотя идея уже давно крутилась у нее в голове. Марихуана. Она тут же схватилась за голову, ухватила пальцами волосы, слегка потянула их, пытаясь избавиться от плохой, неправильной мысли. В то же время что-то внутри мозга Конни шептало ей, что от одного косяка ничего не будет. Она же курила раньше? Конечно. Она сидела на героине! А, если Конни смогла излечиться от героиновой зависимости, маленький безобидный косяк ей не повредит. Конни принялась быстро ходить по комнате, пытаясь сосчитать до десяти, но все время сбивалась на середине. Она вдруг явственно ощутила, что близка к срыву. Что еще хуже - она ощутила, что готова сорваться и сама этого хочет. Надо с кем-то поговорить! Разговоры отвлекут ее, подумала Конни, любые разговоры, о чем угодно, лишь бы только слышать свой или чужой голос, а не навязчивые мысли, подстрекающие вернуться к пороку. Она кинулась к телефону, быстро, по памяти, набрала номер крватиры Фрэнни и Афины и стала ждать, стуча ногой, как Лиза, наверное, сейчас стучит барабанной палочкой, отбивая агрессивный, энергичный ритм. Конни ждала полминуты, минуту, две. Никто не брала трубку. Куда Фрэнни и Афина могли отправиться в воскресенье, с досадой спросила себя Конни, а потом поняла - куда угодно. Погода стояла теплая и сухая, женщины, наверняка, пошли прогуляться или отправились на пикник. Тогда Конни заглянула в маленький красный блокнот, куда они с Пэм записывали разные номера и делали заметки. Конни набрала номер Стеллы, хотя даже не знала, где та живет. -Привет, че как? Это Стелла... -Стелла, привет! Это... - Конни не успела договорить, как голос перебил ее. -Перес. Я сейчас на репетиции или на концерте, слушаю или играю. Если это что-то срочное, назовите свое имя, номер телефона и причину звонка, тогда я вам, наверное, перезвоню. Пока! Конни прислонилась лбом к стене, прохладной и шершавой. Ну ничего, подумала она, остались еще номера. Она быстро набрала номер Лизы, но вместо нее трубку снял какой-то мужчина. -Да? - робко спросил он. -Можно мне Лизу, - попросила нетерпеливо Конни. -О... Она уехала в центр, что-то купить. Я ее брат. Хотите что-то передать? Я могу попросить ее перезвонить, когда она вернется. Как вас?.. Конни повесила трубку, ударив ее об аппарат так, что побоялась, не сломала ли она телефон. Дени! Ну конечно, она может позвонить Дениславе, может быть, та даже согласиться встретиться. Или пригласит Конни в гостьи? Это была последняя надежда Конни. К ее облегчению, Денислава сама сняла трубку. -Да? - послышался ее голос. -Дени! Это Конни. -Привет, дорогая. Как ты поживаешь? Надеюсь, ты в порядке. -Да, я тут просто... Сделала все свои дела раньше, чем планировала, так что теперь подумала, что неплохо бы позвонить тебе и поболтать. Как семья? -Неплохо. Конни, aγαπητέ μου, простите меня, но я как раз сейчас собираюсь в издательство. У нас навалилось работы и нужно разгребать все это, приходится работать даже в выходной. Может быть, придете на следующей неделе в гостьи? Мы смогли бы спокойно поговорить о чем-нибудь и пообедать вместе. Если будет хорошая погода, устроим обед на веранде. Что скажите? Конни почти не слушала Дениславу. Она смотрела в одну точку и сжимала телефонную трубку. -Да. Конечно. Да. -Хорошо! Я позвоню вам на неделе, вечером, и мы договоримся о дне и времени. Конни, мне пора бежать, - судя по звукам, Денислава укладывала что-то в свой рюкзак, рядом суетился Итан, его голос был различим на заднем плане, - хорошего вам дня. -Пока, Дени, удачи на работе. Щелк. Денислава умчалась в свое издательство. Конни осталась стоять с трубкой в руке. Она никому не нужна. Она всеми забыта. Все те, кто говорили, что не оставят ее и всегда будут рядом в нужный момент, разбежались, как мужчины при ощущении приближающейся ответственности. Зачем тогда они говорили, что Конни всегда может обратиться к любой из них? Зачем они обманывали ее и обещали ей то, чего дать не могли, то, чего не хотели выполнять? Конни с отчаянием вдавила трубку в телефон. Раз так, она сама по себе. Раз так, она сделает то, что хочет сделать. Конни быстро схватила куртку с крючка в коридоре, обула ботинки на босу ногу и выскочила за дверь. Она знала несколько сквоттерш, которые могли продать ей травку. Немного, совсем немного. На один косяк. Конни только возьмет то, что ей нужно, и сразу же вернется домой, чтобы не иметь соблазн остаться среди наркоманок и алкоголичек, проститутов и побирушек, чтобы не иметь соблазна попробовать еще и еще. Конни будет себя контролировать. Она шла так быстро, что ощутила, как по спине сбегает капелька пота, но шаг не сбавила. Вот она вышла с людных улиц, где уже понемногу собирались женщины, чтобы отправиться на прогулку или в какую-нибудь забегаловку с подругами, где прогуливались чинно молодые папаши с колясками или детьми за ручку, где, весело щебеча, сидели то тут, то там, влюбленные парочки. Вот уже Конни оказалась в менее людных и более грязных частях Лондона. Она увидела знакомое полуразрушенное здание, где еще год назад сама сидела в компании грязных и растрепанных бродяжек и мальчиков по вызову. Конни сжала в кулаке в кармане деньги и устремилась к своей цели. Однако, чем ближе она подходила к зданию, тем яснее до нее доносился гул голосов. Конни подошла еще ближе и заметила, что у входа в наполовину обвалившийся двухэтажный дом стоят человек десять сквоттерш. Они сгрудились, тихо переговариваясь, подталкивая подруга подругу и что-то шепча соседкам на ухо. Чуть поодаль стояло несколько мальчиков в коротких шортах и с ярким макияжем. Они тоже переговаривались, их лица были напуганными и бледными. -Пустите меня к ней! - услышала Конни, прежде чем на кричавшего юношу, а, судя по голосу, это был юноша, зашикали. Голос показался Конни очень знакомым. Ну конечно! Святой Грааль. Эти визгливые нотки ни с чем не спутаешь. Конни подошла еще ближе, на этот раз не торопяся. Она поравнялась с несколькими сквоттершами и попыталась вытянуть шею, чтобы понять, что происходит перед ними. -Что там такое? - шепнула она одной из сквоттерш, женщине, у которой был выбрит один висок, а с другой стороны свисали четыре туго заплетенные косицы. -Мертвая женщина, - ответила та, не глядя на Конни. -Что? Кто? -Да какая-то наркоманка местная. У Конни засосало под ложечкой. Она снова услышала голос Святого Грааля и у нее в голове сложилась неприятная картина. Она, работая локтями, прошла еще ближе и увидела сидящего на коленях и закрывшего лицо руками знакомого проститута. -Святой Грааль, - позвала она его негромко, тот откликнулся со второго раза. -Конни! -Что... такое? Конни уже знала ответ. Она уже поняла, что это за мертвая женщина, наркоманка, но она все еще надеялась, что ее догадки не подтвердятся. Конни выжидающе посмотрела на юношу, стараясь выглядеть спокойно и строго. -Пустельга... Умерла, - слова Святого Грааля утонули в его рыданиях. Конни увидела, что его лицо мокрое от слез, тушь текла по щекам черными ручейками, помада смазалась, тени на одном глазу стерлись и теперь только левое веко юноши поблескивало зеленым. -Как? - шепнула Конни, взяв его за плечи и встряхнув, не в силах слушать его рыдания. Святой Грааль трясся в ее руках, то ли от нервов, то ли от страха, то ли еще от чего-то такого, что доступно только тестеричным юношам. Он смотрел на Конни немигающим пустым взглядом, из его глаз лились бесконечные слезы. Шорок голосов и одежде женщин вокруг, тихий плач других мальчиков где-то сбоку. -Передозировка. Я... Мы вчера... Мы вчера остановились тут на ночлег, она попросила вколоть ей дозу, героин, я вколол немного, совсем немного, клянусь, даже меньше, чем обычно... Святой Грааль снова зарыдал в голос, Конни опять встряхнула его, на этот раз чуть сильнее, ее взгляд стал более строгим и требовательным. Было ясно, что она не собирается тратить время на уговоры и попытки успокоить мальчика. -И что? Что дальше? -Она быстро уснула, она дышала. Дышала! Я это знаю, потому что положил голову ей на грудь и я чувствовал и слышал, как она дышит, клянусь! А утром я проснулся, а она... Была холодная и вся синяя. Конни отпустила плечи Святого Грааля, тот, обессиленный, снова упал на колени, сжавшись в комок, закрыв лицо руками и начиная приглушенно рыдать. -А ну разойдитесь, живо! - строгий женский голос, приближающийся издалека. Сквоттерши обернулись, проституты бросились наутек, перебирая тонкими ножками, обтянутыми чулками в сетку. К месту приближалась полицейская, высокая и крепкая, за ней семенила еще одна, пониже и гораздо моложе, наверное, поступившая на службу совсем недавно. -Что тут такое? - спросила высокая полицейская, руками показывая, чтобы собравшиеся отошли в стороны. -У нас труп. Мертвая женщина, - ответила одна из сквоттерш. -Мертвая? -Да, явный передоз, - ответила другая, - сами посмотрите, она вся синяя, по виду вылитая наркоманка. -Я ее тут видела иногда, - сказала еще одна, пожилая и очень полная, одетая в цветные тряпки, словно цыганка, - у нее все руки исколоты. Полицейские подошли к тому, чего Конни раньше не замечала. Что-то маленькое, хрупкое, лежало на земле, накрытое большим тонким грязным пледом. Видно, кто-то сперва пыталась вытащить Пустельгу, чтобы попытаться привести в чувство снаружи или позвать докторшу, но потом поняла, что женщина мертва и просто накрыла ее тканью. Высокая полицейская присела на корточки и слегка приподняла край пледа. Ее лицо было хмурым и спокойным, она медленно кивнула, затем сказала тихо своей напарнице. -Лайла, вызывай скорую. Низкая полицейская бросилась к телефону-автомату, который стоял на углу. Сквоттерши снова засуетились, Святой Грааль завыл громче и не прекращал, пока на него не прикрикнули. Конни робко подошла к полицейской. -Мэм, прошу прощения, но можно мне взглянуть? -На труп? -Да. -Нет. Конни помолчала. Затем попыталась снова. Она не старалась придать себе грозности или спокойствия, она позволила своему голосу дрогнуть, а лицу исказиться в мольбе и отчаянии. -Мэм, я ее знала. Я знала эту женщину. Правда, только по прозвищу. Я тоже была наркоманкой и мы с ней общались. Я вышла из клиники весной, но не видела Пустельгу с зимы, когда легла лечиться. Мэм, я прошу вас! Мне надо взглянуть на нее. -Как вы ее назвали? - не поняла полицейская, которая достала часы и блокнот и что то записывала. -Пустельга. Это прозвище. -Что вы о ней вообще знаете? Имя? Возраст? Семья? -Ничего из этого, - призналась Конни, - но мы были подругами, правда. Святой Грааль, который уже почти успокоился, подполз на коленях поближе. -Мэм, она не врет. Они были подругами, - пролепетал он. Полицейская устало потерла переносицу, затем почесала в затылке карандашом, которым делала записи. -Это зрелище не из приятных, - предупредила она. Конни кивнула. Она удержалась от того, чтобы сказать, что и при жизни, когда Конни видела Пустельгу в последний раз, зрелище было не из приятных. Полицейская жестом подозвала Конни ближе, та медленно сделала несколько шагов и присела на корточки рядом с накрытой пледом Пустельгой. Полицейская кивнула, словно давая добро на то, чтобы Конни приподняла край ткани и посмотрела. Конни сделала глубокий вдох. Она видела только лицо и плечи Пустельги, но этого было достаточно. Ее кожа приобрела синевато-фиолетовый оттенок, особенно вокруг губ и на веках, будто они были накрашены теням Святого Грааля. Ее щеки и глаза запали, поредевшие волосы были растрепаны и торчали во все стороны, на шее расплылось несколько неприятного вида пятен, похожих на незажившие до конца болячки. Пустельга выглядела крайне изможденной и истощенной, а на лице ее застыло какое-то страдальческое выражение. Конни почувствовала, как тошнота подступает к горлу. В животе у нее скрутило, в висках застучало, голова закружилась. Полицейская заметила, что Конни находится на грани обморока и тут же снова накрыла Пустельгу пледом. Святой Грааль снова заплакал, но уже тише, чем раньше. Две сквоттерши помогли Конни подняться на ноги. -Вы в порядке? - спросила полицейская, глядя на Конни, - вы можете остаться здесь, когда приедут врачини, они... -Нет. Нет. Я пойду домой, - шепнула Конни. Сквоттерши помогли ей сделать несколько первых шагов, потому что Конни ощущала дрожь в ногах, ей казалось, что она вот-вот упадет. Сквоттерши довели Конни до угла, послышался звук сирены - подъезжала скорая. Конни решила, что ей надо поскорее убраться отсюда. Она прошла еще несколько метров медленно, будто в трансе. Перед ее глазами стояли синие губы Пустельги, губы, которые когда-то были красными, в шутку накрашенными Святым Граалем, губы, которые изгибались в кривой усмешке, которые медленно отщипывали кусочки от еды, которые обхватывали сигарету. Конни показалось, что в ее ногах что-то взорвалось и она бросилась вперед, как спринтерша. Она бежала широкими прыжками, размахивала руками, вызывая удивление и даже испуг у людей, которые обращали на нее внимание. Куртка Конни была расстегнута и развевалась вокруг, как крылья летучей мыши, из открытого кармана вывалилась смятая купюра, на которую Конни планировала купить травку. Эту купюру через полчаса нашли две третьеклассницы, которые угостились на деньги Конни рыбой с картошкой и молочными коктейлями, наедаясь и напиваясь вдоволь, а потом разделили остаток между собой. Конни, спотыкаясь, поднялась по лестнице, перешагивая через ступеньки, хватаясь за перила, чтобы не упасть. Она дрожащей рукой открыла дверь квартиры, с грохотом захлопнула ее, не потрудившись запереться, бросила ключи на пол. На ходу стягивая с себя одежду, Конни завалилась в ванную и включила оба крана с водой, набирая ванну до краев. Шум воды эхом отражался от плиток, но Конни не слышала ничего, она словно оглохла и лишь звук собственной крови, стучащей в висках, она различала ясно и четко. Конни сперва кинула свою одежду в корзину для грязного белья, потом тут же достала ее, свернула тугим валиком и выбросила в мусорное ведро в коридоре. Если бы Конни, проходя мимо зеркала, взглянула на себя обнаженную, она бы увидела тело здоровой зрелой женщины, совсем не похожее на тело маленькой иссохшей наркоманки, которой она была не так давно. Но у Конни перед глазами встало лишь лицо Пустельги. Женщина бросилась в ванну, расплескав воду, пролив огромную ее часть на пол, на коврик. Вода оказалась недостаточно теплой, но Конни не обращала внимание на это. Ей хотелось только смыть с себя весь сегодняшний день, если получится, или хотя бы лицо Пустельги. Конни сделала глубокий вдох, такой, что заболели легкие и закружилась голова, вцепилась в края ванны, пытаясь удержаться мокрыми пальцами, и начала медленно погружаться в воду целиком. Она закрыла глаза и ощутила, как вода охватывает ее шею, подбородок, щеки, плещется рядом со скулами, носом, проникает сквозь неплотно сжатые веки, ерошит волосы, которые змейками всплыли на поверхность, накрывает ее с головой. Перед закрытыми глазами Конни была темнота. Затем цветные пятна, которые стали расплываться причудливыми узорами, соединяясь в картинки. Перед ней встало лицо. Маленькое и румяное, с пухлыми щеками и большими светлыми глазами. Лицо маленькой Фрэнни, Фрэнни, которой примерно шесть или семь лет, не больше. Ее волосы украшает цветочный венок, а на плече сидит красная птица с черным хохолком. Фрэнни отдаляется, улыбаясь и заливисто смеясь, на ней длинная белая туника, как та, в которой изображают Младшую Богиню, Фрэнни придерживает ее одной рукой, поднимая вверх, чтобы удобнее было бежать. Она бежит по белому пространству, отдаляясь, изредка оглядываясь назад. Ее щеки словно два красных пятна на белом фоне, маячат, как сигнальные огни. В конце концов, не остается ничего, кроме этих двух красных пятен, которые сливаются в одно. Красное пятно медленно превращается в две капли крови, затем Конни видит зубы, клыки, клыки змей, их головы, их тела, изящно перевитые друг с другом, две змеи, оскалившиеся и опасные. Это изображение на черной куртке, которая надета на чью-то худую спину. Незнакомка поворачивается и Конни видит смуглое худое лицо Стеллы, ее взъерошенные волосы, густо накрашенные черным прищуренные глаза. Стелла машет руками, нет, замахивается, в руке у нее что-то длинное и блестящее. Меч. Длинный тонкий меч, похожий, скорее, на гигансткую иглу шприца. Стелла стоит к Конни боком, она замахивается назад, так, что едва не падает на спину, когда ее оружие переваливает назад, но Стелла собирает свои силы и ударяет кого-то невидимую перед собой. Когда меч находится над головой Стеллы, он превращается в гитару, красно-белую, словно леденец, мерцающую на непонятно откуда взявшемся свету. Гитара бьется о что-то или о кого-то, с грохотом разлетается на щепки, больше похожие на осколки стекла или леденца, белые исчезают в белоснежном фоне небытия, красные кружат вокруг Конни как бабочки, вращаясь вокруг собственной оси все быстрее и быстрее, а затем собираются в одно большое красное пятно. На красном пятне, слегка продолговатом, появляются линии, очерчивающие лицо. Глаза, миндалевидные, слегка раскосые, плотно сомкнутые губы, крупный нос, волны, имитирующие волосы. Это камень, изображающий лицо женщины. От крупного красного камня в обе стороны вверх идут красные камни поменьше. Девять красных камней, один крошечный черный, еще девять красных... Четки. Четки, висящие на шеи у Авроры. Аврора спокойна и легка, чуть печальная улыбка едва заметна на ее лице. Ее волосы распущены по плечам и спине и накрыты полупрозрачным черным платком, она в своей сутане священницы. В руках в Авроры странная книга. Конни приглядывается к ней и замечает, что страницы - это не страницы, а пластинки в картонных упаковках, соединенные вместе. Аврора медленно перелистывает «страницы», пока не останавливается на какой-то определенной, затем медленно вынимает пластинку, черным глянцем поблескивающую в ее руке. Аврора смотрит прямо на Конни, чуть наклоняет пластинку и сдувает с нее пыль. Огромный, толстый слой пыли, только не серо-коричневой, а красной. Пыль ураганом мчится на Конни, окружает ее плотной стеной, на миг все вокруг становится красным. А потом Конни видит красные губы, изогнутые в кривой улыбке. Красные губы на лице ребенка, маленькой девочки. Это лицо незнакомо Конни, круглое лицо, слегка вытянутое, с тонкими губами, которые как красная рана, со слегка изогнутым носом, широко распахнутыми глазами, тонкими бровями иксом. Прямо на глазах Конни девочка растет, взрослеет, год проходит за несколько секунд. Девочка медленно превращается в девушку, потом в молодую женщину. Ее лицо теряет детскую припухлость и становится более точеным, слегка грубоватым, но не теряет своей привлекательности и все еще узнаваемо. Когда молодая женщина достигает определенного возраста, Конни пронзает понимание - это Пустельга. Пустельга! Только не больная наркотиками, изможденная страдалица, а здоровая, довольная жизнью женщина, с уверенным взглядом, смотрящим вперед, со слегка ехидной улыбкой красных губ. Но Пустельга не останавливается на этом возрасте, она продолжает взрослеть дальше. Вот ей уже тридцать, сорок, восемьдесят... Когда лицо Пустельги испещряется морщицами, но не теряет своей открытости и самоуверенности во взгляде, оно перестает меняться. Зато ее волосы, седые, белые, едва различимые на белом фоне, начинают расти. Они достигают ее плеч, ключиц, груди, талии, расплываются волнами вокруг Пустельги, словно белый туман, словно былая морская пена, словно вьюга. Волосы Пустельги закручиваются вокруг нее, словно кокон бабочки, пеленают ее, как саван. Саван белых волос вокруг Пустельги затягивает ее плотнее и плотнее, сворачивает в тонкую линию, которая превращается в мерцающую серебряную точку, а потом взрывается. Из белой точки вихрем вырывается хищная птица. Пустельга-женщина превратилась в пустельгу-птицу. Песочно-коричневое оперение, маленький крепкий клюв, черные блестящик глаза, вокруг которых желтый ободок. Птица взмывает вверх, весело крича, словно обретя свободу после долгих лет в тесной клетке. Ее крик эхом отражается от пустоты вокруг, птица удаляется, превращаясь в крошечную черную точку, а затем и вовсе исчезая. Теперь о ней напоминает лишь ее песня. Крик пустельги становится все тише и тише, пока не смолкает окончательно. Теперь вокруг лишь пустота, небытие, ничего. Конни выдыхает из легких оставшийся воздух.