Тени завтрашнего дня

«Человек спасается только в человеке…»

      Тьма не исчезла сразу. Она отступала неохотно, упрямо. Словно и сама не была уверена, стоит ли отпускать его обратно. Джеюн плыл сквозь неё, как сквозь густую воду, безвольно, подчиняясь течению. Иногда казалось, что он слышит голос. Или звук рации. Или чужие шаги. Но всё сливалось в гул — глухой, как будто сквозь толщу стекла.       Он очнулся от того, что стало… тихо. Слишком тихо. Веки тяжело поднялись. Свет бил в глаза, белый и ровный, без тени — искусственный. Потолок. Прямой, гладкий, пластиковый. Медленно, словно заново учась двигаться, Джеюн повернул голову и медленно моргнул. Он не мог пошевелиться — не сразу. Сначала просто дышал. Потом с трудом опустил взгляд вниз. На сгибе локтя — бинт. Рядом — трубка, уходящая в капельницу.       Живой. Мысль ударила неожиданно. Не как облегчение — как судорога. Как возвращение в тело после долгого отключения. Он закашлялся. Горло было пересохшим, как наждачка. Руки дрожали, когда он приподнялся на локтях. Скатился обратно — голова закружилась. Но он всё равно попытался снова. Ему нужно было понять, где он. Что случилось.       — Как ты? — послышалось совсем рядом.       А потом Джеюн ощутил касание и вздрогнул. Не телом — телу это ещё было не под силу, — а изнутри, всем, что ещё оставалось живым под кожей. Сердце дёрнулось, будто дёрнул кто-то за ниточку, спрятанную глубоко под ребрами. Он знал это прикосновение. Знал, потому что оно не пугало. Потому что от него не хотелось отодвинуться, исчезнуть, спрятаться в коме или сне. От него хотелось зацепиться за реальность, вернуться.       Голова снова закружилась, но Джеюн не закрыл глаза. Не мог. Он смотрел — сквозь свет, сквозь пелену, сквозь всё. Он пытался различить силуэт. Хотел увидеть по-настоящему. Не поверить, а именно увидеть, что он рядом. Что он не приснился, не стал галлюцинацией, не остался там, среди бетона и крови, среди паники и грохота, когда всё рушилось. Что он выжил.       — Как ты, Джейк? — повторил Сонхун, положив руку ему на грудь. Осторожно, легко, как будто боялся разбудить боль.       — Нормально, кажется, — прохрипел Джеюн, подняв взгляд в потолок. — Где мы?       — В карантинном пункте, недалеко от порта.       Джеюн снова перевёл взгляд — теперь не вверх, не в потолок, а вбок. В глаза. Он моргнул, едва не ослепнув от слишком белого света, но не отвёл взгляда. Сонхун сидел рядом, чуть нагнувшись вперёд, и тень от его фигуры падала на край кровати. Лицо бледное, немного осунувшееся, но живое. Глаза уставшие, но ясные. Не потухшие, не стеклянные. И в них — то самое: тревога, облегчение, нежность, дрожащая на грани чего-то большего. Как и прикосновение — осторожное, тёплое, настоящее.       Он скользнул взглядом ниже и вдруг заметил. На сгибе его локтя подкатанный рукав чистой кофты, чуть приспущенный, и бинт. Чисто белый, но с отметкой. Маленькая, чёткая надпись — красным маркером по марле: «В-5. Пак Сонхун. О (I-). Чист». Группа крови и статус. Слово, от которого у Джеюна закололо в груди. Он опустил глаза на собственную руку. Его бинт был тоньше — наверняка медсестра сменила его недавно. «В-5. Шим Джеюн. О (I+). Чист» чёрным маркером по коже. Он вздрогнул, будто это слово ударило. И одновременно успокоило. Это был код, пропуск, билет в мир, где на тебя не смотрят как на угрозу.       — Болит? — поинтересовался Сонхун, проследив за чужим взглядом, и коснулся его руки, так и не дождавшись ответа.       — Сколько… — Джеюн сглотнул, но говорить по-прежнему было больно. — Сколько я спал?       — Часов двенадцать. Военные сказали, что ты упал в обморок перед ними, пока пытался позвать на помощь.       Слова Сонхуна будто отпечатались в висках. «Упал в обморок» — звучит почти комично, если бы не было так горько. Он пытался звать. Орать, шептать, молить. Пытался стоять, когда ноги подгибались, и пытался идти, когда всё перед глазами было мутным, как вода, как сон. Но главное — он пытался. Но он так и не вернулся.       — Хисын и Чонвон-       — Они здесь. Хисын вон, тоже отсыпается — вспомнил школьные будни, — хохотнул Сонхун, кивнув на соседнюю кушетку. — А Чонвон в соседней комнате. С Ни-Ки.       Имя прозвучало, как выстрел. Как затяжной тихий хлопок, на котором обрывается дыхание. Джеюн замер. Слово отозвалось эхом где-то глубоко внутри — и не укладывалось. Не помещалось в голове. Не совпадало с реальностью, которую он уже успел принять. Он был уверен, что Рики мёртв. Как только Кай выдохнул, хрипло, сдержанно, опустив глаза: «Люди… Выжившие… На выезде из города.»       Он не осмелился поверить сразу. Слишком сильным было ощущение утраты, слишком свежим привкус той боли, которую он уже начал загонять внутрь. Он смотрел на Сонхуна, не в силах ничего сказать. Просто смотрел. Словно боялся спросить, боялся услышать подтверждение… или опровержение.       — Сонхун, можно с тобой поговорить? — тихо спросил Джеюн, накрыв ладонь Сонхуна своей.       — Ты уже говоришь, — пробормотал тот тихо, едва слышно.       Но Джеюн молчал. Не потому что не знал, что сказать — наоборот. Он знал. Слишком хорошо знал. Просто слова внутри него были слишком острыми, слишком живыми, чтобы ими не порезаться. Они дрожали под кожей, как шрамы, которые не заживают, если их снова и снова вспоминать.       Он опустил глаза на их сцепленные руки. Ему казалось, что в этой тишине — в тусклом свете палаты, в мерном гуле за окном, где ветер цеплялся за обломки прошлого мира — слышно, как стучит его сердце. Быстро, тревожно. Оно билось так, будто в любой момент могло снова остановиться. Как тогда, в той грязной, залитой кровью подворотне. В тот момент, когда он увидел, как Хисын остаётся позади. Как Чонвон с трудом держится на ногах. Как Сонхун и Джей исчезают в переулке.       И он сам. Убегающий. Один.       — Я… — выдохнул он, но снова замолчал. Пальцы сжались сильнее. — Прости, что оттолкнул тебя тогда. Я струсил. Я действительно испугался, что стоит только открыть свои чувства, и всё разрушится, — продолжал Джеюн. Голос его был хриплым, тихим, почти шепчущим. — Когда вы с Джеем отстали, мы с Чонвоном поссорились. Не сильно, но я всё ещё чувствую себя виноватым за то, что наговорил ему много лишнего. Тогда я испугался, что больше тебя не увижу и… Прости меня.       — Джейк, посмотри на меня, — мягко произнёс Сонхун. — Ты не должен извиняться за свой страх, понимаешь? Такое могло произойти с каждым из нас, и ты не должен себя винить в том, что сорвался. Такое бывает, всё нормально, — он осторожно, будто даже неуверенно коснулся щеки Джеюна, погладив кожу большим пальцем. — Я же обещал, что ты никогда меня не потеряешь.       Джеюн посмотрел на него в упор, честно, с той редкой уязвимостью, которую почти никогда не показывал.       — Я люблю тебя, — хрипло выдохнул он, не сводя глаз с чужого лица.       Три слова. Короткие, простые, банальные, если бы не были такими настоящими. Они вырвались, как крик, хотя прозвучали почти неслышно. Сонхун ничего не сказал сразу. Только смотрел. И Джеюн не знал, что страшнее — услышать отказ или ничего не услышать вовсе. Он почти отпрянул — хотел было забрать руку, спрятаться, как делал всю жизнь, — но Сонхун сжал его пальцы крепче.       — Скажи ещё раз, — попросил он.       И это был не вызов, не проверка. Это было тихое, дрожащее желание услышать снова. Чтобы поверить. Чтобы не забыть. Джеюн чуть наклонился ближе, его лоб едва коснулся чужого.       — Я люблю тебя, — выдохнул он.       Сонхун засмеялся. Не громко, не весело — тихо, как будто ему стало немного легче дышать. Как будто он перестал держать что-то в себе. А потом потянулся и обнял его. Так просто. Так по-настоящему. И Джеюн замер. Потому что в этих объятиях не было упрёка, не было осуждения, не было обиды за те два дня тишины. Было только тепло. Надежда. Жизнь. Настоящая.       Он замер, будто забыл, как дышать. В груди что-то сжалось и, наоборот, разжалось, расправилось — как будто всё внутри него привыкло жить в напряжении, а теперь внезапно отпустило. Его обнимали. Не из жалости, не потому что надо, не потому что страшно — просто потому что хотели обнять. Потому что чувствовали то же самое. Это было непривычно. Неправдоподобно. Почти пугающе.       Он ощущал, как теплеют его пальцы, зажатые в чужой ладони, как плечо прижимается к плечу, как мягко дышит рядом Сонхун. И в какой-то момент захотелось заплакать — не от боли, не от страха. От того, что позволили, что не оттолкнули.       Он осторожно положил лоб на плечо Сонхуна, зажмурился, вдыхая запах его кофты — запах медикаментов, порошка, чего-то родного и такого живого, что от этого кружилась голова. В какой-то момент он поймал себя на том, что впервые за много дней чувствует не боль, не ужас, а что-то иное. Что-то похожее на надежду.       — Сложно будет делать вид, что ничего не произошло, — начал он осторожно. — Не могу притворяться, что всё как раньше. Не после… — он не закончил, но Сонхун всё понял.       — А тебе и не нужно притворяться, — сказал он, осторожно накрывая его затылок ладонью. — Мы просто будем… собой. Как были. Только теперь вместе. В любом смысле, в каком ты готов.       Джеюн немного помедлил, сжимая в руках чужую кофту, а после наконец отпрянул от его плеча, смотря прямо в глаза Сонхуну.       — А если они…       — Им всё равно, — мягко перебил его Сонхун. — Поверь мне. После всего того, что мы видели, никому нет дела до того, кто с кем встречается.       Джеюн слабо улыбнулся — впервые за долгое время искренне. Улыбка преобразила его лицо, делая его похожим на того прежнего Джеюна — того, кого Сонхун помнил из школы. Того, кто смеялся над глупыми шутками, увлечённо рассказывал о книгах и мечтал о путешествиях, которые теперь, возможно, никогда не случатся.       — Поспи ещё немного, ты выглядишь уставшим, — прошептал Сонхун, погладив его щеку.       Джеюн не ответил сразу. Он лишь кивнул, позволив пальцам Сонхуна задержаться на своей щеке чуть дольше, чем требовалось. Он закрыл глаза, и на краткий миг внутри стало тихо — по-настоящему, как будто за стенами этой комнаты не было мертвецов, не было криков, не было запаха гари и крови. Лишь мягкий голос, тёплая рука и они вдвоём, живые. Пока ещё живые.       Сонхун поправил одеяло, подоткнув его под плечи Джеюна, будто этим мог уберечь его от всего, что творилось снаружи. Он чувствовал, как тело рядом постепенно тяжелеет, как дыхание становится ровнее. Но Джеюн всё ещё не спал. Он медленно открывал и закрывал глаза, точно боялся окончательно отпустить реальность. Его пальцы всё ещё крепко сжимали ткань чужой кофты.       Где-то в коридоре раздался глухой стук — что-то упало или кого-то уронили. Джеюн вздрогнул во сне, лицо его нахмурилось, и Сонхун осторожно провёл ладонью по его волосам, успокаивая. Через пару секунд лицо парня снова разгладилось.       Джеюн спал урывками с самого начала — с тех пор, как выбрались из Сеула. С тех пор, как улицы опустели, а в темноте начали шевелиться силуэты, которых не должно было быть. С тех пор, как пришлось бежать. Всё казалось нереальным — даже теперь, спустя несколько дней, даже здесь, за колючей проволокой и с автоматами у каждого входа.       Но сейчас Джеюн позволил себе выдохнуть. Он слышал, как Сонхун тоже откидывается на спинку койки, как слабо скрипит пружина под ним. Слышал, как тот затаил дыхание — будто прислушивается, будто охраняет его сон.       Сон подступил не сразу. Внутри ещё долго крутились образы — вспышки света, крики, кровь на школьных ступеньках. Но они были словно за стеклом, будто отдалённые воспоминания, а не события недавнего прошлого. Всё, что было сейчас — это тепло, тишина, и комната, в которой пахло дезинфекцией, пылью и немного спиртом.       Он прижался щекой к подушке, неровной и пахнущей складским тряпьём, и позволил себе медленно уйти в полудрёму. Мысли цеплялись за голос Сонхуна — тихий, убаюкивающий, похожий на тот, с которым он раньше зачитывал строки книг. Слов больше не было, но в тишине слышалось дыхание — размеренное, ровное. Слишком уставшее, чтобы бояться.       Джеюн проснулся от резкого толчка в плечо. Сначала не понимал, где находится — перед глазами всё ещё стояли тревожные образы из снов, смешавшиеся с недавними воспоминаниями. На мгновение ему показалось, что он снова в своей комнате, что можно будет перевернуться на другой бок и ещё немного поспать. Но резкий запах дезинфекции и холодный воздух тут же вернули его в реальность.       — Юн, вставай, — это был Хисын. Он, с растрёпанными волосами и тёмными кругами под глазами, нависал над ним, держа руку на его плече. — Построение во дворе. Военные всех собирают.       Джеюн моргнул несколько раз, пытаясь сфокусировать взгляд. В комнате уже было темно — значит, он проспал весь день? Это было настолько необычно в последние дни, что казалось почти нереальным.       — Сколько… сколько времени? — хрипло спросил он, приподнимаясь на локтях.       — Около семи вечера, — Хисын уже отошёл к своей койке и натягивал куртку. — Военный приказал всем собраться через десять минут.       Джеюн повернул голову и обнаружил, что Сонхуна рядом уже не было. Его постель была аккуратно заправлена, как будто он не хотел оставлять после себя даже следа беспорядка в этом хаотичном мире. Эта мысль вызвала у Джеюна легкую улыбку.       Джеюн сел на краю койки, опустив ноги на холодный бетонный пол. Его тело всё ещё ощущалось неестественно тяжёлым после первого за много дней полноценного сна. Сонливость накатывала волнами, и он потёр лицо ладонями, стараясь прогнать её.       — Эй, не спи, — Хисын бросил в его сторону свёрнутую футболку.       Шим кивнул, поймав футболку. Он сфокусировался взглядом на мельтешащем впереди Хисыне. «В-5. Ли Хисын. А (II+). Чист» гласила чёрная надпись на коже. Джеюн едва заметно улыбнулся и поднялся с кровати.       Они вышли из комнаты в длинный коридор, заполненный людьми. Все двигались в одном направлении — к главному выходу. Коридор был тускло освещён, сквозь грязные окна пробивался серый свет, придавая всему происходящему ещё более мрачный оттенок. Люди шли молча, каждый был погружён в свои мысли. Только изредка слышались отрывки разговоров. Джеюн старался не вслушиваться. Люди цеплялись за любую информацию, любую надежду, любой страх — лишь бы как-то осмыслить то, что происходит вокруг.       Холодный воздух обжёг лёгкие, когда они вышли из здания. Небо было затянуто серыми облаками. Джеюн поёжился, жалея, что не взял куртку.       Двор представлял собой большую бетонную площадку, окружённую несколькими зданиями. По периметру стояли военные джипы и бронетранспортёры. На крышах виднелись снайперы, внимательно наблюдающие за происходящим. Высокий забор с колючей проволокой окружал весь комплекс, а за ним… Джеюн старался не смотреть за забор. Там иногда можно было заметить движение — медленное, неуклюжее, но от этого не менее пугающее.       На импровизированную трибуну — по сути, просто ящики, сложенные вместе и накрытые брезентом — поднялись несколько человек в военной форме. Их лица были серыми от усталости.       — Граждане, — начал одних из них, и толпа мгновенно затихла. — Сегодня ночью мы приняли ещё одну группу выживших из Сеула и провинции Кёнгидо. Среди них есть раненые, поэтому медицинский персонал будет работать в усиленном режиме. Добровольцы с медицинским образованием могут обратиться к доктору Киму, — он кивнул в сторону человека в белом халате, стоящего рядом. — А сейчас вам будет выдан суточный паёк. Организованно, по группам. Блоки А — первыми, затем блоки Б и так далее. После получения продовольствия возвращайтесь в свои помещения. Выход за пределы лагеря и в блок Х строго запрещён.       Офицеры быстро покинули трибуну, а люди начали выстраиваться в очередь за пайками. Гражданские в камуфляжных жилетах с красными повязками руководили процессом, направляя потоки людей.       — Блок А-1 и А-2, за мной! — крикнул один из координаторов.       Толпа вокруг него пришла в движение. Джеюн почувствовал, как кто-то постучал его по плечу. Он обернулся и на мгновение застыл, не веря своим глазам.       — Чонвон? — выдохнул он, глядя на стоящего перед ним парня. Рядом с ним стоял улыбающийся Сонхун.       — Привет, — тихо сказал Чонвон. Он выглядел осунувшимся, под глазами залегли тёмные круги, а на левой щеке виднелась засохшая царапина. Но он был жив. Действительно жив.       — Я же говорил, что он в порядке, — заметил Сонхун, хлопнув Джеюна по спине.       Джеюн не мог сдержать улыбки. Сонхун сказал, что видел Чонвона в лагере вместе с Ни-Ки, но Джеюн не осмеливался надеяться. Слишком много людей уже исчезло без следа. Слишком многие из тех, кого он знал, числились пропавшими без вести, что в нынешних обстоятельствах почти наверняка означало худшее.       — Я думал… — начал Джеюн, но слова застряли в горле.       — Я знаю, — просто ответил Чонвон. — Я тоже.       Джеюн заметил на предплечье парня такую же чёрную надпись, как у него самого: «В-5. Ян Чонвон. АВ (IV+). Чист». Это было первое, что делали военные со всеми прибывшими: брали кровь на анализы, проверяли на заражение, а затем писали результаты прямо на коже водостойким маркером. Унизительно, но эффективно.       Очередь медленно продвигалась вперёд. Джеюн оглядывался по сторонам, подмечая детали. В дальнем углу двора военные обустроили что-то вроде полевого госпиталя — несколько палаток с красными крестами. Возле одной из них стояли носилки, и медперсонал суетился вокруг лежащего там человека. В другом углу группа солдат разгружала грузовик с припасами.       — Блоки В! — прокричал военный, и они подошли к длинному столу, за которым сидели люди в защитной одежде.       Каждому выдали небольшой пакет. Джеюн заглянул внутрь: бутылка воды, консервы, две пачки крекеров, пакетик лапши быстрого приготовления, три пакетика растворимого кофе и одноразовые столовые приборы. Не густо, но лучше, чем ничего.       Они отошли в сторону, чтобы не мешать остальным. Джеюн продолжал оглядываться, ища знакомые лица. Он всё ещё надеялся увидеть кого-то из семьи, друзей, одноклассников. Последние дни научили его не питать надежд, но он не мог перестать искать.       — Ты кого-то потерял? — спросил Сонхун, заметив, как Джеюн всматривается в лица проходящих мимо людей.       — Всех, — просто ответил Джеюн.       Никто не знал, что сказать на это. Все они были в одной лодке. У каждого были семьи, друзья, любимые. И никто не знал, где они и живы ли вообще.       — Пойдёмте внутрь, — предложил Хисын. — Здесь холодно.       Они направились обратно к зданию. Джеюн шёл, погружённый в свои мысли, автоматически переставляя ноги. Ощущение нереальности происходящего не покидало его. Всё казалось странным сном, кошмаром, от которого он вот-вот проснётся. Но холодный ветер, бьющий в лицо, напоминал, что всё это — жестокая реальность.       Внутри блока было теплее, но не намного. Система отопления работала на минимуме из соображений экономии ресурсов. Они поднялись по лестнице на второй этаж, где находилась их комната.       Комната представляла собой небольшое помещение с двухъярусными койками, рассчитанное на восьмерых человек. Минимум удобств: стол, три стула, небольшой шкаф. Окно выходило на двор, и из него была видна трибуна и часть забора.       Джеюн сел на нижнюю койку, устало вытянув ноги, и слабо улыбнулся. В углу комнаты Джей и Ни-Ки затеяли импровизированную игру в баскетбол. Вместо мяча они использовали плотно скомканные футболки, обмотанные скотчем. Корзиной служила пустая картонная коробка, прикрепленная к стене над шкафом.       — Три очка! — воскликнул Джей, когда импровизированный мяч чисто влетел в коробку. Его движения, несмотря на ограниченное пространство, сохраняли отточенную грацию профессионала.       Они двигались удивительно грациозно даже в этом тесном пространстве, словно танцоры на сцене. Казалось, они на мгновение забыли о том, где находятся и почему. Джеюн помнил, как они блистали на школьных соревнованиях — лучшие игроки баскетбольной команды, гордость школы.       Рики сделал обманное движение вправо, потом резко сменил направление и подпрыгнул, готовясь забросить «мяч» в коробку. Джей, не желая уступать, попытался блокировать бросок. Их руки столкнулись в воздухе, «мяч» полетел по непредсказуемой траектории и с глухим стуком ударил Хисына прямо в затылок, когда тот, ничего не подозревая, наклонился над своим рюкзаком.       — Ай! — Хисын подскочил, потирая голову. — Какого чёрта вы творите?! У нас тут не спортзал!       Комната замерла в неловком молчании, а затем внезапно Хисын рассмеялся, и его смех, искренний и заразительный, похожий на тот, который они часто слышали в раздевалке после удачных матчей, заполнил пространство. За последние дни они почти забыли, как это — смеяться.       — Ты как всегда факапишь, Джей, — сказал Хисын, всё ещё потирая затылок. — Ким бы тебе уже в подробностях рассказал, куда и насколько глубоко засунул бы мяч, — усмехнулся парень и подбросил мяч, с хлопка забросив его в коробку. — Трёхочковый!       — Да как ты это делаешь?!       — Опыт не пропьёшь, — хохотнул Хисын, присев на койку. — На тренировки надо было ходить.       — И кто это говорит? — фыркнул Джей, прислонившись к стене и вытирая лоб рукавом. — Тот самый, кто слился с отборочных ради свиданки?       — Во-первых, это было не свидание, — отозвался Хисын, всё ещё посмеиваясь. — Во-вторых, она потом всё равно ушла к этому хипстеру Бомгю из параллельного класса. А в-третьих… ну ладно, ты прав. Слился, — смех снова прошёл по комнате, как лёгкий ветер в душной теплоте убежища. — Да и какой смысл мне было там сидеть, если на отборочных был Субин? Они бы с Ни-Ки и вдвоём справились, они же буквально выше, чем вся команда «Йонгван».       Смех затих так же внезапно, как и начался, оставив после себя лёгкое послевкусие нормальности — той, что казалась теперь чем-то из параллельной жизни. Где-то в коридоре за стеной прошёл караул — тяжёлые шаги военных ботинок, перекличка позывных, скрежет металла. Эти звуки уже стали частью их нового распорядка, как раньше — звонок на первый урок.       Джеюн краем глаза заметил, как Рики подошёл к окну. Снаружи моросил мелкий дождь, и над забором из колючей проволоки тянулись серые облака. Ни-Ки стоял молча, прижав лоб к холодному стеклу, и в эту секунду в нём не осталось ни капли того парня, что ещё минуту назад уверенно обводил Джея на «корте». Он выглядел старше, чем был на самом деле. Уставшим.       — Ни-Ки, — тихо позвал Шим, хлопая по месту рядом с собой. — Что с Ынче?       Рики не сразу ответил. Он всё ещё смотрел наружу, будто что-то искал в этих одинаково серых облаках, в каплях дождя, стекающих по стеклу. Может, надежду. Может, остатки того мира, где «корты» были важнее, чем рваные укусы и чужая кровь на ботинках.       — Ганпхэ забрали её на выезде из Бучона. Я ничего не смог сделать, просто не смог.       Он замолчал, будто слова застряли где-то в горле, в той части, где живут страх и вина. Шим кивнул, даже не пытаясь надавить. Каждый из них уже знал цену этой тишине — они были громче любых криков.       — Я кое-как разобрался с машиной, довёз Сону до блокпоста, — хрипло продолжил Рики. — Его забрали в медблок, сказали, что нужно проверить на заражение крови и осмотреть швы. Мы с Чонвоном видели его, ему… совсем плохо.       Джеюн сжал кулаки, не отводя взгляда от Ни-Ки. Его сердце будто глухо ударилось о грудную клетку. Имя Сону всё ещё отзывалось болью, как незажившая рана. Он был уверен, что тот мёртв. Кай тогда сказал, что они остановились, потому что у Сону остановилось сердце. Эти слова врезались в память, как приговор.       Теперь же, когда Ни-Ки говорил, что довёз Сону до блокпоста, что его забрали в медблок, внутри Джеюна всё перевернулось. То ли от облегчения, то ли от злости. Он чувствовал, как в груди нарастает напряжение, похожее на рвущийся крик.       — Он… жив? Мы видели Кая. Он сказал, что у него остановилось сердце.       — Он смог его откачать, прежде, чем заражённые напали, — пробормотал Рики.       На несколько долгих секунд тишина в помещении стала почти физической. Она прилипала к коже, как испарина страха. Джеюн, всё ещё не в силах осознать услышанное, медленно провёл ладонью по лицу, как будто пытался стряхнуть сон. Сердце всё ещё колотилось в груди, словно хотело вырваться наружу, добежать до медблока, увидеть Сону, коснуться его рукой. Убедиться.       — Почему вы сразу не сказали? — голос дрогнул. — Почему Кай тогда…       — Потому что он думал, что не успел, — ответил Рики. — Он кричал, когда мы бежали к машине. Орал, чтобы я нажимал на газ. Я даже не понял, что он делал у него с грудью, просто видел, как Сону обмяк. А потом… всё пошло к чертям.       Джеюн продолжал сидеть, его взгляд затуманился, будто бы он был далеко от всех и всего. В голове его было пусто, как в самом начале, когда всё только начиналось, когда мир рушился, и никто ещё не знал, насколько быстро он изменится. Он снова и снова прокручивал в голове те несколько минут, когда видел, как Сону перестал дышать. Застывшая картинка, как сердце парня остановилось, эхом отдавалась в груди. Если бы Кай не успел, всё было бы совсем иначе. А теперь… теперь он должен был поверить, что Сону всё ещё жив, что он ещё держится.       Руки Джеюна дрожали, но он пытался успокоить себя, и ему не нравилось это чувство — ощущение бессилия. Проклиная себя за слабость, он глотнул воздуха и попытался отвлечься. Он не мог позволить себе развалиться. Когда же взгляд снова упал на руку Рики, на цифры, инициалы и пометку «Чист», его мысли сразу же поняли, куда нужно двигаться.       — Что означает В-5? — спросил он, стараясь перевести разговор в другое русло, не давая себе права думать о Сону.       — Выжившие из самого опасного региона, — пробормотал Рики, взглянув на свою надпись. — Так всех Сеульских помечают. Опаснее только блок Х — выжившие с подозрением на заражение.       Джеюн снова взглянул на Рики, но его взгляд был пустым, словно он не видел человека перед собой, а скользил взглядом по несуществующим точкам, мимо. Голова всё равно не могла понять, что происходит. Всё вокруг — картина на фоне апокалипсиса. Ожидаемое и совершенно невозможное, потому что никто не был готов. Ни для чего этого не было создано, и всё, что оставалось — это вечно растущее чувство страха, которое с каждым днем становилось крепче.       Две недели назад мир ещё был миром. Состоящим из дел, обязательств, надежд и, возможно, лёгкой усталости от рутины. Но как только они пробежали сквозь тот первый фильтр катастрофы, всё начало меняться. Джеюн не знал, что он может чувствовать так много боли от потери. Поскольку жизнь раньше была простой — учёба, друзья, ночные разговоры, да и просто выживание среди всех этих усиливающихся недугов на планете. Но теперь это казалось давно забытым. Слишком давно, чтобы память могла вернуть те моменты без усилий.       Дверь комнаты внезапно открылась с лёгким скрипом. В проходе появился военный в полной экипировке, с пустым взглядом, усталым и слегка подавленным.       За ним шагал мальчик — худощавый подросток, на вид лет шестнадцать, с заспанными глазами и выражением лица, полным усталости и растерянности. Его шаги были медленными, неуверенными, словно он не мог до конца осознать, что происходит. Было что-то печальное в том, как он смотрел на мир вокруг, будто он уже слишком долго находился в этом кошмаре, и его взгляд стал таким же тусклым и пустым, как и у всех, кто пережил подобное. Джеюн мог видеть, как его руки дрожат, как он сжимает пальцы на рукоятке какой-то незначительной вещи — возможно, это был просто камень или железный предмет, найденный на улице. Но для мальчика, очевидно, это была какая-то связь с реальностью, единственное, что удерживало его на ногах.       — Привет, — коротко бросил подросток, тут же спрятав взгляд. — Я Ли Кёнмин. Мне сказали, что я буду с вами.       Джеюн не сразу оторвал взгляд от мальчика. Он пытался понять, что в нем не так, ведь каждый в этом мире стал чем-то чужим, и каждый новый человек был загадкой. Хисын сидел неподалёку, его взгляд был настороженным. Он тихо покачал головой, словно сам себе задавая вопрос, почему этот парень вообще оказался здесь. Джей и Сонхун, стоящие рядом, тоже неуверенно смотрели на Кёнмина. Все они понимали одно — доверять было опасно, а каждый, кто появлялся в их жизни, мог быть как спасением, так и угрозой.       Джеюн невольно, но уже будто на рефлексе скользнул взглядом по рукам подростка. «В-4. Ли Кёнмин. О (I-). Чист» красным маркером по коже. «Выжившие из самого опасного региона», — пронеслось у его в голове.       Кёнмин, стоящий перед ними, был всего лишь очередной загадкой. Он был чужим среди всех этих людей, каждый из которых был помечен своими травмами, своими переживаниями. Он был ещё не до конца потерян, но в его глазах читалась такая пустота, что Джеюн не мог оторвать взгляд. Возможно, он всё ещё не осознавал, что происходит, а может, он просто уже не верил в возможность какого-либо выхода. Всё, что они знали, это что ни один человек, переживший такой опыт, не остаётся прежним.       — Откуда ты? — спросил Джеюн, стараясь проникнуться вниманием к Кёнмину, но его слова не звучали с уверенностью.       — Нас с мамой привезли утром из Ыйвана, — почти тихо ответил подросток, но его голос звучал отрешённо, будто он говорил не о себе, а о каком-то другом человеке, где-то далеко. — Вы не знаете, что значит «Наблюдение»? Маме так написали и увели её куда-то.       Джеюн вновь посмотрел на Кёнмина, стараясь понять, что скрывается за его словами. Похоже, парень сам не знал, что произошло с его матерью, но в его голосе сквозила неуверенность, скрытая за безразличием. Он снова коснулся своих запястий, словно пытаясь найти хоть какой-то след от того, что пережил.       В этот момент Рики, сидящий рядом с Джеюном, невольно протянул руку и с лёгким движением пальца скользнул по метке, перечёркивая «Чист». Это было столь быстро и незаметно, что Кёнмин мог не заметить, но Джеюн почувствовал, как его рука напряглась. Он понял, что это означало.       — Проходи, не бойся, — произнёс вдруг Сонхун. — Этот только выглядит страшным, — хохотнул он, кивнув на Джея.       Кёнмин неуверенно шагнул вперёд, вжав подбородок в плечи, словно опасался, что на него вот-вот обрушится буря. Но вместо этого его встретило молчание, натянутое, но без враждебности. Его взгляды то и дело цеплялись за лица — настороженные, усталые, измождённые. Он сел на край койки, не зная, можно ли это вообще делать, и лишь когда никто не сделал замечания, чуть расслабился.       Джеюн следил за ним внимательно. Не потому, что не доверял, а потому, что не знал, как себя вести. Что говорить тому, кто, возможно, потерял всё. Все они здесь были выжившими, но никто не чувствовал себя спасённым.       Он хотел сказать что-то простое, что-то человеческое, но слова застряли в горле. Что говорить человеку, который, возможно, видел, как его мать уводят навсегда? Что говорить, когда сам не знаешь, увидишь ли ещё своих близких?       — Тебе холодно? — наконец спросил он, заметив, как Кёнмин поёжился.       Мальчик отрицательно покачал головой, но жест был неуверенным. Кто-то с другой койки — кажется, Чонвон — молча кинул ему одеяло. Оно упало рядом, и Кёнмин, поблагодарив почти шёпотом, накинул его себе на плечи.       — Хочешь есть? — осторожно продолжил Джеюн, словно проверяя, не разрушит ли этими словами хрупкое равновесие, воцарившееся в комнате.       Кёнмин на мгновение задумался. Он посмотрел на Джеюна, будто пытался понять, можно ли здесь хотеть есть. Имеет ли он право на это после того, как остался один, после всего. Но, будто вспомнив, что он всё ещё живой, просто кивнул. Едва заметно. Джей тут же протянул ему рыбную консерву и пачку крекеров.       — Не бойся, мы понимаем, что ты пережил. Мы сами из Сеула, — произнёс Джей едва слышно, будто боясь испугать подростка, и в подтверждение слов вздёрнул рукав кофты, показывая чёрную метку. «В-5. Пак Джей. В (III+). Чист».       Джеюн бросил мимолётный взгляд на чёрную метку на собственной руке. «В-5. Шим Джеюн. О (I+). Чист». Буквы, выведенные маркером, казались частью его новой кожи — чужой, но неотъемлемой. И у Хисына, и у Джея, и у Рики, и у Чонвона были такие же: одинаково чёрные, одинаково сдержанные, будто кто-то хотел подчеркнуть — вы одни и те же, вы прошли через это вместе.       Но у Сонхуна — красная. У Кёнмина — тоже. И вдруг чёрный и красный перестали быть просто цветами — они стали символами, границами. И Джеюн начал чувствовать, будто находится по одну сторону чего-то, чего ещё не понимает.       Шим чувствовал, как в груди нарастает беспокойство. Он знал, что каждый здесь несёт в себе рану. Но теперь он начал думать: а если у кого-то больше, чем рана? Если у кого-то бомба с замедленным действием? А если они сами такие же?       Он посмотрел на свою чёрную метку. Она не давала ответов, только порождала ещё больше тишины между ними — той тишины, в которой каждый старался не задавать лишних вопросов. Потому что ответы могли быть хуже, чем незнание.       — Слишком громко думаешь, Джейк, — усмехнулся Сонхун, присев рядом. — Что случилось?       Он украдкой взглянул на метку Сонхуна. Красная. Она казалась ярче сейчас, как будто сверкала на солнце, хотя солнца и не было. Почему? Почему чёрная у него и у остальных, а у Сонхуна — красная? Что она значит? Болезнь? Опасность? Угроза?       А может быть, красный — это про тех, кто слишком близко к краю? К заражению? Или к чему-то, что приходит после заражения? И если да, то почему Сонхун здесь, с ними? Почему его не изолировали? Или, может быть, он и есть изоляция — человек-граница, человек-предупреждение. И почему тогда он кажется самым живым из всех?       — Почему цвет разный? — прохрипел Джеюн прежде, чем успел подумать о словах. — У тебя и Кёнмина надпись на руке красная, у всех остальных — чёрная.       Сонхун помедлил, глядя на него пристально, будто решал, стоит ли говорить. Потом вздохнул и провёл пальцем по красной метке на своей руке, стирая с неё невидимую пыль. А после взял руку Джеюна и пригладил его метку.       — Чёрный — выжившие, но бесполезные. Так они это называют. Школьники, дети, старики, инвалиды: все, кого нет смысла отправлять на задания и требовать что-то, — начал он тихо, продолжая водить пальцами по чужой коже. — Синий это врачи и студенты-медики. Зелёный — это военные и те, кто может ими стать: студенты полицейских академий, курсанты, — он выдохнул и посмотрел на своё запястье. — Красный — это кровь, доноры. Нас всех метят, как скотину, чтобы не потерять. И… — Сонхун вдруг запнулся, чуть сильнее сжав руку Джеюна. — Если лагерь попадёт под атаку, нас вывезут первыми. Не потому что мы особенные, а потому что наша кровь может спасти кого-то, кто по-настоящему важен. Знаешь сколько нас, красных? Семеро подходящих из нескольких десятков выживших с такой же группой крови. А раненных в медблоке больше тридцати, и почти всем нужна кровь.       Джеюн снова посмотрел на свою руку. Чёрная метка. «Чист». Но не ценный. Не нужный. Просто живой. И вдруг он почувствовал, как за плечами становится легче, а внутри — тяжелее.       — Знаешь, что иронично? — вдруг сказал Сонхун. — Чёрная метка — это свобода. Ты можешь идти куда хочешь, можешь исчезнуть. Можешь умереть, и никто даже не посчитает это статистикой. А с красной… ты всегда на поводке. За тобой следят, от тебя зависят. И ты уже не человек, ты — ресурс.       Джеюн не знал, что ответить. Он чувствовал, как трещит мир, в котором они пытались держаться за прошлое, за что-то человеческое. Теперь всё оказалось иначе. Даже цвета стали оружием.       — Не принимай всё слишком близко к сердцу, хорошо? — мягко попросил Сонхун, вновь погладив руку Джеюна. — Не смотри на эти метки. Ты выжил и ты важен. Для других выживших, для себя, — молвил он и запнулся, наклонившись ниже. — Для меня, — добавил он у самого уха, проведя ладонью к плечу. — Ты очень важен для меня, Джеюн.       Джеюн поднял взгляд и встретился глазами с Сонхуном. Что-то внутри требовало действий — протянуть руки, обнять, прижаться к нему, найти тепло в мире, который с каждым днём становился всё холоднее.       Джеюн уже начал поднимать руки, но внезапно его сознание прояснилось. Они были не одни. В углу комнаты ребята тихо перебирали вещи, а Кёнмин продолжал сидеть рядом, перебирая в руках шуршащую упаковку крекеров. Руки Джеюна замерли на полпути. «Что они подумают? Два парня обнимаются… В старом мире это вызвало бы косые взгляды, а здесь… когда все на пределе…» Он опустил руки и отвёл взгляд, чувствуя, как щёки начинают гореть.       Но затем что-то щёлкнуло в его голове. Метка на его руке чернела, напоминая — они уже потеряли всё. Семьи, дома, будущее. Мир снаружи был полон мертвецов, а в лагере их оценивали как скот. Какое значение имели теперь чужие мнения? Кого волновало, что двое парней находят утешение друг в друге, когда человечество балансировало на грани исчезновения?       И он решился. Медленно, но уверенно обвил руками плечи Сонхуна, притянул его к себе и крепко обнял. Джеюн почувствовал, как тот на мгновение напрягся от неожиданности, а затем расслабился, обнимая его в ответ. В этом объятии не было места для страха или стыда — только тепло, которое они делили друг с другом, последнее напоминание о человечности в мире, где её становилось всё меньше.       — Ты тоже важен для меня, — прошептал Джеюн так тихо, что только Сонхун мог услышать. — Только не исчезай, пожалуйста.       — Я же обещал. Ты никогда меня не потеряешь, — прошептал Сонхун, его голос стал тише, как будто и он сам пытался поверить в свои слова, в то, что эта жестокая реальность не поглотит их и не уничтожит всё, что они ещё могут сохранить.       — Граждане влюблённые! — театральным жестом крикнул Хисын, привлекая внимание. Джеюн сразу же отстранился, словно ударенный, но не по-настоящему испуганный. — На вас кипяток брать?       Сонхун усмехнулся, пытаясь скрыть смущение, и слегка наклонил голову. Его пальцы, всё ещё ощущающие тепло Джеюна, на мгновение снова коснулись его кожи. Эта связь между ними была странной и новой, но в то же время неизбежной. В этом жестоком, безжалостном мире они искали даже малые оазисы тепла и утешения, и сейчас они нашли друг друга. Не словом, не обещанием, а просто жестом.       — Я крекеров пожую, — отозвался Сонхун, поправив рукав Джеюновой кофты.       — Я тоже, — тот же час молвил Шим.       Джеюн потянулся за пачкой, когда снаружи раздался глухой хлопок выстрела. Все в комнате застыли. Через несколько секунд — второй выстрел, отдавшийся эхом между бетонными корпусами.       — Что это? — Кёнмин поднялся на ноги, крошки от крекеров посыпались с его колен.       Джей подошёл к окну, но не успел даже выглянуть, как за окном пробежали несколько солдат с автоматами наперевес. Их ботинки тяжело отпечатывались на гравии, оставляя за собой только пыль и напряжение.       Рики, сидевший до этого неподвижно у дальней стены, вдруг оживился:       — Это из блока Х, — произнёс он с какой-то пугающей уверенностью.       Снова выстрел — на этот раз ближе, отчётливее. За ним последовал короткий человеческий крик, тут же оборвавшийся.       — Их убивают, — Рики говорил буднично, словно о погоде. — Так делают с каждым, у кого проявляются симптомы. За сегодня это уже девятый.       Комната погрузилась в тяжёлое молчание. Четвёртый выстрел прозвучал как точка в конце предложения — окончательный и бесповоротный. Джеюн прислушался к шагам снаружи — теперь они были размеренными, спокойными. Дело было сделано.       — Десятый, — подытожил Ни-Ки, скользнув взглядом по комнате.       Он задержал взгляд на Кёнмине — тот стоял у окна, напряжённый, с плотно сжатыми губами, словно боялся, что любой звук может привлечь внимание тех, кто сейчас ходил с оружием между бараками. В полумраке комнаты его силуэт казался особенно хрупким.       Блок Х — это не карантин и не лечение. Это конечная станция для тех, у кого обнаружили первые признаки заражения. Не нужно быть кандидатом наук, чтобы понять, что «Наблюдение» у выходца из зоны В — смерть. И мать Кёнмина, возможно, была одной из тех, кого только что убили. Но озвучивать свои догадки испуганному подростку Рики не спешил. Вместо этого он поднялся с койки, и подошёл ближе, кончиками пальцев коснувшись чужого плеча.       — Не переживай, — шепнул он, взглянув куда-то вдаль.       — Моя мама заражена, да?       Голос его дрожал, но в нём была какая-то странная решимость. Будто он уже знал ответ, но всё равно хотел его услышать. Хотел убедиться, что боль, которую он чувствует — настоящая, заслуженная.       Ни-Ки всё ещё держал руку на его плече. Он не убрал её, хотя мог бы. Не сказал ни да, ни нет. Просто смотрел. «Какой в этом смысл?» — думал он. Говорить правду? Обнадёживать ложью? Здесь, среди бетонных стен, где за каждый день приходилось платить либо кровью, либо тишиной, слова теряли смысл. Они ничего не значили, если не сопровождались выстрелом, приказом или последним взглядом сквозь зарешеченное окно.       — Я не знаю, — наконец сказал он, почти беззвучно. — Но если да… ты всё равно не один.       Это было всё, что он мог предложить. Не обещания, не утешения. Только факт: пока ты ещё здесь, ты не один.       Снаружи снова послышались шаги — медленные, неторопливые. Ни-Ки сжал плечо Кёнмина чуть сильнее, словно хотел передать ему часть своей холодной, тусклой уверенности. Потом отпустил. Вернулся к своей койке. Сел, сцепив пальцы и уставившись в одну точку на стене. Словно пытался прожечь в бетоне дыру, за которой окажется что-то другое. Теплее. Тише. Живое. Мысли всё равно просачивались, как вода сквозь трещины. Он не звал их, но они приходили — настойчивые, вязкие.       Он вспомнил родителей. Лица почти стёрлись из памяти, остались только ощущения. Голос отца — глухой, будто из-под воды. Запах маминых волос — лаванда с чем-то молочным. Они умерли, когда он был ещё совсем маленьким. В аварии, кажется. Или в пожаре. Бабушка рассказывала по-разному. Потом перестала рассказывать вообще. Воспоминания не болели — просто были, как старые рубцы на коже: уже не щиплет, но всё равно чувствуешь.       А потом — Ироха. Его младшая сестра. Смешная, лопоухая, с глазами, как у совёнка. Он помнил, как пообещал ей раскраску. Она хотела именно ту — с блёстками и принцессами. Он даже знал, где продаётся, видел в киоске возле школы. Думал, зайдёт после занятий, думал, успеет. Он не успел.       Когда всё началось, они были в разных концах города. Он — в школе, Ироха — дома с бабушкой. Связь оборвалась через несколько часов, но он успел в последний раз услышать голос сестры через утреннее голосовое: «Оппа, а когда ты придёшь? Бабушка сказала, что в магазине пусто, а у нас риса нет. Но я подожду тебя, ладно? Ты обещал помочь мне с математикой».       С бабушкой они поругались. Глупо, по-детски. Он забыл вынести мусор, опоздал домой, сказал что-то колкое. Она тоже ответила и ушла к себе в комнату, а он надел наушники и улёгся на диван, сжавшись в клубок. С тех пор они не разговаривали. Это была их не первая ссора, и не самая серьёзная, но теперь она осталась последней.       Иногда он думал, что если бы знал — сказал бы тогда что-то другое. Обнял бы, попросил прощения, сказал, что любит. Но, возможно, всё было бы так же. Потому что никто не знал, никто не был готов.       Он опустил голову, стиснув зубы. Усталость сидела под кожей, за глазами, в самом дыхании. Не просто телесная, другая — вязкая, как ил, в который проваливаешься медленно, но неотвратимо. Рики не смотрел ни на кого. Не хотел. Он боялся, что увидит в чужих лицах то же, что чувствовал внутри: пустоту, которую ничем не залатать.       «Если смотреть в темноту слишком долго, она начинает смотреть в ответ».       Он когда-то где-то прочитал это. Тогда фраза показалась ему пафосной. Сейчас — слишком правдивой. Он не знал, как справиться с тем, что осталось внутри. Всё, что он умел раньше, больше не имело смысла. Баскетбол, школа, списанные домашки, смех за углом здания, когда сбегал с уроков с Таки… Всё будто в другой жизни. Как воспоминания не его, а кого-то, кто умер. Ни-Ки всё ещё дышал, говорил, ел, но чувствовал, как с каждым днём та жизнь выцветала, вымывалась, как пыль со старых фото.       Он не слышал, как подползли слёзы. Они пришли беззвучно, сначала — тяжестью в груди, затем — щекоткой под веками, и наконец — медленным, тёплым скольжением по щеке. Он не вытирал их, не мог. Казалось, если он сейчас пошевелится — весь хрупкий хребет внутри него треснет, разлетится, и тогда он больше не сможет собраться обратно.       Рядом кто-то громко засмеялся, нервно — может, от усталости, может, от глупой шутки. А он сидел тихо, не отводя взгляда от грязного пола. Всё тело сжалось, как будто так можно было спрятаться даже от самого себя. Один вдох — короткий. Второй — с хрипом. И потом ещё один, словно через трещину. Он не всхлипывал, не ронял голову на колени, не искал плечо — просто сидел и плакал тихо, молча, будто всё это происходило где-то внутри, на дне, куда не добраться никому.       Рядом койка тихо скрипнула. Рики не поднял головы. Не нужно было, он и так знал — это был Хисын. Его шаги всегда звучали чуть тише, как будто он с детства старался не мешать другим, даже когда ходил босиком.       Хисын сел медленно, аккуратно, будто боялся спугнуть. Несколько секунд ничего не происходило. Пространство между ними было наполнено дыханием, напряжённым молчанием и тяжестью, которую не измерить в килограммах. А потом одно движение. Простое, почти неуловимое: рука легла Рики на спину, обвила за плечи, тёплая, крепкая. Без слов, не требуя ничего.       Он не выдержал. Звуки вырвались сами — глухие, сдавленные, как из глубины горла, почти беззвучные, но ужасно живые, будто в нём что-то надломилось. Тихая буря, которую он сдерживал, внезапно прорвалась, и всё то, что копилось днями — страх, злость, вина, усталость — хлынуло наружу. Он не рыдал вслух, не бил кулаками, не рвал одежду. Но слёзы пошли крупнее, дыхание стало резче, и его руки вцепились в край койки, будто это был последний якорь.       Хисын не шевелился. Только чуть крепче прижал к себе, подбородком коснулся его волос, словно говорил: «Я здесь. Не надо держать это в себе». Не вслух, нет. Хисын знал, что иногда слова только мешают.       Рики почувствовал, как его затопило. Глубокая, душная тишина, которая не обещала ничего хорошего. Он хотел выдавить из себя хоть одно слово, но не мог. Страх, разочарование, боль — всё это было внутри. А наружу вырывалось только молчание. Молча болело, молча чувствовалось, молча уходило.       Тишина не была полной. Из-за стены слышались голоса, тихие разговоры и какое-то движение, но всё это было так далеко, как если бы всё это происходило в другом мире. А здесь, в этом маленьком уголке, Рики и Хисын были наедине с собой и тем, что осталось внутри. Ожидание, страх и горечь.       — Прости, — выдохнул Рики, и его голос, казалось, растворился в воздухе.       Хисын молча ответил, опуская руку чуть ниже, чтобы обвить Рики за талию. Это был не вопрос и не утверждение — просто жест, который говорил: ты не один. И в этот момент Рики почувствовал, как слёзы опять начинают подниматься. Не громко, не резко. Просто медленно, будто не сдерживаемые.       Он не понимал, почему всё это выходит именно так. Почему не получается остановить, остановиться и быть сильным. Почему его тело не может найти покой. А главное, почему Хисын всё ещё рядом, не спрашивая, не торопя его, не требуя быть каким-то другим.       — Чем планируете заниматься после того, как нас вывезут? — спросил Чонвон, и его голос прозвучал неожиданно громко в этой тишине, что окутывала комнату.       Рики не сразу понял, что это было обращено ко всем, а не к кому-то конкретно. И уж тем более не ожидал, что этот вопрос зацепит его так сильно.       Он не поднял головы. Щёка всё ещё упиралась в плечо Хисына, а руки оставались сцеплены, как будто боялся, что если ослабит хватку — распадётся на части. Но этот вопрос остался висеть в воздухе, и он не мог просто так его проигнорировать.       Он попытался представить себе, как они едут в грузовике, и где-то там, за колючей проволокой, за горизонтом, есть место, где безопасно. Где можно спать, не просыпаясь на дежурство. Где еда не по расписанию, и вода не в дефиците. Где не надо прятаться, бежать, думать о том, как убить того, кого ещё вчера знал по имени.       Он попытался представить, что там будут школы. Может, снова появятся звонки на урок, расписание, перемены. Классы, где окна целы, а доски исписаны мелом, а не кровью. Учителя. Друзья. Музыка в наушниках, не чтобы заглушить крики, а просто потому что хочется. Бег по коридору не от страха, а потому что опаздываешь. И запах книги, открытой на середине, а не запах разложения, гари, крови, которая въелась в пальцы.       Но чем он будет заниматься? «Я же больше не знаю, кто я». До апокалипсиса он был просто Рики. Иногда «Рики хорошо играет в баскетбол». Иногда «Рики смешной». Иногда — «Рики, которого легко обидеть». У него были планы, какие-то мечты, конечно. Может, продолжить заниматься баскетболом. Или пойти учиться в колледж за границей, если повезёт. Он думал о вещах, которые казались важными — лайки в соцсетях, оценки, симпатии, ссоры. Всё это теперь казалось игрушечным. Как если бы ты держал в руках резиновый меч, думая, что он настоящий — пока не увидел, как выглядит настоящая кровь.       Теперь у него есть шрам. Теперь у него есть память о том, как он видел, как кто-то умирает. О том, как кто-то стрелял. О том, как он сам хотел исчезнуть. Он не знал, чем займётся. Не знал, сможет ли вообще быть.       — Я до всего этого хотел поступать в Сеульский Национальный на экономический. Теперь не знаю, смогу ли хоть где-то закончить старшую школу, — выдохнул Джеюн, с ногами забравшись на койку.       В комнате повисла тишина, и даже приглушённый гул генератора снаружи казался громче. Никто не торопился отвечать. Казалось, каждый из них услышал что-то своё в словах Джеюна — не просто сожаление, не просто растерянность, а тонкую трещину в будущем, которое раньше казалось таким прочным.       Сонхун сидел на полу, прислонившись спиной к койке, и тихо крутил в руках найденную на полу пуговицу.       — Я готовился к зимним Азиатским играм, — сказал он негромко, но отчётливо. — Теперь… буду дворником, — невесело хохотнул он, откинув голову на койку.       Рики всё ещё не поднял головы, но сжал пальцы чуть крепче. Хисын не пошевелился, позволив ему держаться столько, сколько нужно.       — Я хотел стать врачом, — тихо сказал Джей. — Всё детство мечтал. Теперь понимаю, что эта профессия не для меня.       — Тебе с твоей любовью к людям только животных лечить, — фыркнул Сонхун.       — Тебя я всё равно лечить не буду, псина, — выплюнул в ответ Джей, поджав под себя ноги.       Сонхун усмехнулся, перевёл взгляд на Джея и, не меняя ленивой позы, фальшиво-серьёзным тоном добавил:       — Да и слава Богу. Ты бы на приёме начал с того, как тебя всё бесит, а закончил тем, что пациенты — это жалкие ноющие существа.       — Зато честно, — пожал плечами Джей, с трудом сдерживая ухмылку. — И не хуже, чем твоё спортивное резюме: «сломал палец на ступеньке, пока шёл за чипсами».       — Всё равно лучше, чем быть псевдо-врачом с диагнозом «хронический мизантроп», — съязвил Сонхун, не отставая. — Представляю, как ты подходишь к пациенту: «Здравствуйте, у вас аппендицит, но мне пофиг, до свидания».       — По крайней мере я не в коме после пробежки, — парировал Джей. — До сих пор вспоминаю, как ты чуть не распластался на асфальте, пока от этих убегал. Надо было тебя там оставить.       Сонхун, не теряя самообладания, поднял брови.       — Так и скажи, что я балласт. Жалеешь, что не выстрелил тогда, да?       Джей замер на долю секунды. Комната будто стала на градус холоднее. Даже Рики мельком взглянул в их сторону.       — Ты сам хочешь, чтобы я пожалел об этом по-настоящему? — сказал Джей чуть тише, но в голосе зазвенело напряжение. — Я, в отличие от тебя, держу слово. Не стоит провоцировать меня.       — Слушай, — отозвался Сонхун, всё ещё сидя на полу. — Ты можешь сколько угодно изображать опасного психопата, но тебя всё равно трясёт, когда кто-то орёт слишком громко. Так что не пугай, Джей, а то я сам за тебя волноваться начну.       — Удивительно, как ты до сих пор не сдох. Честно, — тяжело вздохнул Джей. — Я тебя за углом прихлопну по-тихому, а я потом на твоей могиле табличку прибью: «Сдох, как жил — с претензией».       — Ну хоть с претензией, а не с пустым взглядом и вечным осуждением в глазах, — с издёвкой сказал Сонхун, всё ещё не поднимая головы. — Ты вообще в зеркало смотрелся? Выглядишь как реклама посттравмы.       — Лучше посттравма, чем полная пустота. Ты же, по ходу, весь путь сюда в голове заново Олимпиаду прокручивал, чтобы не заметить, как тебя все терпеть не могут, — огрызнулся Джей и криво усмехнулся. — Как ты выжил — вообще загадка. Наверное, вирус и заражённые на дух не переносят эго.       Сонхун наконец поднял голову, посмотрел на Джея прищурено, чуть склонив голову на бок, будто прицеливался.       — А ты говорил, я — псина. Ты сейчас звучишь, как бешеный чихуахуа на стероидах.       Джей медленно повернулся к нему, без улыбки.       — Ты хочешь, чтобы я встал?       — Я хочу, чтобы ты сел и успокоился. А если встанешь, то постарайся не заплакать, как в прошлый раз.       Тонко. Очень тонко. Комната на миг застыла, даже Рики чуть вздрогнул. Было ощущение, что воздух стал плотнее. Тот случай они старались не вспоминать — никто. Не потому что забыли. Потому что всё ещё боялись, что вспоминание его может разорвать что-то, что с таким трудом склеилось за эти дни.       — Заткни его чем-нибудь, потому что я ему сейчас вшатаю, — спокойно сказал Джей, не отрывая взгляда от Сонхуна, обращаясь при этом к Джеюну.       Тот чуть дёрнулся, будто не сразу понял, о ком речь, а потом беззвучно выдохнул, словно только что получил пощёчину от реальности.       — Чертила, — тихо добавил Джей, забираясь на верхнюю койку у выхода.       Сонхун не смог сдержать ухмылки, глядя на напряжённое молчание, которое повисло в комнате. Его взгляд вернулся к Джею, и он не удержался от очередной попытки вырвать из тишины хотя бы малое ощущение контроля.       — Я всего лишь случайно дал тебе в глаз. Ходишь теперь, дуешься, — хохотнул Сонхун. Джей мгновенно схватил подушку, лежавшую рядом на нижней койке, и без всяких предисловий швырнул её в Сонхуна с такой силой, что тот едва успел отскочить, чтобы не получить удар прямо в лицо. — Реально случайно! Ты же вылетел, как жаба перепуганная, ну я и ушатал. Скажи спасибо, что не топором!       — Спасибо, — прошипел Джей, саркастично улыбаясь. — Подушку отдай.       Сонхун поднял подушку с пола и на секунду задумался — то ли размахнуться, то ли бросить несерьёзно. Поколебался, потом, едва заметно усмехнувшись, встал на колени и швырнул её обратно. Летела она уже не как оружие, а скорее как знак примирения — с лёгкой, чуть ленивой траекторией, как мячик, который бросают другу, а не врагу. Подушка мягко ударила Джея в грудь, и он поймал её машинально, не отрывая взгляда от стены.       — Мир? — не то спросил, не то констатировал Сонхун, уже снова садясь на пол.       — Перемирие, — буркнул Джей, сдвигая подушку под голову. — Пока ты не начнёшь снова гавкать.       — О, так у нас дипломатический режим, — фальшиво обрадовался Сонхун и театрально вытянул ноги. — Надо отметить. Может, попросим у военных чай?       — Попроси у них ещё мозги — тебе нужнее, — отозвался Джей, но уже без прежней злобы. Почти лениво.       Комната постепенно вернулась в своё прежнее состояние: немного напряжённое, немного уставшее, но в целом мирное. Никто не шевелился резко, не делал резких звуков. Будто всё внутри замедлилось — как всегда бывает после вспышки.       Хисын склонился к Рики чуть ниже, осторожно поправив его волосы за ухо. Не чтобы уложить — просто жест, что-то между заботой и привычкой.       — Ты в порядке? — прошептал он едва слышно, настолько тихо, что Рики едва расслышал.       Он кивнул, даже не открыв глаз. Щёка всё так же покоилась на плече Хисына, руки не разжались.       — Не отпускай пока, — так же шёпотом сказал он. — Просто… ещё чуть-чуть.       Хисын снова кивнул и оперся затылком о стену. За окном мелькнул слабый свет — кто-то прошёл мимо с фонариком. Было уже довольно поздно. За вечер они так ни разу и не вышли из блока. В душе Рики тлело ощущение, что снаружи всё ещё может произойти что-то страшное — но здесь, внутри, сейчас, было почти безопасно.       — Кстати, на счёт вывезут, — вспомнил вдруг Сонхун. — Нас могут оставить в Корее, просто перевезут в другую провинцию, — сказал он, всматриваясь в трещины на потолке. — В городах Йондона, говорят, уже открыли детский сад и несколько школ.       — Не рано? Всего две недели со вспышки прошло, — неуверенно молвил Чонвон, не отрывая головы от подушки.       — Их это не задело нисколько. Они на востоке от гор Тхэбэксан, почти что изолированы от Канвондо и других провинций, — продолжил Сонхун, всё ещё глядя вверх. — Как с короной — посидели на удалёнке и хватит.       Кто-то вздохнул. Может, Джеюн. Может, Кёнмин. Все лежали слишком близко друг к другу, чтобы можно было точно разобрать, кто издаёт какой звук. Комната и так была тесной, но сейчас казалась особенно плотной — будто стены сдвинулись чуть ближе, как будто лагерь стал на полметра меньше.       — Кёнмин, а ты? — хрипло спросил Джеюн, взглянув на мальчишку. — Кем ты хотел стать?       — Айдолом, — едва слышно выдохнул парень. — В тот день… Это была пятница, а в субботу я должен был ехать в Сеул на второй отборочный этап в агентство.       Кёнмин умолк, будто испугавшись собственных слов, будто вслух произносить мечту — особенно сейчас — было сродни проклятью. Он на секунду сжал кулак, а потом вновь разжал, глядя в темноту, как будто там, в стене, за тонкой бетонной преградой, скрывался его прежний Сеул, его вокзалы, студии, зеркальные залы, где репетируют и падают от усталости. Где он должен был быть.       Молчание снова сгустилось, но теперь оно было другим — не из страха или усталости, а из осторожности. Каждое слово отныне казалось на вес золота. Даже шорох одеяла или скрип кровати звучал так, будто нарушал покой чего-то святого. Спокойствия, которого они так долго не чувствовали.       — А ты, Рики? — вдруг спросил Чонвон. — Кем хотел быть?       Долгая тишина. Рики не сразу ответил. Он всё ещё не открыл глаза, щекой прижимаясь к плечу Хисына. Плечо было тёплым, твёрдым, надёжным. Единственным якорем в океане того, что осталось от мира.       — Я не знаю, — наконец выдохнул он. — Правда, — голос его был чуть хриплый, но не от слёз, а от долгого молчания.       — Это нормально, — сказал Хисын. — Ты ещё маленький.       — Я не маленький, — возразил Рики чуть тише. — Просто… всё слишком быстро случилось. Я не успел выбрать.       — Значит, выберешь потом, — сказал Хисын, и погладил Рики по голове. Движение почти незаметное, скорее инстинктивное, чем осознанное. — У тебя будет это «потом».       Рики ничего не сказал. Только сжал пальцы на ткани его худи — будто боялся, что «потом» рассыпется, если он отпустит.       И больше никто не говорил. За тонкими бетонными стенами стояла ночь. Не та, к которой они привыкли в городе — шумная, с неоновым отсветом фонарей, с далеким гулом поездов или вечернего трафика. Здесь ночь была почти абсолютной. Тёмной до боли в глазах, тихой до скрежета собственных мыслей.       Джей ворочался на верхней койке — поскрипывали пружины, шуршало одеяло. Было жарко и душно. Воздух застоялся, будто затаился вместе с ними.       — Мне не хочется засыпать, — вдруг тихо сказал Рики. Его голос прозвучал неожиданно громко в этой тишине, почти вызывающе.       — Почему? — спросил Чонвон. Он лежал, отвернувшись к стене, но, похоже, тоже не спал.       — Потому что потом проснёшься — и опять здесь. И всё то же самое. Те же стены, та же вонь… То же чувство, будто мы не живём, а просто зависли между «до» и «после».       — Может, это и есть теперь наша жизнь, — пробормотал Сонхун после секундного молчания. — Без «до». Без «после».       Он лежал на нижней койке, закинув руки за голову, и глаза его в темноте мерцали, как у кота.       — Ну, ты, как всегда, поддержал, — буркнул Джей.       — Я реалист, — пожал плечами тот. — Всё, что было — мертво. Всё, что будет — под вопросом. Есть только «сейчас».       — Спасибо, Сенека, — фыркнул Джей. — Завтра тогда не просыпайся. Зачем тебе «потом»?       — Хватит, — устало сказал Хисын. Не строго, без нажима — просто так, как говорят, когда уже не могут больше.       Наступила тишина. Та самая, кромешная, в которой слышно, как бьётся в груди сердце. Кто-то тяжело вздохнул. Потом — снова поскрипывание кровати, кто-то перевернулся на бок, хлопнул кулаком по подушке, будто хотел сбить с неё лишние мысли.       В комнате пахло сыростью и потом, дешёвым моющим средством, которым военные обрабатывали пол, и чем-то неуловимо больничным. Этот запах въелся в нос, в кожу, в волосы. Он был повсюду, как напоминание: здесь не дом. Здесь временно. Здесь «переждать».       Кто-то кашлянул — коротко, сдержанно, будто извинился. Может, Джей. Может, Джеюн. Разобрать было трудно — ночь как будто размазывала голоса, делала их безличными, будто принадлежали они не людям, а самой комнате.       За тонкой стеной, отделявшей их от соседнего отсека, кто-то вскрикнул во сне. Резко, испуганно — но одиночно. Ни повторов, ни ответов. Как будто зов был услышан только пустотой. Никто не отозвался.       Где-то над потолком, в другой части лагеря, вновь раздался глухой звук — будто дверь захлопнули, или упала каска. Слишком тихо, чтобы волноваться, но достаточно, чтобы вновь напрячься. Тела замерли, уши ловили повтор. Его не последовало.       Хисын не сомкнул глаз. Он лежал, уткнувшись носом в тёплые волосы Рики — тот, похоже, всё же задремал, уцепившись за него, как утопающий. Хисын почти не двигался. Только иногда отрывисто моргал — не столько от усталости, сколько от того, что перед глазами уже расплывались тени и мерещились силуэты. Лагерь, путь сюда, кровь на джинсах. Всё это, стиснув зубы, он отгонял прочь, будто навязчивых комаров, жужжащих под кожей.       Рядом на койке Сонхуна — глухое, чуть слышное постукивание. Пальцы отбивали какой-то ритм по металлической балке так монотонно, как будто только это и держало его на поверхности. Не музыка, не память — просто звук, чтобы не провалиться в ночь.       Кёнмин всхлипывал во сне. Негромко, неосознанно — будто дыхание сбивалось, а потом срывалось в короткий вздох. Он ворочался, комкая под собой тонкое одеяло, слабо пинал матрас, не просыпаясь, как будто и во сне пытался от чего-то убежать. Стукнулся ногой о спинку кровати, застонал — и опять стих. Секунду спустя тишина снова сомкнулась вокруг.       Хисын приподнял голову — ровно настолько, чтобы взглядом зацепить верхнюю койку, где лежал Джей. Тот не шевелился. Только глаза его, блекло отражая свет ночника в коридоре, были распахнуты и мёртво уставились в потолок. Как будто пытался что-то высмотреть там, за цементной плитой — может, хоть намёк на ответ. Или хотя бы трещину.       Иногда Джей глубоко втягивал воздух и задерживал его на несколько секунд, будто проверял — не забыли ли они, как вообще дышать. И отпускал со вздохом — чуть громче, чем нужно, будто специально, чтобы кто-то услышал и понял, что он не спит.       Изредка кто-то снаружи проходил мимо — шаги в коридоре, приглушённые и редкие. Тяжёлые ботинки по линолеуму, бряцанье амуниции. Но всё равно с каждым шагом внутри замирало. Никто не поднимал головы — но каждый знал, что услышал. Живой ли это — или что-то другое.       Ещё несколько минут — и снова хлопнула дверь в отдалённой части лагеря. Быстро. Громко. Как будто кто-то разозлился. Или не хотел, чтобы услышали. Опять замерли. Даже Рики, кажется, напрягся во сне — его пальцы вцепились в ткань на груди Хисына чуть сильнее. Потом — ослабли.       Джей не отрывал глаз от потолка, чувствуя, как каждый вдох сдавливает его грудную клетку, как бы выдавливая остатки воздуха из лёгких. Он считал. Не в слух, не мысленно. Просто считал, как эти секунды прерывают его мысль, уводя в пустоту. Они все молчали, но это не было облегчением. Это было как будто все слова уже сказаны, а теперь не осталось ничего, кроме тягучей тишины. Он знал, что это не просто так. Это не случайность, что он лежит тут, среди всех этих людей, которые едва знакомы ему.       Джей пытался не думать о том, что случилось. Пытался не вспоминать, как тот первый выстрел задел его. Как ему казалось, что он остановился в какой-то момент времени, и до того, как дёрнул спусковой крючок, он не мог понять, где всё ещё живое, а где нет. Он до сих пор не мог разобрать, что случилось с ними, с этими людьми, которые были ему близки, но вдруг стали такими чужими. Они все привыкли к страху. Но потом — они привыкли к молчанию. И теперь он не знал, какой из них страшнее.       Что-то отдалённо грохнуло где-то вдалеке, и он вздрогнул, но сразу же обернулся и заметил, как Рики напрягся. Этот звук, наверное, был просто ещё одной частью этого мира, мироздания, которое они пытались как-то удерживать вокруг себя. Пытаясь держаться за какие-то привычные вещи, несмотря на то, что эти привычки давно утратили смысл. Всё перемешалось, как вода в мутном сосуде, и, если честно, он не был уверен, стоило ли пытаться различать, что там, внизу, а что наверху. Он всё больше думал, что где-то в центре всего этого он сам потерял свою точку отсчёта.       Джей продолжал смотреть в потолок, его взгляд был застывшим, как будто он пытался найти в этом хаосе, в этой пустоте какую-то зацепку. Он не мог отделаться от ощущения, что все это уже происходило — эти лица, эти моменты, эта тишина. Это было, но было уже неважно, потому что настоящего не существовало. Всё вокруг было как иллюзия, как сцена из фильма, где никто не говорил, и не нужно было ничего говорить. Он слышал, как кто-то вздыхает рядом, и сразу же понял, что это Хисын. Он осторожно перебирался на свою койку — она была прямо под его. Джей даже не шевельнулся, когда заметил, как тот аккуратно поднимал плечо, старательно не задевая кровати. Слышались едва уловимые шорохи, но они казались громкими в этой тишине, как треск ломаемых веток.       Боковым зрением Джей заметил движение. Джеюн, который последние два часа ворочался на верхней койке у дальней стены, теперь осторожно свешивал ноги, готовясь спуститься. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне тусклого аварийного освещения, которое военные оставляли на ночь. Лёгкая, почти невесомая тень — так бы описал его сейчас Джей, если бы кому-то было интересно его мнение. Но никому не было.       Джеюн опустился на пол почти бесшумно, только слегка скрипнули пружины матраса да едва слышно шаркнули носки по металлической лестнице. Он замер на мгновение, словно прислушиваясь к тишине комнаты, к дыханию спящих или притворяющихся спящими ребят. Джей прикрыл глаза, оставив лишь узкую щель, чтобы наблюдать. Не то чтобы ему было интересно, скорее, это было единственным развлечением за весь день — следить за чужими маленькими тайнами.       Сонхун лежал на нижней койке, вытянувшись во весь рост, закинув руки за голову. В темноте не разглядеть выражения его лица, но Джей мог поспорить, что тот не спит. Слишком ровное, контролируемое дыхание. Он словно ждал.       Джеюн сделал два неуверенных шага к койке Сонхуна. Остановился. Ещё шаг. В этой нерешительности было что-то такое болезненно знакомое — так ходят к тому, в ком не уверены, но к кому тянет с непреодолимой силой. Джей помнил это чувство. В другой жизни, до всего этого ада с заражёнными, карантинами и выстрелами, он тоже испытывал нечто подобное.       Сонхун чуть повернул голову, и даже в тусклом свете стало заметно, как он приподнял край одеяла — приглашающий жест, тихий, но безошибочно понятный. Джеюн мгновение помедлил, будто всё ещё сомневаясь, а затем скользнул под одеяло, прижимаясь к телу Сонхуна. Тот инстинктивно обнял его, притягивая ближе, и Джей увидел, как Джеюн уткнулся лицом в изгиб шеи Сонхуна, словно нашёл наконец убежище от кошмара, который творился вокруг.       В этом жесте не было ничего откровенно сексуального — только отчаянная потребность в тепле, в подтверждении того, что они всё ещё живы, всё ещё могут чувствовать. Джей понимал это лучше, чем кто-либо. В мире, где каждый день мог стать последним, границы привычных отношений стирались, обнажая самое главное — потребность не быть одному перед лицом смерти.       Сонхун что-то прошептал — настолько тихо, что Джей не смог разобрать слов. Джеюн в ответ только крепче прижался к нему, его рука скользнула по груди Сонхуна, остановившись где-то в районе сердца. Джей усмехнулся. Наблюдать за ними было почти болезненно — слишком личное, слишком настоящее среди всей этой выморочной реальности.       — Только трахайтесь там потише, — произнёс Джей достаточно громко, чтобы они услышали, но не настолько, чтобы разбудить остальных.       Он не видел их лиц, но почувствовал, как Сонхун напрягся. Джеюн тоже замер, но не отстранился — наоборот, его рука, лежащая на груди Сонхуна, чуть сжалась, словно он хотел защитить его от насмешки.       — Сходи нахрен, Чонсон, — тихо ответил Сонхун, но без злости. В его голосе слышалась скорее усталость.       Джей хмыкнул, понимая, что его шутка была не столько злой, сколько защитной реакцией. Словно пытаясь сохранить видимость нормальности, той жизни, где подростки подшучивали друг над другом из-за симпатий и влюблённостей. Где можно было беззлобно поддразнивать друзей, а не считать выстрелы за окном.       Он снова уставился в потолок. Что-то сжалось внутри — не зависть, нет. Скорее тоска по тому, что могло бы быть у него самого, если бы мир не рухнул. Тоска по несбывшемуся, по нереализованным возможностям, по всем тем путям, которые теперь навсегда закрыты.       Тишина снова окутала комнату, но теперь она казалась чуть менее враждебной. Может быть, думал Джей, если в этом кошмаре ещё возможны такие моменты — когда два человека находят друг в друге опору и тепло, — то не всё ещё потеряно. Может быть, это и есть то самое, ради чего стоит выживать день за днём. Не ради какого-то абстрактного «после», когда всё снова станет как прежде — хотя он уже не верил в это, — а ради таких маленьких моментов человечности среди всеобщего безумия.       Он закрыл глаза, пытаясь отгородиться от реальности хотя бы на несколько часов, но в этот момент услышал звук — тихий, почти неразличимый. Джей приподнялся на локте, прислушиваясь. В тишине барака звук повторился отчетливее — всхлип, судорожный и сдавленный, словно кто-то изо всех сил пытался не расплакаться.       Джей нахмурился, пытаясь определить, откуда доносится звук. Еще один всхлип, за ним — прерывистый вздох. Теперь он точно мог сказать: плакал новенький — тот худощавый парень с растрепанными волосами, которого привели сегодня.       Джей помнил, как этот мальчик вошел в барак — с опущенными плечами, с пустым взглядом, направленным куда-то сквозь стены. Он почти не говорил, просто сел в самом дальнем углу и так просидел весь вечер, механически принимая пищу, когда ее раздавали, и лениво реагируя на попытки заговорить.       Теперь, в темноте барака, Джей слышал, как новенький пытается справиться с болью. Звук был почти физически ощутимым — Джею казалось, что он может почувствовать эти слезы на собственной коже. Всхлип повторился — тихий, на грани слышимости, словно его душили подушкой. Джей мысленно чертыхнулся. Сейчас нужно было спать, копить силы. Кто знает, что принесет завтрашний день. Он плотнее завернулся в одеяло, пытаясь игнорировать звук. «Не моя проблема», — подумал он, — «у каждого здесь свое горе». Но всхлипы не прекращались. Наоборот, они становились чаще, хотя Кёнмин, очевидно, пытался их сдерживать.       Сам не понимая почему, он медленно спустил ноги с верхней койки. Металлическая рама тихо скрипнула под его весом. Джей замер, прислушиваясь, не разбудил ли кого-то, но дыхание остальных оставалось ровным. Только всхлипы нового мальчика нарушали тишину, становясь всё отчаяннее, словно плотина внутри него наконец прорвалась.       Он подошел к кровати Кёнмина и прислушался. Новенький явно пытался заглушить рыдания, уткнувшись в подушку, но его плечи мелко дрожали. В сумраке Джей не мог разглядеть его лица, только темный силуэт съежившегося под тонким армейским одеялом тела.       «Ему, наверное, холодно», — подумал Джей, замечая, как мальчик дрожит. Неудивительно — ноябрьские ночи становились все холоднее, а отопление в бараках работало через раз. Кроме того, военные выдавали новоприбывшим самое тонкое белье и одеяла, словно проверяя, выдержат ли те первую ночь.       Джей молча стоял у койки, не зная, что сказать. Слова утешения казались фальшивыми в этой реальности. «Все будет хорошо» — ложь. «Ты справишься» — пустой звук. «Не плачь» — бессмысленная жестокость. Они оба знали, что в их положении слезы — это, возможно, самая естественная реакция.       — Эй, — наконец тихо произнес он, протягивая руку и осторожно касаясь плеча мальчика.       Кёнмин вздрогнул, как от удара, и замер. Всхлипы резко оборвались. Он медленно повернулся, и Джей увидел блеск испуганных глаз в полумраке.       — Всё нормально, — прошептал Джей, стараясь, чтобы его голос звучал успокаивающе. — Это просто я.       Мальчик ничего не ответил, лишь часто и прерывисто дышал, словно загнанный зверек. Его лицо, наполовину скрытое тенью, казалось почти детским — с пухлыми губами и круглыми щеками, не успевшими потерять детскую округлость. Сколько ему? Пятнадцать? Шестнадцать? Не больше.       Джей заметил, что одеяло сбилось в ногах — вероятно, Кёнмин метался во сне перед тем, как проснуться в слезах. Он осторожно потянул край одеяла вверх, накрывая дрожащие плечи мальчика.       Почти машинально его рука легла на плечо Кёнмина. Мягко, без нажима — просто давая понять, что он не один. Кёнмин замер на секунду, а потом — к удивлению Джея — прижался к нему всем телом, уткнувшись лицом куда-то в район ключицы. Его слезы мгновенно промочили футболку Джея.       — Я думал, нас спасать везут, — прошептал мальчик так тихо, что Джей едва расслышал. — Они сказали, что в лагере безопасно. Что здесь еда и медицина. А потом… потом просто забрали её. Но она была здорова! Клянусь, она была совершенно здорова!       Голос мальчика начал дрожать, и Джей чуть крепче прижал его голову к своему плечу, словно пытаясь заземлить нарастающую истерику.       — Я верю тебе, — тихо сказал он. — Но сейчас надо постараться поспать. Утром будет легче думать, — добавил он, осторожно положив руку на голову Кёнмина. Волосы мальчика были жесткими от пыли и грязи, но Джей все равно мягко погладил его, словно маленького ребенка или испуганное животное.       Кёнмин вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. Наоборот, он чуть подался вперед, подставляясь под ладонь, как кошка. Джей продолжал гладить его по голове, чувствуя, как постепенно расслабляются напряженные мышцы мальчика, как его дыхание становится медленнее и глубже.       В тишине комнаты это прикосновение казалось чем-то почти священным — молчаливым обещанием защиты, которую на самом деле никто не мог гарантировать. И всё же Джей знал, что не уйдёт, пока мальчик не уснёт. Это было единственное, что он мог сделать сейчас — быть рядом, давая Кёнмину знать, что он не один в этом кошмаре.       Через несколько минут дыхание мальчика стало ровным, а тело расслабилось. Джей осторожно убрал руку и еще раз поправил одеяло, укрывая Кёнмина до самого подбородка. Тот не проснулся, лишь что-то неразборчиво пробормотал сквозь сон.       — С ним всё нормально? — прошептал с нижней койки Чонвон.       Его голос был тихим, почти неуловимым в ночной тишине, но в нем все равно звучала неуверенность, как у кого-то, кто привык все держать в себе, а теперь сдерживает свою тревогу лишь из-за нужды. Джей слегка кивнул в ответ, не выпуская Кёнмина из виду.       — Всё в порядке. Он заснул, — ответил он с такой мягкостью, что сам удивился, насколько спокойным может быть его голос.       Это было не так, как в старые времена, когда он говорил что-то с уверенностью, но теперь такие вещи нужно было повторять себе самому, чтобы хоть немного верить в их правдивость.       Чонвон молчал, но было видно, что он не совсем верит в слова Джея. Он не говорил об этом вслух, но если бы Кёнмин был действительно «нормален», то не нуждался бы в таких защитных жестах. В их мире, в этом лагере, слова «нормально» не имели смысла. Они были слишком оторваны от реальности, которая сейчас царила вокруг них.       — Почему не спишь? — хрипло спросил Джей, опустившись на корточки. — Кошмары? — Чонвон судорожно выдохнул и приподнялся на локтях.       — Знаешь, мне иногда кажется, что за пределами Кореи нет ничего, кроме заражённых и трупов. Что… что мы пытаемся спастись от неизбежного, — сказал Чонвон, и в его словах была странная горечь, почти признание, как будто он вдруг осознал, что надежда на будущее зависит от кого-то другого. — Кажется, та идиотская идея Рики сбежать в Северную Корею не была уж такой идиотской.       — Тебе не о чём беспокоиться, расслабься. Всё хорошо, мы уже в безопасности.       Чонвон почувствовал, как его глаза начинают наполняться тяжестью, а его плечи напрягаются, как будто он несет на себе груз, который не может сбросить. Эти последние слова Джея, казалось, не имели веса, их сказал тот, кто верил, что всё можно контролировать, что можно держаться за эту нить надежды, даже когда мир вокруг рушится. Но Чонвон не мог поверить в эти слова. Они были ложью, оберткой, которую они накрутили вокруг своих душ, чтобы защитить себя от страха, от осознания того, что они на самом деле в ловушке.       «Что дальше?» — мысленно спросил он себя. Это был вопрос, который не давал ему покоя. Он думал об этом в каждом молчаливом мгновении, в каждом взгляде, брошенном на других. Он видел, как остальные пытаются держаться, пытаются поверить, что всё не так плохо, как на самом деле. Джей был одним из таких людей. Его спокойствие, даже если оно было иногда поверхностным, было защитным барьером для остальных. Он скрывался за этим, за твердой уверенностью, что всё будет хорошо, что они смогут пережить это. Но Чонвон знал, что эти иллюзии — не более чем временные палочки, на которых они пытались поддерживать своё сознание, чтобы не упасть в бездну.             Снаружи послышались тяжелые шаги патруля. Джей инстинктивно напрягся, прислушиваясь к их ритму. Солдаты шли не торопясь — значит, просто обычный обход. Если бы они шли за кем-то конкретным, их шаги были бы быстрее, целеустремленнее.       — Расскажешь что-то? О родителях, например. Ты совсем ничего не говорил о… прошлой жизни, — попросил Чонвон, оперевшись спиной на стену.       Джей не сразу ответил. Он как будто пытался собрать мысли, но в его глазах читалась усталость, которая давно перестала быть физической. Это была усталость от всего, что они пережили, от того, что их жизнь за последние несколько дней кардинально изменилась и что будущее казалось всё более неопределённым. Он посмотрел на Чонвона, затем снова уставился куда-то в угол.       — Нечего рассказывать, они развелись, — наконец выдохнул он, будто бы через силу. — Это ещё в младшей школе случилось. У отца тогда то ли бизнес прогорел, то ли его просто партнёры на деньги кинули. В общем, он начал пить много и часто. Не буянил, посуду не бил, мебель не ломал, просто ходил налево и думал, что это никто не замечает. Я всё это видел: и дорогие подарки новым пассиям, и цветы, и его рубашку в губной помаде, и шлейф женских духов, и даже девушек в его машине, — ответил он, скривив губы в полуулыбке. — Мама тоже знала. Она тогда беременна была, плохо себя чувствовала. Я старался помогать ей чем мог, но что можно взять с подростка? Ей становилось хуже, депрессия даже, кажется, была. В конечном итоге, ребёнка она потеряла, и дома в ванной чуть не померла от потери крови — бабушка тогда успела скорую вызвать.       Джей замолчал, потерев лоб рукой, как если бы его попытка рассказать всё это снова вынудила его пережить всё заново. На мгновение всё вокруг потемнело, а воздух стал настолько тяжёлым, что казалось, даже стены, укреплённые и холодные, вмещают в себя всю эту боль. Чонвон молчал, давая время для мыслей, но Джей почувствовал, как его взгляд давит, как если бы Чонвон ожидал, что он продолжит.       — Мама… — Джей продолжил, его голос стал ещё тише, почти невидимым. — После этого она, видимо, решила начать жизнь с нового листа — оставила на полке обручальное кольцо, записку отцу и бумажки о разводе, собрала все свои вещи и уехала. Даже со мной не попрощалась, и слова не сказала, сразу же после выписки из больницы пропала.       Он замолчал, чувствуя, как в груди что-то отзывается неприятной тяжестью. Время текло по-другому в этом лагере, в этом мире, где всё казалось ненадёжным, где даже минуты могли быть последними. Джею не хватало простых вещей, даже тех, которые казались неважными до этого: запахи, шум улиц, дождь на асфальте. Всё это исчезло, как и исчезло всё то, что было когда-то его жизнью.       — Отец привёл в дом новую «маму» ровно через две недели, — прошипел Джей, стиснув челюсть. — Представь себе мадам на десять лет старше тебя, которая в один момент приходит к тебе домой и начинает качать свои права. А отец мало того, что не останавливает её — он наоборот поощряет эти выпады своей «дамы сердца», называя это воспитанием. Нашел, блять, когда воспитывать, — выплюнул он, зло пнув складку на одеяле. — Извини, что гружу.       — Всё нормально, — проговорил Чонвон, его слова были тихими, но чёткими. — Ты был подростком, Джей. Ты не мог всё это изменить. Не переживай об этом.       Джей не мог сказать ничего в ответ. Чонвон говорил разумно, но не мог понять. Он не пережил того, что пережил Джей. Он не чувствовал в своей груди той пустоты, которая каждый день всё глубже захватывала его. Он не видел, как жизнь ломается, пока ты не успеваешь понять, что уже никогда не будешь прежним.       Тишина снова окутала их, но теперь она казалась иной. Холодной и пронизанной пониманием. Чонвон не пытался вновь напомнить о нужных словах, он просто сидел рядом, не торопил. Джей почувствовал облегчение, едва заметное, но ощутимое, как если бы он наконец-то сбросил тяжёлую ношу, которая висела на его душе долгие годы.       — Чонсон. Ведущий к свету, — прошептал Чонвон, скользнув взглядом по лицу Джея. Тот усмехнулся, спрятав корявую улыбку под опущенной головой. — Твоё имя действительно подходит тебе.       — Спасибо. Мама тоже так говорила. Мне нравилось, когда она меня так называла, сразу спокойнее становилось, — Джей посмотрел вниз, к его рукам, где пальцы непроизвольно теребили ткань футболки. — Я буду очень рад, если ей повезло встретить любимого человека, и если у меня уже появился брат или сестрёнка. Она заслуживает любви и уважения к себе, как и любой другой человек. Кроме моего отца, — продолжил он и затих, ожидая, что Чонвон скажет что-то. Тот молчал, неловко шмыгая носом. — Даже не скажешь что-то в его защиту? Там, «он тоже этого заслуживает» или что-то в этом духе?       — Это то, что ты хочешь услышать от меня? Мои слова всё равно не поменяют твои мысли.       Джей почувствовал, как тяжесть слов, которые он сам же и произнёс, снова пронизывает его грудь. Всё это чувство недосказанности, пустоты, которое он в последнее время ощущал, вдруг словно накрыло его с головой. Он хотел, чтобы кто-то подтвердил, что его гнев, его ощущение несправедливости, что всё это как-то оправдано, что его отец — тот человек, которого можно простить, потому что он был частью его жизни. Но Чонвон был молчалив, и это молчание стало для Джея единственным настоящим ответом.       Он повернул голову, взглянув на Чонвона, и в его глазах было что-то, что Джей не мог точно понять — может, сочувствие, может, просто уважение к тому, что он пережил. Но Чонвон не стал вмешиваться в его мысли, не стал подыгрывать его внутреннему конфликту.       — Почему Джей? Это твоё прозвище или реальное имя? — снова нарушил молчание Чонвон.       — Решил устроить ночной допрос? — хмыкнул Джей, закусив губу. Чонвон неловко хохотнул, почесав щеку. — В четырнадцать придумал новое имя. Не хотел, чтобы меня продолжали звать Чонсоном, это было чем-то личным. Год назад только в паспорте сменил, а до этого чуть ли не дрался с учителями и одноклассниками, когда они называли меня не так, как я хотел, — Джей попытался улыбнуться, но всё равно не мог скрыть боли в глазах. Он помолчал, поднимая руку, чтобы немного почесать шею. — Отец устраивал истерики, когда я его исправлял, а потом как-то забил. Не до меня ему было.       Джей снова замолчал, его взгляд блуждал по комнате, словно он пытался найти что-то, что могло бы отвлечь его от этой тягостной боли в груди. Комната была тускло освещена, и снаружи, несмотря на уже наступившую ночь, доносился какой-то странный шум. Возможно, это были шаги, перемещения по территории лагеря или странные звуки, которые они начали слышать, с тех пор как начался апокалипсис. Всё это было частью новой реальности, мира, в котором каждый день мог стать последним.       Чонвон сдержанно наблюдал за ним, молчал, давая понять, что в этот момент не будет настаивать на дополнительных словах, не будет требовать признаний или открытий. Он просто был рядом. Иногда этого было достаточно. Иногда тишина — лучший ответ, чем любые слова, даже если они обещают облегчение.       На соседней койке Джеюн вдруг начал ворочаться во сне. Его тело судорожно дернулось, как будто он боролся с невидимым врагом. Голова повернулась, и он тихо пробормотал что-то невнятное, в то время как его ноги запутались в одеяле. Его тело снова скользнуло на бок, не совсем осознавая, что происходит. Сон был беспокойным. Внезапно, спустя несколько мгновений борьбы с одеялом и сознанием, его глаза открылись, и сонный голос с усталой интонацией вырвался через стиснутые зубы.       — Чё ты на меня улёгся? Тяжелый, вообще-то, — пробурчал Джеюн, мягко шлёпнув Сонхуна по плечу.       Несмотря на свою злобную реплику, в голосе всё-таки была нотка усталости, как будто борьба с сонливостью в этот момент была гораздо важнее. Сонхун приподнялся, слегка нахмурившись.       — Да потому что ты компактный до невозможности, хочу тебе сказать. Я чуть три раза не упал, пока ты тут вертелся, — буркнул он, отмахиваясь от шума.       — Что-то не нравится? Я сейчас уйду.       — Я про «не нравится» вообще ни слова не сказал, лежи уже, — фыркнул в ответ Сонхун. В комнате было темно, но Джей слышал, как зашуршали простыни и комната снова погрузилась в тишину.       Джей продолжал сидеть у койки Чонвона, его взгляд вновь устремился в стену, сквозь пыльный свет, который пробивался через маленькое окно. Эти маленькие моменты, когда не было ничего кроме пустоты, становились тяжелее с каждым днём. Звуки, которые они слышали в ночи, стали частью их мира. Кажется, они уже перестали их различать, будто привыкли к шороху шагов, к шуршанию за стенами, к постоянному ожиданию. Ночь становилась не просто временем суток, а неотъемлемой частью этого нового кошмара.       Джей не мог избавиться от этих мыслей, они как туман проплывали в его голове, поглощая все вокруг. Он уже почти не знал, сколько прошло времени с момента, когда они прибыли в этот лагерь. Не было ни календаря, ни часов — только суточный цикл, который давно стал чем-то второстепенным, неважным. Внутри лагеря царила аномальная тишина. Внешний мир продолжал рушиться, но здесь, внутри этих бетонных стен, жизнь продолжалась в своем жалком, замкнутом ритме. Мысли о том, что могло бы быть, если бы всё пошло иначе, как будто обжигали его изнутри.       Он больше не знал, чего ждать. И самое страшное — не знал, зачем ждать. Не было ответа. Ни обещаний, ни целей, ни даже планов. Только эта комната, этот лагерь, эти чужие и свои, слипшиеся в единую, бьющуюся о страх стаю. И среди всех этих мыслей, среди шорохов, дыхания, чужих снов и собственной пустоты, он вдруг ощутил это с пугающей ясностью: «Завтра — не обещание. Завтра — угроза».       Он тихо выдохнул, положил голову на руки, не смыкая глаз, и продолжал смотреть в темноту. Но в темноте ничего не было. Ни школы, ни экзаменов, ни простых посиделок с друзьями — только тени завтрашнего дня…