Chapter XII: The Falling of the Masks
4 июля 2025 г., 17:59
«Говорить «навсегда» в мире, где никто не обещал даже «завтра», — значит обманывать и себя, и того, кого любишь...»
Сонхун едва успел выхватить взглядом, в какую сторону метнулся Чонвон — влево, через дорогу, между заваленными машинами, где в тусклом солнечном свете мелькнула чья-то фигура. Высокая, в чёрной куртке, с капюшоном, почти неразличимая на фоне выбеленных стен и расползающихся теней. — Чонвон! — крикнул Джей, но тот его уже не слышал — только шаги, быстрые, резкие, заглушающие всё. Остальные переглянулись, и в ту же секунду — все, не сговариваясь — бросились следом. Асфальт под ногами отдавался пустотой. Пальцы сжимались в кулаки. В груди у Хисына что-то сжалось так сильно, что стало трудно дышать. Он бежал первым за Чонвоном, выдыхая сквозь зубы, не веря, не позволяя себе верить. Но всё равно — с этим проклятым, настойчивым “а вдруг?” в голове. Фигура впереди шла быстрым шагом, оглядываясь. Не убегала, не скрывалась — просто двигалась, будто не слышала ни криков, ни шагов. Чонвон почти настиг её и, сорвавшись на отчаянный выкрик, выдохнул: — Кай?! Фигура остановилась. Обернулась. И зарычала — глухо, низко, будто звук этот вырывался из самой груди, искажённый, чужой. Чонвон застыл, будто вкопанный, прямо перед ней, почти вплотную. За его спиной со свистом выдохнул Хисын, остановившись как раз в тот момент, когда остальные догнали их и тут же сбились в замедленный круг. Сердца били в ушах, в висках — раскатами, и воздух был густым, как вода. Никто не шелохнулся. Джеюн даже не понял, в какой момент его рука дёрнулась, будто сама собой, и пальцы вцепились в рукав Сонхуна. Он резко притянул его к себе, вжимая в грудь, как будто это хоть как-то могло защитить. Сонхун дёрнулся, вскинул глаза — но Джеюн уже разворачивался, заслоняя его собой. Грудь его вздымалась, в горле пересохло. Сердце колотилось в спешке и страхе, но не за себя — за того, кто сзади, у него за плечом. За того, кого он не смог бы потерять. Фигура напротив — высокая, почти не изменившаяся — и в то же время чужая, резкая, с дёргаными, почти неестественными движениями — смотрела на них. Капюшон соскользнул назад. Волосы прилипли ко лбу, губы были приоткрыты. Глаза — потемневшие, налитые, почти неузнаваемые. Но это был он. Хюнин Кай. — Где остальные? — Чонвон шагнул ближе, но Джей перехватил его за локоть. Кай не отвечал. Лишь тяжело дышал, хрипло и неравномерно, будто каждая секунда давалась с усилием. Он качнулся на месте, но не двинулся вперёд. И вдруг — заговорил: — Уехали, — его голос был сиплый, едва узнаваемый, и слова едва различимые. — Я сказал им уезжать. — Почему? — Я... Меня укусили. Тишина, которая воцарилась после этих слов, была оглушительной. Сонхун почувствовал, как внутри всё холодеет. Укус означал только одно. Это был приговор без права на апелляцию, и все они это знали. — Почему ты остановился? — прохрипел Джеюн, чувствуя, как руки Сонхуна сжимаются на его плечах. — Сону... у него остановилось сердце... Я пытался, но... Ынче... У неё началась истерика, а потом... Кай замолчал и дёрнул головой. А после снова зарычал — этот раз глуше, срываясь в хрип. Его спина выгнулась, мышцы дёрнулись под одеждой, будто что-то ломалось внутри. — На месте стой! — рявкнул Джеюн, и Кай вскинул на него взгляд из-под чёлки. — Люди... Выжившие... На выезде из города... Человек пять или больше, я не знаю. — Что они сделали? — Не помню... Кай снова мотнул головой, будто пытался что-то стряхнуть. Или удержать. Дыхание его сорвалось на всхлип, тело на миг обмякло, потом дёрнулось — резко, как будто его кто-то ударил током. Пальцы на руках судорожно сжались, из горла вырвался звук — уже не рык, но ещё не крик. Не человеческий. — Назад, — коротко скомандовал Джей, отступая вместе с Чонвоном и притягивая того за собой, но Чонвон не слушался. Он всё ещё смотрел прямо в лицо Каю. — Чонвон, назад! — Подожди... Он... Он ещё... Кай пошатнулся. На секунду казалось, что он вот-вот упадёт — но в следующий миг его тело выгнулось дугой, и он завыл. Этот звук пронзил воздух, вырвав крик из чьих-то грудей — Сонхун вздрогнул за спиной Джеюна, Хисын рванулся вперёд и одновременно назад, будто хотел и помочь, и убежать. Звук был слишком чужой. Непереносимый. Он будто впивался под кожу. Глаза уже не были человеческими. Зрачки расширились, почти полностью поглотив радужку. Вены проступили на лице, и кожа побелела, покрывшись испариной. Капли пота стекали по вискам, смешиваясь с грязью и засохшей кровью. Губы его приоткрылись, и изо рта вырвался ещё один хриплый, надсадный вдох — будто лёгкие отказывались работать, как прежде. И тут всё произошло слишком быстро. Кай вскинул голову — резко, неестественно. Его глаза были чёрными, слепыми, искажёнными. Из горла вырвался гортанный рык. Тело подалось вперёд, на четвереньках — как зверь. Он метнулся, дёрнулся, и только толчком Джея Чонвон оказался сбоку. Кай был слишком близко. Секунды. Плоть и ярость. Осталось мгновение до рывка, когда тело вытянулось в прыжке. И тут — всплеск. Бутылка, которую Сонхун держал наготове, отлетела крышкой прочь. Он плеснул — резко, почти вслепую, наотмашь. Поток ударил Кая в лицо. Сильной, холодной струёй — и словно всё оборвалось. Кай дёрнулся, будто его ударило током. Его глаза закатились, тело выгнулось в неестественной дуге. Он рухнул навзничь, головой ударившись об асфальт. И тут же началось. Приступ. Судороги. Сильные, дёрганые, неуправляемые. Он захрипел, задохнулся. Тело скручивало, как при эпилепсии. Руки выгибались под неестественными углами, пальцы сжимались и разжимались в воздухе. Это был не первый раз, когда они это видели — и всё равно, каждый раз — как первый. Как ад. Как смерть. А потом всё прекратилось. Кай, посмертно дёрнувшись несколько раз, застыл. Молчание наступило не сразу. Сначала было — эхо. Рёв в ушах, застывшее в гортани дыхание, чей-то сдавленный всхлип. Шорох одежды, когда Чонвон отшатнулся назад, споткнулся и упал. Глухой звук коленей о землю. И потом — тишина. Звонкая, режущая. Будто кто-то вырубил мир, перевёл его на беззвучный режим. Сонхун всё ещё держал в руке пустую бутылку. Она дрожала — так, будто её собирались уронить. Его пальцы сжались так сильно, что костяшки побелели. Он смотрел на Кая — широко раскрытыми глазами, в которых не было победы. Только ужас. Только тошнота в груди, которую невозможно проглотить. Рука Джеюна всё ещё держала Сонхуна, вцепившись в него, как в якорь. Не то чтобы защищал — скорее, сам искал точку опоры. Пальцы сжались на ткани куртки, прижимая к себе ближе. И только тогда он осознал, насколько сильно дрожал. От страха. От того, что было так близко. От того, что, если бы не этот всплеск, Кай бы... К телу Кая никто не приближался. Он лежал неровно, будто рухнул с высоты. Шея была под странным углом, глаза — открыты, закатившиеся. Пена у рта медленно стекала на щёку, смешиваясь с пылью. Лёгкое подёргивание пальцев прекратилось. Всё, что в нём было живого, исчезло. — Два часа, — поражённо прошептал Чонвон, мечась взглядом по телу Кая. — Что? — спросил Джей. — Прошло два часа с момента заражения. Сону писал об этом в своём блокноте, помнишь? — Джей заторможено мотнул головой. Чонвон судорожно заметался, роясь в рюкзаке. Его пальцы цеплялись за молнию, не слушались, соскальзывали. Ткань зашуршала, как будто жаловалась на грубое обращение. Он присел прямо на тротуар, не заботясь о пыли, о разбитых стеклянных осколках рядом, о звуке далёкого ветра, который гулял по пустым улицам, напоминая вой. Пальцы дрожали. Он раздражённо отбросил аптечку в сторону. Разгребал мелочёвку ладонями, как будто копался в песке, пока наконец не наткнулся на плотный картонный переплёт. Потёртый, с заломами на сгибах, с пятнами крови и грязи, которые не стёрлись даже после нескольких попыток. Он узнал его сразу. Почерк Сону - слегка скошенный, неаккуратный, но живой, настоящий. — Вот, смотрите, — пробормотал он, проводя пальцем по строчке. — “Первые полчаса укушенные чувствуют зудящую боль в районе укуса или царапины. По истечению получаса заражённые начинают чувствовать лёгкое головокружение, помутнение в глазах, ломоту в конечностях и общее недомогание, сопровождаемое кровотечением из носа и высокой температурой, как при лихорадке”. Такое с Таки было, помните? — Читай дальше. — “Спустя полтора часа заражённый может быть дезориентирован в пространстве и иметь плохую координацию. Также может проявлять незначительную агрессию, не являющуюся опасной для здоровых людей. По истечению двух часов заражённый может начать издавать звуки, похожие на рычание диких зверей, и источать гнилостный запах. На этой стадии он опасен для людей”. — Ещё и подчёркнуто всё, прямо как заметочки у первокурсницы, — хмыкнул Сонхун, тихо посмеиваясь в кулак, и так же тихо прошипел, стоило только Юнджин больно кольнуть его в бок. — Как далеко они могли уехать за эти 2 часа? — пробормотал Хисын, скользя взглядом по земле. Он не смотрел на ребят, говорил почти шепотом, и изо всех сил старался не утонуть в своих мыслях. — Они, наверное, уже в порту, — шепнула Юнджин. — Если вообще смогли уехать, — вдогонку бросил Джей. — Может подобрали ещё кого-то. — Не думаю, что Ни-Ки настолько глуп, чтобы в такой ситуации доверять незнакомцу. Сейчас он наверняка полагается только на свои силы, чтобы защитить себя и Ынче, — молвил Сонхун и замолк, прикусив губу. Наступила пауза. Кто-то тихо вздохнул, кто-то машинально переступил с ноги на ногу, и на мгновение им показалось, что мир вокруг застыл, как кадр из старого фильма — мутный, тусклый, потрёпанный временем и пылью. Над головой лениво покачивались обрывки кабелей, свисавшие с уличного фонаря. Ветер подхватил пластиковый пакет и понёс его по улице, как лёгкий, почти неосязаемый призрак. Сонхун машинально оглянулся по сторонам. Всё так же безлюдно, всё так же пусто. Разбросанные ящики, вывернутый мусор, открытая наполовину дверь аптеки напротив. Где-то вдали заскрипели жалюзи, и он замер, прислушиваясь, но больше ничего не последовало. Лишь уличная тишина, сквозь которую изредка прорывался ветер. Он перевёл взгляд на группу. Все стояли плотно, близко друг к другу, будто пытаясь согреться не столько телами, сколько ощущением, что они здесь — вместе, пока что целые, пока что живые. И тогда он заметил Джеюна. Тот стоял чуть позади всех, будто бы специально, будто отгораживал себя от общей сцены. Его руки были опущены, плечи напряжены. Он не смотрел ни на кого из ребят, взгляд его был устремлён куда-то вниз и в сторону — будто он смотрел сквозь улицу, сквозь весь этот город, в то, что осталось позади. Или в то, что могло быть впереди, но уже никогда не будет. — Эй, — негромко сказал он, почти шёпотом, подойдя ближе. — Волнуешься? Джеюн чуть вздрогнул. Не сильно, но достаточно, чтобы Сонхун заметил. Он кивнул, не поднимая глаз. — Мы теряем всех слишком быстро, это страшно. — Меня ты никогда не потеряешь. — Сонхун, не надо- — Я просто говорю, не нужно думать над этими словами, ладно? — повторил Сонхун мягко, но с неожиданной уверенностью. Его голос не дрожал, хотя внутри всё скручивалось от напряжения. Он замолчал, ожидая, но Джеюн не ответил. Лишь шумно выдохнул через нос, будто бы пытался вытолкнуть из себя что-то тяжёлое. Возможно, боль. Возможно, страх. Возможно, всё сразу. — Я не могу... — наконец сказал он, и голос у него сорвался. — Не могу снова. Не могу... потерять кого-то ещё. Я знаю, что все боятся, но... Он запнулся, как будто слова застряли в горле, и только тогда Сонхун понял: Джеюн не просто боится. Он на грани. Он держался всё это время, цеплялся изо всех сил — за смысл, за контроль, за остатки надежды — но сейчас трещина пошла глубже. — Я не прошу тебя стать сильным, — тихо произнёс Сонхун. — Я просто прошу... остаться. Не убегай от нас. Не от меня, — на этих словах он подошёл ближе, их плечи почти соприкасались. — Потому что если ты исчезнешь, Джейк... если ты тоже исчезнешь... — Сонхун сжал губы, подавляя внезапный ком в горле. — То всё, что я делаю, всё, что я чувствую — это всё просто потеряет смысл. Джеюн ничего не ответил. Просто кивнул. Потом — снова. Медленно. И вдруг, неожиданно для самого себя, наклонился вперёд и прижался лбом к плечу Сонхуна. Не как жест близости — скорее как жест усталости. И доверия. Они стояли неподвижно. Мир вокруг не перестал быть мрачным. Ветер всё так же гонял пыль по опустевшей улице, вдалеке хлопнуло окно, заскрипела дверь. Но в этом моменте было что-то почти священное: тихая, простая сцена между двумя уставшими людьми, всё ещё пытающимися чувствовать — несмотря на страх, несмотря на боль, несмотря на апокалипсис. Позади послышались шаги — Чонвон с Юнджин тихо переговаривались, и даже Хисын выглядел немного мягче. Они не подходили — дали им пространство. И это было важно. Минуты шли. Постепенно напряжение в теле Джеюна стало отпускать. Он выпрямился, не глядя в глаза, но уже не такой закрытый, не такой отстранённый. — Ребят, — позвал их Джей. — Нужно идти, мы не можем долго оставаться тут. Группа собралась вокруг Джея. Все измученные, пропахшие потом и страхом, но живые. Юнджин тихо проверила патроны в револьвере — всего три. Чонвон перебинтовал руку куском ткани, оторванным от собственной рубашки. Хисын нервно перекладывал содержимое рюкзака, выбрасывая всё лишнее. — Инчхон примерно в двадцати километрах, — сказал Джей, опираясь на капот брошенного автомобиля. — Если будем двигаться по главной улице, должны добраться до моста. А там уже рукой подать. — Если нас не сожрут раньше, — пробормотал Хисын, но без обычного сарказма. Скорее констатируя факт. Они двинулись в путь. Джей впереди, за ним Юнджин с битой наготове, затем Чонвон и Джеюн, а Сонхун и Хисын замыкали группу. Такой порядок стал для них почти ритуалом — каждый знал своё место, свою роль. В мире, где всё перевернулось с ног на голову, эта маленькая определённость была якорем, за который можно держаться. Улица встретила их мертвой тишиной. Опрокинутые мусорные баки, брошенные автомобили с распахнутыми дверцами, разбитые витрины магазинов — следы паники первых дней эпидемии, когда люди ещё не понимали, с чем имеют дело. Когда ещё была надежда, что правительство, армия, кто-то придёт на помощь. Сонхун шёл медленно, чувствуя, как туго тянутся мышцы под рваной тканью куртки. Пыль хрустела под подошвами, и каждый шаг отдавался в спине тупой, гулкой болью. Но боль была почти благом — она напоминала, что он ещё здесь. Что они все ещё здесь. Он краем глаза заметил, как Хисын, замыкая строй рядом с ним, резко мотнул головой и провёл ладонью по лицу. Сначала Сонхун подумал, что тот просто отгоняет пыль или пот. Но через мгновение понял: не просто. Ладонь задержалась у глаза на долю секунды дольше, чем нужно. А потом — снова. Сухой жест — будто вытирает грязь, но в этом было что-то большее. Слишком быстро, слишком резко, слишком… одиноко. Сонхун отвернулся, будто просто осматривал улицу. Но на самом деле — чтобы дать Хисыну возможность спрятать то, что он пытался не показать. Чтобы не смотреть прямо. Не сейчас. Не так. Он чувствовал, как внутри что-то сжимается. В груди — тихо, туго, как будто там образовалась плотная, неразрешимая тень. Хисын не плакал. Он не из тех, кто плачет. Он мог выкрикнуть — громко, резко, зло. Мог нервно хохотнуть в ситуации, когда уж совсем не до смеха, мог уйти в себя и молчать до хрипоты. Но слёзы? Это не про него. Слёзы — это для тех, кто всё ещё верит, что от этого может стать легче. А Хисын больше не верил. Сонхун опустил глаза. Он снова увидел перед собой лицо Кая — бледное, с каплями пота на висках. Губы, пересохшие, с чёрной кромкой в уголке. Глаза — ещё живые, ещё пытающиеся удержаться за что-то человеческое. И как он говорил, срываясь на крик: “Сону... у него остановилось сердце... Я пытался, но... Ынче... У неё началась истерика, а потом…” Те слова теперь застряли у них всех в голове, как гвозди. Сону — умер. Окончательно. Кай — заражён и тоже мёртв. А Рики и Ынче? Может быть они выжили. А может быть и нет. И теперь — слёзы Хисына. Не выпрошенные, не показные, не те, что выдавливают из себя под чужими взглядами. А те, которые выживают даже тогда, когда ты уже перестал плакать. Он услышал, как Хисын тихо выдохнул, будто сдерживал что-то и не справился. Сонхун замедлил шаг, чуть повернулся, но так, чтобы не встречаться взглядом. — Эй, — тихо сказал он. — Ты как? Хисын не ответил сразу. Когда он наконец заговорил, его голос звучал хрипло, будто он долго кричал: — Знаешь, что самое паршивое? — он не смотрел на Сонхуна. — Я даже не удивлён. Как будто с самого начала знал, что так и будет. Что они не доберутся. Что Сону умрёт. Что все мы... Он не закончил фразу, но Сонхун понял. Страх, который жил в каждом из них с первого дня этого кошмара. Страх, что все их усилия, все жертвы, вся борьба — напрасны. Что конец один для всех. — Не думай так, — сказал он. — Рики и Ынче могли выжить. Мы можем дойти до Инчхона. Там может быть эвакуация. Хисын горько усмехнулся. — “Может быть”. Всё теперь “может быть”. Никаких гарантий. — А когда они были? — возразил Сонхун. — Даже до всего этого. Разве кто-то давал нам гарантии? Жизнь, смерть, любовь, дружба — всё всегда было хрупким. Мы просто предпочитали об этом не думать. Хисын покосился на него с удивлением. — Когда ты успел стать философом? — Когда понял, что могу умереть в любой момент, — просто ответил Сонхун. — Заставляет задуматься, знаешь ли. Они шли некоторое время в молчании. Впереди Джей и Юнджин тихо совещались. Чонвон и Джеюн держались рядом, настороженно оглядываясь по сторонам. — Знаешь, что странно? — продолжил Хисын, глядя куда-то вдаль. — Я помню все наши разговоры. Все глупые шутки. Все планы на будущее. Но не могу вспомнить, что я сказал ему в последний раз. Перед тем, как они уехали. Что-то обычное, наверное. “Будь осторожен” или “Увидимся в Инчхоне”. А теперь я думаю — что если это были последние слова, которые я ему сказал? Что если я больше никогда... Он не договорил, но Сонхун понял. Понял этот страх — что последние слова, сказанные близкому человеку, были банальными, обыденными. Что не было прощания, не было признаний, не было тех важных слов, которые теперь останутся невысказанными навсегда. — Мы найдем его, — сказал Сонхун с уверенностью, которой не чувствовал. — В Инчхоне. Он будет ждать нас там, готовый подколоть тебя за твои драматические страдания. Хисын слабо улыбнулся, и на мгновение Сонхуну показалось, что он видит проблеск прежнего Хисына — того беззаботного парня, который всегда был готов пошутить, даже в самых безнадёжных ситуациях. — Да, это было бы в его стиле, — согласился Хисын. Сонхун поймал себя на том, что сжимает кулаки. Ему хотелось обнять его, сказать, что он рядом, что он держит. Но он знал — Хисын бы не принял этого. Он бы отшатнулся. Или ушёл ещё глубже в себя. Поэтому Сонхун просто продолжал идти рядом. Ровно. Молча. Никаких слов — только присутствие. Иногда это всё, что ты можешь дать. И иногда — этого достаточно. Они свернули в узкий переулок. Здесь было темнее и прохладнее, воздух пах сыростью и затхлостью. Джей шёл первым, взглядом выхватывая из темноты мусорные баки, разбросанные коробки, какие-то провода, свисающие со стен. Впереди, метрах в десяти, в тусклом свете фонарика возникло нечто, заставившее его замереть. Женщина — или то, что когда-то было женщиной — стояла, прислонившись к стене. Её голова была неестественно запрокинута назад, руки вытянуты в стороны. Она не двигалась. Вообще. Только лёгкая дрожь пробегала по её телу. — Не шевелитесь, — едва слышно прошептал Джей, медленно опуская фонарик, сжав в руке свою самодельную биту. Но было поздно. Заражённая дёрнулась всем телом, как от электрического разряда, и рухнула на колени. Её голова безвольно мотнулась вперёд, открывая взгляду лицо — серое, с запавшими глазами, в которых не было ни зрачков, ни белков. Только мутная плёнка. Она не бросилась на них, как это обычно делали заражённые. Вместо этого начала судорожно царапать асфальт, словно пыталась зарыться в него. Её движения были хаотичными, неконтролируемыми. Она не проявляла никакого интереса к людям, стоящим всего в нескольких метрах. — Что с ней? — прошептал Чонвон, инстинктивно отступая. — Не знаю, — ответил Джей. — Но лучше обойти. Только тихо. Они медленно начали продвигаться вдоль противоположной стены, стараясь держаться как можно дальше от зараженной. Та продолжала свои странные движения, не обращая на них никакого внимания. — Они слепнут, — внезапно произнёс Сонхун, когда они уже почти миновали опасный участок. — И теряют слух. Может, это следующая стадия инфекции. — Но почему тогда те, кого мы видели раньше, всё ещё... обычные? — спросил Чонвон. — Может, зависит от времени заражения, — предположила Юнджин. — Или от чего-то ещё. Я не знаю. — Главное, что они не нападают, — заметил Джеюн. — Это даёт нам шанс. Они продолжили путь, теперь уже более внимательно вглядываясь в тени. Переулок вывел их на другую улицу — менее широкую, чем та, с которой они свернули, но достаточно открытую, чтобы чувствовать себя уязвимыми. Они двинулись вперёд, сохраняя бдительность. Солнце начинало клониться к закату, окрашивая улицу в красноватые тона. Длинные тени от зданий создавали причудливые узоры на асфальте. В другое время это могло бы показаться даже красивым. Сейчас — только ещё одним поводом для тревоги. На перекрёстке, метрах в пятидесяти от них, лежало несколько тел. Они не были неподвижны — все они дёргались, извивались, будто в приступе эпилепсии. Пять или шесть заражённых, распластанных на асфальте, не способных встать, но всё ещё... живых. Если к ним вообще применимо это слово. — Что за херня? — пробормотала Юнджин. — Их становится больше. — Инфекция меняется, — повторил Сонхун. — Или... не знаю. Может, это какая-то новая форма? Может, они мутируют? — Мне похуй, что с ними происходит, — отрезал Джей. — Главное, что они нас не замечают. Обойдём их и двинемся дальше. Они снова изменили маршрут, направляясь к узкому проходу между жилыми домами. Здесь было тише, спокойнее. Окна смотрели на них пустыми глазницами, но по крайней мере здесь не было этих жутких, дёргающихся тел. — Как думаете, что с ними произошло? — не унимался Чонвон, когда они уже отошли на приличное расстояние от перекрёстка. — Может, устали, — предположил Джеюн. — Они же не спят, а человеческий мозг не может работать так долго без отдыха. — Они больше не люди, — прохрипел Хисын от долгого молчания. — В любом случае, если они нас не видят и не слышат — это хорошо. Меньше проблем. Юнджин молчала, но что-то в этой ситуации казалось ей неправильным. Слишком удобным. Слишком... простым. В этом новом мире ничто не было простым. Они продолжали идти. Проход между домами вывел их в небольшой двор, заставленный детскими качелями и скамейками. Когда-то здесь играли дети, сидели матери с колясками, старики кормили голубей. Сейчас двор был пуст. Только ветер слегка раскачивал одинокую качель, издававшую тихий, протяжный скрип. Они пересекли двор, стараясь не смотреть на заброшенные детские игрушки, валяющиеся в песочнице. Слишком яркое напоминание о мире, которого больше нет. На выходе со двора их ждал ещё один сюрприз — заражённый, стоящий на коленях перед входом в подъезд. Он не дёргался, как те, что они видели раньше. Вместо этого он раскачивался из стороны в сторону, издавая тихие, монотонные звуки — не стоны, не рычание, а что-то среднее между шипением и плачем. — Обойдём, — прошептал Джей, указывая на узкий проход слева от подъезда. Они начали медленно двигаться в указанном направлении, стараясь не издавать ни звука. Заражённый продолжал своё странное раскачивание, не реагируя на их присутствие. Они были уже почти у выхода, когда Чонвон споткнулся о брошенную бутылку. Стекло тихо звякнуло об асфальт. Заражённый замер. Его голова медленно, почти механически повернулась в их сторону. Глаза — такие же мутные, безжизненные — уставились куда-то сквозь них. Секунды растянулись в вечность. Никто не смел пошевелиться. Даже дышать стало страшно. Затем заражённый резко дёрнулся всем телом, упал на бок и начал биться в конвульсиях, словно от сильного электрического разряда. Его конечности выгибались под невозможными углами, рот открывался в безмолвном крике. Это продолжалось несколько секунд, а потом он обмяк, замер. И только мелкая дрожь пробегала по его телу. — Не нравится мне всё это, — выдохнул Джей, когда они отошли на безопасное расстояние. — А ты мне найди того, кому это понравится, — фыркнул Сонхун. Они вышли на главную улицу. Широкая проезжая часть, некогда заполненная автомобилями, теперь представляла собой кладбище брошенной техники. Машины стояли как попало — посреди дороги, на тротуарах, некоторые врезались в витрины магазинов. Многие были с распахнутыми дверями, словно их владельцы спешили покинуть транспорт, не тратя ни секунды на закрывание дверей. — Здесь слишком открыто, — пробормотала Юнджин, нервно оглядываясь по сторонам. — Нужно быстрее пересечь эту улицу. Группа двигалась вдоль ряда машин, используя их как укрытие. Сонхун шёл впереди, напряжённо вглядываясь в каждую тень. Джей прикрывал тыл, время от времени оборачиваясь, чтобы убедиться, что никто не следует за ними. Они прошли ещё около сотни метров, когда из-за угла здания впереди вывалилась небольшая группа заражённых — пять или шесть человек. В отличие от того странного существа во дворе, эти двигались резко, дёргано, словно у них не было никакого контроля над собственными телами. Они постоянно натыкались друг на друга, но не обращали на это внимания. — Эти тоже “уставшие”? — прошептал Джей, всматриваясь в резкие движения заражённых. Один из заражённых остановился. Его голова дёрнулась, как у птицы. Он повернулся в их сторону и издал пронзительный визг, от которого кровь стыла в жилах. Остальные заражённые, как по команде, тоже повернулись к группе выживших. Они бросились к ним с неожиданной скоростью. Их движения были нескоординированными, но быстрыми, словно у каждой конечности была своя воля. Чонвон первым пришёл в себя. Он схватил бутылку с затхлой водой и, когда первый заражённый оказался в паре метров от них, выплеснул содержимое бутылки ему в лицо. Вода попала прямо в глаза и рот зараженного, но... ничего не произошло. Тот даже не замедлился, продолжая движение, словно не заметил воды. — Какого чёрта?! — выкрикнул Чонвон, отшатываясь назад. — Они должны бояться воды! Заражённый бросился на Чонвона, и только быстрая реакция Джея, оттолкнувшего парня в сторону, спасла его от укуса. Группа рассыпалась в разные стороны, заражённые разделились, преследуя их. Хисын схватил ржавую арматуру, лежавшую рядом с разбитой машиной, и ударил ближайшего заражённого по голове. Тот упал, но продолжал извиваться на земле, пытаясь встать. Хисын с усилием выдернул арматуру, готовясь ударить снова, но его глаза метались — он уже не знал, куда бежать. Паника нарастала. — Эй! Сюда! — выкрикнул вдруг Сонхун, сорвавшись с места. Его голос прозвучал громко, резко, почти срываясь на крик. — Гнилые уроды! Джей понял его план прежде, чем тот договорил. Не теряя времени, он тоже закричал: — Эй! Мы здесь, уёбки полудохлые! Сюда! И, не дожидаясь реакции, побежал за Сонхуном в боковой проулок между двумя зданиями — узкий, полутёмный, заваленный мусором. Их шаги гулко отдавались в тишине, сливаясь с рваными выкриками и визгами заражённых. Несколько фигур тут же свернули с основного направления и бросились вслед за ними. — Сонхун! — вырвалось у Джеюна. Он резко рванул вперёд, но чья-то рука схватила его за запястье. — Нет! — это была Юнджин. Голос твёрдый, дрожащий, но не поддающийся. Она тянула его назад, одновременно оглядываясь на Хисына и Чонвона. — Нельзя! Они отвлекают их ради нас! — Пусти! Мы должны помочь им! — в глазах Джеюна стояли слёзы. — Ты погибнешь, Джеюн! — выкрикнула она, почти рыдая. — А они... они справятся. Они должны справиться. Он боролся с её хваткой, его грудь тяжело вздымалась. В голове всё шумело. Он видел, как затылок Сонхуна исчезает за углом, как Джей бросается ему вслед, оглядываясь, словно прощаясь. — Пошли! — Хисын с усилием схватил Джеюна за другую руку. Он был бледен, его лицо покрывал пот, но в глазах светилось то же, что и у Юнджин: страх и решимость. — Они хотят спасти нас. Не подведём их. Чонвон, тяжело дыша, уже отступал назад, глядя в сторону, где только что исчезли Джей и Сонхун. Его руки дрожали. Он всё ещё сжимал пустую бутылку до боли, как будто сила его пальцев могла переписать реальность. — Вперёд! — рявкнула Юнджин, и группа, наконец, рванула вниз по улице, петляя между разбитыми машинами и остовами каркасов, оставленных на скорую руку. Взрывы звуков позади — визги, топот, глухие удары — всё смешивалось в адскую какофонию. Джеюн, оглядываясь через плечо, снова и снова видел только пустоту. Ни Джей, ни Сонхун не появлялись. Лишь тени метались по стенам, и звуки — всё дальше, всё глуше. Он не чувствовал своих ног, но продолжал бежать, ведомый вперёд — не разумом, нет, а руками друзей, страхом, чужими голосами. Но внутри, под этим грохотом шагов и дыхания, под чужими выкриками, в нём звучал только один голос. Сонхун. Имя отдавало эхом в груди, будто это его сердце с каждой секундой билось всё громче и быстрее, срываясь на это одно-единственное слово. Его имя, его лицо, исчезающее за углом, как выдох — короткий и неспешный. Джеюн моргнул, и перед глазами будто вживую встал тот самый взгляд — чуть удивлённый, немного потерянный и всё же тёплый. Тот взгляд, которым Сонхун посмотрел на него совсем недавно, когда всё было тише, когда разговор был полушёпотом. Когда он сказал: “Меня ты никогда не потеряешь”. Ложь. Он знал, что это ложь, даже если сам Сонхун в неё верил. Потому что всё в этом мире рушилось, и никто не мог быть ни в чём уверен. Потому что заражённые за каждым поворотом. Потому что не было “никогда” — только сейчас. Только хрупкое, зыбкое настоящее. И всё-таки... Если бы он тогда просто взял его за руку. Если бы сказал, что любит. Если бы позволил себе привязаться. Полюбить. Слишком хорошо он знал, как это заканчивается. Он чувствовал это сейчас — будто сердце, связанное с другим, вот-вот вырвется из груди и рванёт туда, за поворот, вслед за ним. А он — он остался. Потому что если скажешь вслух, если признаешься, даже не словами — даже просто взглядом, прикосновением — это станет реальным. А если это станет реальным — это можно будет потерять. — Быстрее! — голос Юнджин пробился сквозь его мысли, и он только тогда понял, что остановился. Что остался стоять посреди улицы, а остальные уже почти скрылись за перекрёстком. — Джеюн, пожалуйста. Он кивнул, не глядя на него, и снова побежал, но не чувствовал земли под ногами. Перед глазами стояла только одна картинка: спина Сонхуна, исчезающая в тени. Прямая спина. Уверенные шаги. Он не обернулся. И Джеюн хотел верить, что не обернулся нарочно. Что верил — в него, в них всех. Что доверял. Они свернули в боковую улицу, где всё пахло горелой пластмассой и чем-то ещё — резким, гнилым, почти сладким. Чонвон закашлялся, и Юнджин тут же прикрыла ему рот куском ткани. Хисын побледнел ещё сильнее, глядя по сторонам. Они шли быстро, почти вслепую, между машинами, между пустыми окнами, будто от них что-то ждали. — Нам надо найти место, где можно спрятаться, — выдохнула Юнджин. — Хотя бы на пару минут. Подождать. Может быть... Она не договорила. Все знали, чего она не сказала. Может быть, они вернутся. Может быть, они не умерли. Джеюн сел у стены, опустил голову на колени. Ему казалось, что он задыхается. Слёзы катились по щекам, но он не всхлипывал. Не было ни крика, ни рыдания — только это молчание, тяжёлое, полное. Как будто всё внутри замёрзло. И если бы кто-то спросил: “Ты его любишь?” Он бы, может быть, кивнул. Но не сказал бы. Потому что сказать — это значит навсегда. А что такое “навсегда” в мире, где люди исчезают за поворотом — и уже не возвращаются? — Нужно вернуться за ними, — прохрипел Джеюн, испугавшись своего же голоса. — Это опасно, — запротестовала Юнджин в ответ. — Ты предлагаешь оставить их там? Одних? Ты вообще понимаешь, что несёшь? — Джеюн, она права, это для нашей же безопасности, — задрожал голосом Чонвон, подойдя ближе. — А ты вообще заткнись. Строишь из себя тут всезнающего. Не нужно показывать, что ты умнее кого-то из нас, ты этим никого не удивишь, — рявкнул Джеюн, встав на ноги. — Только и умеешь, что ответственность на других перекладывать, это-то у тебя хорошо получается. Какого чёрта мы тебя только слушаем. В следующую секунду воздух словно хрустнул. Щелчок был резкий, отчётливый, как выстрел. Пощёчина Чонвона ударила с такой силой, что Джеюн отшатнулся и чуть не потерял равновесие, едва не врезавшись в стену. Его лицо мгновенно налилось жаром, а кожа на щеке будто вспыхнула от боли. Никто не шелохнулся. Юнджин прикрыла рот рукой, будто сдерживая крик. Хисын застыл с широко раскрытыми глазами. Даже воздух словно сгустился, сделался густым, плотным — его приходилось глотать, как воду. — Не смей срываться на людях из-за своей слабости и страха, понял? Ты понятия не имеешь, что чувствуем мы, но хочешь обратить на себя внимание? Это смешно, Джеюн. Ты совсем ничего в этом не понимаешь, не смотря на то, что старший, — сказал Чонвон. Его голос всё ещё был ровным. Но под этой ровностью чувствовалась боль, гнев и что-то ещё – почти разочарование. — Мне тоже страшно за Сонхуна и Джея, но мы не можем вернуться. Не можем просто потому, что можем найти их уже мёртвыми. Хочешь такое видеть? Джеюн не ответил. Стоял, дыша тяжело, с руками, сжатыми в кулаки, будто удерживал что-то внутри. Он не ожидал, что Чонвон ударит его. Он ждал крика, слёз, может, даже упрёков — но не этого. Он чувствовал, как в груди всё сжимается, будто сердце стало маленьким и острым, как осколок стекла. — Тогда мы просто идём дальше, — твёрдо произнёс Чонвон, так и не дождавшись ответа. Джеюн впервые осознал, как громко звучат слёзы, когда они падают на запылённый асфальт. Он не просил прощения. Не потому, что не чувствовал вины — наоборот. Просто он не знал, как извиниться правильно. Он чувствовал, как всё сжимается внутри: боль, вина, страх, любовь. Всё сплелось в комок, который невозможно было разорвать. Они шли вниз по улице молча, каждый погружённый в собственные мысли. Город вокруг них превратился в серое пятно, размытый фон для их личной трагедии. Джеюн шёл впереди группы, но держался на два шага позади Чонвона — словно признавая его временное лидерство, но не желая мириться с этим полностью. Правая щека всё ещё горела от пощёчины, но физическая боль казалась почти приятной по сравнению с тем, что творилось внутри. Юнджин тихо шагала рядом с Хисыном, время от времени бросая на него встревоженные взгляды. Парень не плакал — он выглядел слишком опустошённым даже для слёз. С того момента, как они услышали крики Сонхуна и Джея, он не произнёс ни слова. Его молчание было громче любых рыданий. На улице стоял тяжёлый запах гниения и чего-то химического — возможно, горевших где-то машин. Они пробирались вниз по улице, осторожно обходя брошенные автомобили. Некоторые машины стояли с открытыми дверями, словно их владельцы в панике выскочили на ходу. В салоне одного минивэна Джеюн заметил детское кресло, а рядом — плюшевого медведя, выпавшего на асфальт. Он отвернулся, стараясь не думать о том, что могло случиться с этим ребёнком и его семьёй. Чонвон двигался с настороженной грацией, держа наготове топор. Всякий раз, когда до них доносился какой-то звук, он мгновенно застывал, прислушиваясь. Его глаза, всегда внимательные, теперь казались остро заточенными лезвиями — они подмечали каждое движение, каждую тень. На перекрёстке они увидели первый труп. Мужчина средних лет лежал лицом вниз, одна его нога была вывернута под неестественным углом. Асфальт вокруг него потемнел от крови, которая теперь уже засохла. Юнджин тихо всхлипнула, но никто не остановился. Они научились не смотреть слишком долго — это была одна из первых вещей, которую они усвоили в новом мире. Джеюн украдкой наблюдал за Юнджин, пока они пробирались между искореженными останками цивилизации. Что-то в её поведении беспокоило его. Её взгляд, обычно ясный и решительный даже в моменты опасности, теперь казался расфокусированным, будто она смотрела сквозь окружающий их мир в какую-то свою реальность. Два раза Джеюн замечал, как Юнджин замедляла шаг, почти останавливаясь, чтобы перевести дыхание. В третий раз она действительно остановилась, привалившись к стене полуразрушенного магазина. Её лицо побледнело до серого оттенка, а на лбу выступили капельки пота, несмотря на прохладный вечерний воздух. — Ты как? — тихо спросил Джеюн, подходя ближе. Она кивнула, но жест вышел неубедительным. Её глаза, обычно внимательные и острые, теперь казались затуманенными. Джеюн заметил, как её взгляд беспорядочно скользил по улице, не фокусируясь ни на чём конкретном — не так смотрит человек, высматривающий опасность. Так смотрит тот, кто пытается справиться с головокружением. — Надо двигаться, — прошептал Чонвон, нервно оглядываясь. Джеюн сначала подумал, что ему показалось, но чем дальше они шли, тем заметнее это становилось. Шаги Юнджин становились всё медленнее, тише, как будто ноги наливались свинцом. Она чуть отставала, и ему приходилось останавливаться, замедляя шаг, чтобы не оторваться от неё. Он хотел что-то сказать, позвать по имени, но сдержался — каждый звук казался здесь слишком громким, слишком живым для этого мёртвого места. Пыль висела в воздухе, не шевелясь, и даже ветер, казалось, избегал этих улиц. Ржавые рекламные щиты дрожали от собственного веса, скрипели цепями, напоминая плач. На стенах домов — следы копоти, отпечатки ладоней, и кое-где — потёки, в которых угадывалась кровь. Джеюн не отрывал взгляда от Юнджин. Её плечи были опущены, руки сжимали ремни рюкзака так сильно, что костяшки побелели. Он заметил, как она вновь замедлилась, её шаги стали неуверенными, будто она больше не помнила, зачем идёт. Или зачем вообще нужно идти. Он поймал её за локоть, когда она внезапно остановилась посреди тротуара и пошатнулась. — Юнджин, — шепнул он, сдерживая в голосе тревогу. — Эй, всё нормально? Она моргнула, посмотрела на него — её глаза были влажными, но не от слёз, а от усталости, которая не имела ни начала, ни конца. На секунду повисла тишина. А потом она кивнула — просто, без слов. Они пошли дальше — медленно, осторожно, будто несли на плечах не рюкзаки, а собственные страхи. Джеюн держался ближе к Юнджин, бросая на неё взгляды, в которых теперь читалось больше, чем просто беспокойство. Он чувствовал, как невидимое напряжение висит в воздухе, как перед грозой. Оно словно впитывалось в кожу, оседало в груди. Мимо них проползла перевёрнутая тележка из супермаркета, подхваченная ветром. Скрежет её колёс заглушал всё остальное, пока не стих где-то за углом. В окнах домов — пустота. Иногда казалось, что кто-то смотрит, но они давно перестали проверять. Если что-то и смотрело — пусть остаётся внутри. Хисын сжал зубы, бросая короткие взгляды на Юнджин. Он был слишком молчалив, чтобы вмешаться, но в его напряжённой осанке угадывалось беспокойство. Особенно теперь, когда каждый шаг давался с трудом. И снова Юнджин остановилась. Теперь уже дольше, чем раньше. Она вдруг прижала руку к плечу, будто почувствовала укол. — Юнджин, что с тобой? — спросил Джеюн, прикоснувшись к ней. Девушка резко вскинула плечом и попятилась назад. — Юн- — Не подходи! — рявкнула она, сжав в ладони пистолет. — Стой на месте. Все стойте на месте, — добавила она, швырнув на асфальт свой рюкзак. — Слушайте меня внимательно, до города по прямой меньше десяти километров, через два часа вы должны быть уже там. — Юнджин, что ты делаешь? — дрогнул голосом Хисын, шагнув ближе. — Не подходи, — повторила девушка, сделав шаг назад. — Заберёшь пистолет, в нём останется ещё два патрона. Понял? — Что это значит? Юнджин не ответила сразу. Она медленно подняла свободную руку, оттянула край куртки, расстегнула молнию, поддев её большим пальцем. Под курткой была тонкая кофта, испачканная пылью и запёкшейся кровью — и чуть ниже ключицы, на бледной, натянутой коже, алела рана. Свежая, уже начавшая темнеть по краям, словно сама плоть гнила изнутри. По венам рядом с ней расползались тонкие серые прожилки, как трещины на льду. — Простите, — шепнула она и усмехнулась. Она медленно опустила пистолет, отвела его в сторону, подальше от остальных — и глубоко вдохнула, как будто хотела запомнить этот воздух. Запомнить день, даже если он был затянут облаками. Запомнить шум далёкого ветра, дрожание тележки, застрявшей между бордюрами. Запомнить их — стоящих в шеренгу, словно призраки её прошлого. — Я не боюсь, — произнесла она. — Правда. Только жаль, что не получилось дойти с вами до конца. Резкий хлопок разорвал воздух. Эхо отскочило от стен, вернулось обратно и растаяло. Тело Юнджин осело на асфальт, как перерезанная нить. Пистолет выпал из её рук и покатился в сторону, зацепив пяткой рюкзак. Всё произошло настолько быстро, что никто не успел среагировать. Джеюн остолбенел, будто сердце его вырвали через горло. Он стоял, не моргая, не дыша, чувствуя, как пустота внутри растёт и гудит, как звон в ушах. Только губы дрогнули, едва слышно, — “нет…” Хисын шагнул вперёд, но остановился. Он медленно опустился на колени рядом с телом, посмотрел на Юнджин — глаза её были открыты, лицо спокойное, будто она уснула, наконец избавившись от боли. Он прикрыл ей веки ладонью, медленно, бережно, как сестре, которую больше не сможет защитить. С минуту никто не двигался. Ветер играл в складках одежды, перекатывал пыль по дороге, шевелил волосы. Только птицы — редкие, осторожные — пролетели над крышей дома, нарушая тишину. — Пойдёмте, — наконец произнёс Хисын, подобрав пистолет. Хисын сжал рукоять пистолета чуть крепче, словно тепло её пальцев всё ещё оставалось на металле. Он медленно поднялся, выпрямился, и бросил последний взгляд на Юнджин. Чонвон стоял чуть поодаль, молчал, как будто не знал, что теперь делать руками. Потом подошёл ближе, взгляд его был каким-то осунувшимся, погасшим, будто с выстрелом из него выветрилось что-то важное. Он посмотрел на Хисына, потом на Джеюна — и не говоря ни слова, вытер нос рукавом куртки и кивнул. Они пошли. Без звука. Медленно, будто ноги отказывались верить, что нужно идти дальше. Будто всё внутри протестовало, но двигались. Сначала шаг, потом второй. Чонвон чуть кивнул в сторону узкой улицы между домами и Хисын, не оборачиваясь, последовал за ним. Асфальт под ногами казался слишком громким — каждый шаг отдавался, как эхо выстрела. А Джеюн остался. Он стоял, не дыша, не чувствуя тела. Глаза его были прикованы к выбоине на асфальте, в которой уже начинала собираться тёмная влага. Всё в нём застыло — всё, кроме груди, которая то сжималась от боли, то разрывалась изнутри, не находя выхода. — Джеюн, пойдём, — услышал он, по не тронулся с места. Лишь когда Хисын подошёл ближе, поднял взгляд. — Сонхун... он- — С ним всё будет нормально. Голову на отсечение даю, что эти два в жопу ужаленных уже в Инчхоне, — твёрдо произнёс Ли, сжав лицо парня в своих ладонях. — Ну же, нам нужно идти. Осталось совсем немного, слышишь? Нам нужно добраться до порта. Джеюн не помнил, как начал идти. Ноги сами понесли его вслед за остальными, будто на автопилоте. Реальность превратилась в размытую картину: серые дома, обшарпанные стены, выбитые окна. Где-то вдалеке раздавался нечеловеческий вой, от которого холодело под ложечкой. Асфальт под ногами потрескался, в щелях кое-где пробивалась трава. По обочинам — разбросанные обрывки чужих жизней: перевёрнутая тележка из супермаркета, распахнутая дверца машины, обрывки газет. Всё казалось нереальным — словно шли не по городу, а по декорациям, оставленным после окончания съёмок. Хисын шёл чуть впереди, будто беря на себя роль проводника — даже если сам не знал, куда. Плечи его были напряжены, движения — сдержанны, как будто с каждым шагом он давил в себе нечто тёплое, хрупкое, что вот-вот вырвется наружу. Он не оглядывался. Просто шёл. В руке всё ещё сжимал пистолет, и костяшки пальцев побелели. Чонвон шёл рядом, периодически бросая взгляд на Хисына — быстрый, тревожный. Как будто искал в нём опору, проверял: держится ли. Лицо Чонвона поблекло, словно выцвело за эти дни — и совсем не из-за усталости. У него не было синяков под глазами, но взгляд был такой, будто он перестал спать задолго до апокалипсиса. Иногда он прикусывал губу, будто хотел что-то сказать, но каждый раз замолкал, не дойдя даже до вдоха. Джеюн шёл последним. Его взгляд постоянно возвращался назад — туда, где они оставили Юнджин. С каждым шагом расстояние увеличивалось, и это казалось предательством. Словно они бросали её снова и снова. В голове крутились обрывки фраз, которые она сказала перед смертью, улыбка на её лице, спокойствие в глазах. Как она могла быть такой храброй? И почему они не смогли её защитить? Иногда он поднимал взгляд и сразу опускал. Слишком много напоминаний: в раскрытых окнах, в разбитых витринах магазинов, в игрушке, забыто лежащей на скамейке у входа в подъезд. Когда ветер шевелил занавески в окнах, казалось, что кто-то там — внутри — дышит. Смотрит. Ждёт. Но окна оставались пустыми. Глухими. Они прошли мимо бензоколонки, где всё было выжжено и разнесено взрывом. Обугленные колонны, разбитые окна, тёмные пятна на земле. Воздух здесь был другим — тяжелее, будто пропитанный гарью и чьими-то последними криками. Никто не произнёс ни слова. Только Чонвон, проходя мимо, вдруг протянул руку и чуть наклонился — поднял обронённую кем-то зажигалку. Посмотрел на неё пару секунд, протерев большим пальцем, потом сунул в карман. Не из жадности. Просто потому что... вдруг пригодится. У одного из домов вдоль дороги стояли велосипеды. Аккуратно, будто кто-то поставил их и пообещал вернуться. Джеюн остановился, посмотрел на них — и вдруг резко отвернулся, будто от удара. Сжал зубы, резко выдохнул. Почти застонал, но не позволил звуку вырваться наружу. Хисын остановился и обернулся. — Всё нормально, — коротко сказал Джеюн, не поднимая глаз. Хисын ничего не ответил. Только кивнул. Очень медленно. Чем дальше они шли, тем сильнее чувствовалось — город умирает. Не мгновенно, не с криком, а как человек в коме. Дышит, но уже не здесь. Тени падали длинные, чужие. Дома стояли, будто отвернувшись. Каждый поворот улицы был как новое испытание — а вдруг? А вдруг снова? А вдруг кто-то? А вдруг он — жив? А вдруг она — не ушла? Но за поворотами было лишь больше пустоты. И больше дороги. И только когда они дошли до детской площадки, застыли. Все трое. На качелях сидела фигура. Неподвижная. Светлая куртка. Спина — слишком ровная. Волосы в беспорядке. На первый взгляд — ребёнок. Но слишком медленное, неправильное покачивание качели выдавало всё сразу. Чонвон инстинктивно шагнул ближе, но Хисын преградил ему путь, вытянув руку. Их взгляды встретились. Хисын чуть качнул головой: не стоит. И Чонвон остановился. Джеюн медленно подошёл ближе, сжимая кулаки. У него было ощущение, что если подойдёт вплотную, увидит кого-то, кого уже потерял. Лицо, которого нет. Но нет, это была просто заражённая. Девочка лет десяти. Она качалась, будто не замечая их. Глаза — пустые, как стекло. В уголке губ — засохшая кровь. Но она не шевелилась, кроме лёгкого покачивания вперёд-назад. Они долго стояли перед качелями, не говоря ни слова. Ветер чуть качал верёвки, словно продолжал за девочку движение, которое она уже не могла контролировать. Никто из них не знал, сколько прошло времени — минута, пять, десять. Время будто вытекало сквозь пальцы, не оставляя следа. Только холод. И тишина. — Пойдём, — тихо сказал Хисын, почти шёпотом. Он смотрел не на заражённую, а чуть выше — в пустое небо. Чонвон первым отвёл взгляд. Сделал шаг назад. Потом ещё один. И только когда Джеюн обернулся, он словно проснулся — дёрнулся и пошёл за ними. Они шли дальше по улице, узкой, зажатой между домами, как между чужими плечами. Солнце клонилось к закату, но свет не согревал. Он казался мёртвым, как и всё остальное. Сквозь распахнутые окна домов тянуло пылью и сыростью. Где-то лопнула труба — вода капала на бетон, ровно, как по часам. И этот звук казался громче, чем все их шаги вместе. Поворот. Ещё один. И снова ничего. Только мусор на дороге — газеты, пакеты, детская игрушка. Медвежонок с оторванной лапой лежал у стены, уткнувшись мордой в асфальт. Чонвон обернулся, посмотрел на него и вдруг развернулся, поднял и аккуратно поставил у порога ближайшего дома, словно кто-то за ним придёт. — Сколько нам ещё идти? — тихо спросил Джеюн, оглядываясь по сторонам. — Не знаю, — выдохнул Чонвон. — Может километр, может пять. А может мы вообще по кругу ходим. Джеюн не хотел ходить по кругу. Он хотел поскорее выбраться и больше никогда не вспоминать об этом ужасе. Но знал, что не получится. Как забыть то, что впечатывается в тебя, как ожог? Как забыть лица тех, кого уже нет? Или тех, кто может исчезнуть в любой момент? Джеюн провёл рукой по лицу — оно было сухим, но кожа под пальцами казалась чужой. Как будто он носил маску, под которой ещё теплился человек, но с каждым днём всё меньше. Шаг. Ещё шаг. Тротуар под ногами был кривым, где-то потрескался, где-то налипли листья, чернеющие от влаги. Он смотрел себе под ноги, будто боялся поднять взгляд. Будто боялся увидеть кого-то, кого не должен. Он слышал, как дышит рядом Чонвон. Тихо, сбивчиво. А ещё — Хисын где-то позади, напряжённый, как сжатая пружина. И Сонхун... На этом имени его мысли запнулись. Он замедлил шаг. Не специально. Просто так получилось — или наоборот, слишком специально. Он вспомнил, как несколько часов назад держал его за руку, как потом отпустил. Вспомнил, как Сонхун говорил: “Меня ты никогда не потеряешь”. И он поверил. Хотел верить. Но разве можно обещать такое в мире, где всё рушится? Где даже земля под ногами не кажется стабильной? В этот момент где-то вдалеке прогремел выстрел. Один, потом второй. Быстрый, как отголосок первого. Резкий, сухой, будто кто-то ударил по металлу. Потом третий, уже тише — как будто звук ушёл куда-то за дома, растворился в переулках. Джеюн резко остановился. Остальные — тоже. Вся группа застыла. Мир вдруг снова стал слишком тихим, как перед землетрясением, как в тех моментах, когда организм отказывается дышать, потому что не знает, безопасно ли это. Чонвон поднял голову, словно прислушиваясь не только ушами, но и кожей. Его губы чуть приоткрылись, а взгляд метнулся куда-то за угол улицы, туда, где, может быть, всё ещё дымился воздух. Он сглотнул. — Что будем делать? — спросил Хисын. Его голос стал ниже, будто каждый вопрос вытягивал из него часть сил. — Ничего, — сказал Чонвон. — Пока не пойдём туда. Не сейчас. Не вот так… наугад. Нам бы самим выжить. Хисын молча кивнул. Но Джеюн вдруг услышал, как он шумно выдохнул — как будто отпустил что-то, что долго держал внутри. Может, страх. А может, надежду. — Что бы не случилось, держимся вместе, — прохрипел Чонвон, мельком взглянув на ребят. И они пошли. Шаг за шагом, в той же тишине, как будто даже пыль на асфальте боялась шевельнуться под их ногами. Воздух казался застоявшимся — не от духоты, нет, просто от того, что никто не дышал слишком громко, будто боялись потревожить само пространство. Откуда-то тянуло гарью, и каждый вдох казался чужим, лишним. Хисын то и дело оглядывался назад. Почти незаметно, мельком. Каждый раз, когда за их спинами появлялся поворот или переулок, он задерживал взгляд дольше. Он не искал кого-то конкретного — он просто не мог поверить, что за ними никто не идёт. Что улицы, по которым раньше спешили машины, люди, дети на велосипедах, теперь остались застывшими, как на фотографии. Чонвон вёл вперёд. Ноги у него будто сами знали, куда идти, но глаза не отрывались от горизонта. Он не искал путь — он проверял: всё ли ещё цело? Всё ли ещё возможно? Где-то в глубине он надеялся, что за следующим поворотом будет что-то, что объяснит им те выстрелы. Или хоть что-то живое. Настоящее. Они шли мимо перевёрнутой тележки из супермаркета, валявшейся посреди дороги. Рядом рассыпаны какие-то продукты, бананы почернели, как будто здесь стояло лето, а не конец осени. Никто не говорил об этом вслух, но в каждом из них нарастало ощущение, что прошлое — недавнее, ещё живое — начало разлагаться так же быстро, как оставленные на солнце фрукты. Вдоль обочины стояла машина. Фары были включены. Дверь — приоткрыта. Внутри никого. Руль обмотан тряпкой, как будто водитель пытался не касаться кожи — или защищал руки от жара. На заднем сиденье валялась игрушка — плюшевый заяц с оторванным ухом. Кто-то из ребят резко отвернулся. Секунда тишины — будто сама улица замерла вместе с ними, прислушиваясь. Где-то вдалеке хлопнула дверь, и все вздрогнули. Хисын инстинктивно шагнул ближе к остальным, пальцы сжались в кулак. Он снова оглянулся — но не просто мельком, а так, как будто ждал, что кто-то всё-таки появится. Кто-то — или что-то. — Там, — глухо сказал Чонвон. Его голос был странно пустым, как будто он ещё не поверил в то, что увидел. Все повернулись. В переулке, не дальше двадцати метров, между двумя зданиями — кто-то двигался. Медленно, неуверенно. Один... два... трое. Движения судорожные, как у людей, не привыкших к собственным телам. Один пошёл вбок, врезался в стену, будто не заметив её. Другой замер, словно потерял ориентацию. Третий стоял, шатаясь, чуть наклонив голову, как будто прислушивался. — Назад, — прошептал Чонвон. — Не шумите. Но было поздно. Слишком долго смотрели, слишком резко повернулись. Один из заражённых дёрнулся, как от удара, и развернулся на звук. Второй — за ним. Шатаясь, но уже уверенно, они двинулись вперёд. Они сорвались одновременно. Кто-то споткнулся, кто-то выругался. Чонвон на бегу схватил Джеюна за руку и потянул, потому что тот снова обернулся — посмотреть, нет ли там Сонхуна. Всех всё ещё держало чувство, что за каждым углом может быть кто-то знакомый. Или погибший. Или хуже — заражённый. Заражённые за их спинами заорали. Звук был не похож на человеческий крик. Он пронзал, вибрировал где-то внутри, как нечто, что должно было остаться за пределами слуха. Они не оборачивались. Никто не осмеливался. Бежали, спотыкаясь на растрескавшемся асфальте, по которому местами стекала чья-то кровь. Чонвон вырвался вперёд, не оборачиваясь, будто инстинктом чуя — если хоть на мгновение повернёт голову, остановится. И тогда — всё. Позади захрипел кто-то из заражённых, звук отдавался между стен домов, отражаясь с жуткой механической точностью. Как будто улица сама запоминала это, повторяя, напоминая: они рядом. — Прямо! — выкрикнул Хисын, почти не своим голосом. — Не сворачивайте! Поворачивать было нельзя — узкие проулки были опаснее любого открытого пространства. Там можно было оказаться в тупике, зажатыми, в ловушке. А на улице хотя бы можно бежать. Хотя бы можно надеяться, что впереди — что-то. Под ногами скользила тротуарная плитка, местами разбитая. Джеюн споткнулся, но удержался, вцепившись в руку Чонвона, всё ещё сжимавшего его запястье. У Чонвона дрожала челюсть. Он не говорил ни слова, не оборачивался, но глаза его — в коротких взглядах вперёд — были полны ужаса. Он и сам, казалось, не верил, что всё это происходит на самом деле. Что они бегут от людей, которые уже не люди. Выбор делался за доли секунды. Один неправильный шаг — и можно потеряться. Или оказаться в тупике. Или быть пойманным. Джеюн чувствовал, как сердце бьётся где-то в горле, готовое вырваться наружу. Перед глазами мелькали стены домов, рекламные щиты, перекошенные дорожные знаки. Они миновали пустой киоск, мимо которого валялась детская коляска, перевёрнутая, с вырванным колесом. Не останавливались. Никто не спрашивал, чья она. Все видели — внутри ничего не было. Или уже не было. — Мы не успеем! — крикнул Джеюн через плечо. — Их становится больше! — Успеем! — бросил Чонвон. Заражённые всё ещё гнались. Уже не так плотно, но слышно. И видно — если бы осмелиться обернуться. Но никто не оборачивался. Слишком страшно — вдруг увидишь чьё-то лицо, знакомое, перекошенное. Или пустое, чужое. У Чонвона сбивалось дыхание, он задыхался, но сжимал челюсть. Джеюн это заметил — только краем глаза — и чуть притормозил. Не хотел, но не смог иначе. Сердце сжималось от ужаса — не из-за заражённых, а от самого представления, что может отпустить его руку. — Не отставай, — хрипло сказал он. — Пожалуйста. Чонвон кивнул. Один раз. Как будто не хватало воздуха даже на это. Но руку не отпустил. Где-то вдалеке завыла сирена — или показалось. Но это вытянуло из всех новую порцию тревоги. Они свернули, перепрыгивая через разбросанные ящики и мусор. Джеюн тащил за собой Чонвона, чувствуя, как тот начинает спотыкаться. Позади рычание становилось громче — заражённые тоже заметили проулок. — У меня... больше нет сил, — прохрипел Чонвон, когда они вылетели на маленькую площадь. Джеюн подхватил Чонвона под локоть, но тот едва держался на ногах. Он запнулся, почти упал — и Джеюн остановился, стиснул зубы, чувствуя, как в груди нарастает паника. Из-за угла уже вырывались первые заражённые. Рывки, судороги в теле, искажённые лица. Один из них, с окровавленной рукой и перекошенной челюстью, зацепился за мусорный бак, но быстро освободился, вновь устремляясь вперёд. Остальные были за ним — десятки. Слишком много. — Их слишком много, — прохрипел Чонвон, вытирая лоб. — Мы не успеем. — Бежать дальше — самоубийство, — отрезал Хисын и повернулся к Джеюну. — Уводи его. — Что? — Уводи Чонвона! — крикнул он, и голос его дрогнул. — Я сдержу их сколько смогу. — Нет! — Джеюн выпрямился, резко, почти теряя равновесие. — Ты с ума сошёл? — Уводи его, Джеюн! — теперь голос сорвался, наполнился злостью и отчаянием. — У него ноги подкашиваются, ты же видишь! Это не просьба. Чонвон судорожно вдыхал, опираясь на колени. Он всё слышал. Но не вмешивался. Только смотрел на Джеюна, взглядом, в котором не было слёз — только беспомощность и боль. — Я не оставлю тебя, — выдавил Джеюн. — Ни тебя, ни его. — Иначе мы все погибнем, — Хисын шагнул ближе, схватил его за ворот. — Ты нужен ему, понял? Ты. А я справлюсь. — Один ты не справишься, — тихо сказал Чонвон, отталкиваясь от капота. — Я останусь. — Чонвон- — Мы можем выиграть время, — перебил тот. — Хоть немного. Впереди раздался злобный хрип. Заражённые были уже близко — в двух кварталах, если не меньше. Времени не было. Только сердца, бьющиеся слишком громко. Только решимость, выкованная из отчаяния. Джеюн колебался, глядя на своих друзей. Ещё несколько дней назад они были обычными школьниками. А теперь они стояли здесь, грязные, измученные, готовые умереть, чтобы он мог жить. — Я вернусь за вами, — прошептал Джеюн, отступая к лестнице. — Клянусь. — Знаем, — кивнул Хисын с той самой ухмылкой, которой встречал любую проблему. — А теперь беги. Чонвон бросил на Джеюна последний взгляд — и в нём было столько всего, что сердце сжалось болезненным комком. Джеюн сорвался с места, каждый шаг отдавался болью в груди. Он бежал, задыхаясь не столько от усталости, сколько от тяжести своего решения. Оставить их... оставить их там. Ноги несли его вверх по улице, но сердце словно осталось внизу, рядом с Хисыном и Чонвоном. “Я вернусь. Я вернусь за ними. Я должен”. Эта мысль билась в голове, заглушая всё остальное. Асфальт под ногами казался зыбким. Мир качался, будто город — корабль в бурю. Только это была не вода. Это был страх. Паника. И глухая боль в груди, когда за спиной остались Хисын и Чонвон. Он не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Всё слилось в одно бесконечное “сейчас”. Лёгкие горели. В боку кололо. Он остановился у стены, съехал вниз, прижав колени к груди. И тогда раздалось — не снаружи, а внутри: тишина. Именно она. Та самая, что приходит после крика. После разрыва. Он остался один. Он не кричал, не злился, только смотрел в пустоту. На пыльную стену, на осыпавшуюся штукатурку. Горло сжалось. Ком подкатил к носу, и вдруг всё вышло наружу. Не криком — всхлипами. Прерывистыми, сдавленными. Так, будто в нём что-то сломалось и теперь текло наружу. Медленно, капля за каплей. Он закрыл лицо ладонями. Казалось, если посмотреть на себя со стороны — он уже не человек. Просто дрожащий комок боли. Пустота в оболочке из кожи. Он не знал дороги назад. Не знал, кто выжил. Не знал, выжил ли сам. Только чувство — обжигающее, едкое, беспощадное — было рядом. Вина. Он не помнил, как снова поднялся. Просто знал: нужно идти. Неважно куда. Лишь бы вперёд. И он пошёл. Ноги сами несли его вперёд. Джеюн не чувствовал их — только тупую боль в каждой мышце. Пустые улицы казались бесконечными. Серые здания сливались в одно размытое пятно. Шестой день без нормального сна. Пятнадцатый — с той минуты, когда мир перевернулся. Когда мёртвые перестали быть просто мёртвыми. Он повернул за угол и замер. Впереди, метрах в трёхстах, перегораживая дорогу, стоял армейский грузовик. Рядом — бронетранспортёр со знаками военной полиции. Люди в форме и с оружием двигались чётко, организованно. Настоящие живые солдаты. Что-то внутри Джеюна вспыхнуло — надежда или страх, он не понял. Силы вдруг вернулись, и он побежал, спотыкаясь, размахивая руками. — Помогите! — крик вырвался хриплым карканьем. — Там люди! Живые! Двое солдат вскинули оружие, направив на бегущую фигуру. Джеюн не остановился. Не мог. Больше не мог терять ни секунды. — Там выжившие! — слова вылетели обрывками между судорожными вдохами. Перед глазами поплыли чёрные пятна. Асфальт качнулся, ударив по коленям. Джеюн почувствовал, как чьи-то руки подхватили его, не давая упасть лицом вниз. Попытался сфокусировать взгляд на человеке в камуфляже, но мир продолжал кружиться. — Спасите их, — прошептал он, вцепившись в форменную куртку. Слова застыли на губах. Последнее, что он увидел — обеспокоенные глаза над медицинской маской и рация в руке солдата. Потом ноги окончательно подкосились, и темнота поглотила сознание, унося его от боли, страха и невыносимого чувства вины.
Примечания:
[авторка]: — сразу -6 одним махом. погрустим, что ли
