Однажды в Грёнеборге

      Буквально через четверть часа после похищения у Юлиане получилось спуститься вниз. Она была на удивление хладнокровна для человека, Аннет которого только что увезли в неизвестном направлении, а сама она, из-за связанных рук и ног, похожа на начинающую, и оттого неповоротливую гусеницу в ночном платье и чепчике. На первом этаже имелось множество предметов с режущей кромкой, которые, в отличие от предательского топора, располагались более-менее удобно, а не были заброшены слишком далеко под низкую кровать. Сначала Юли перерезала верёвки на ногах, по пути обнаружив, что, оказывается, умеет стоять на лопатках, не ломая шеи, и, полежав в изнеможении несколько мгновений, избавилась и от пут на руках. После этого она бросилась обратно наверх, накинула своё монашкоподобное одеяние, вытащила из ящика стола три послания, запечатанных внушительной печатью, сбежала в кузницу, топнула по половице так, что та подлетела, едва не ударив её по лбу, схватила из тайника один мешочек с монетами и куда-то понеслась, в очередной раз убеждаясь, что странная франкская обувь великолепно подходит для бега… но не по мостовым Грёнеборга. Эта мысль не занимала её больше мгновения — все её помыслы снова вернулись к Анн и стремлению побыстрее добраться до станции срочных гонцов, коих она надеялась найти числом не меньше трёх.

***

      Порой люди обладают просто невероятными — вымышленными и реальными — способностями. Кто-то, как его величество Оделл, может часами высиживать среди людей разной степени ума и красноречивости, выслушивая их бесконечные речи и просьбы, и не только не уснуть, но и сохранить рассудок, приветливость и талант задавать уместные вопросы и делать разумные заключения.       Другие — как королева Филиппа — умудряются не только выжить, произведя на свет восемь детей, но и помнят своё имя после этого, а ещё не путают имена каждого отпрыска, вкупе с их отличительными особенностями, при этом очень убедительно делая вид, что любят каждого из этих трёх сыновей и пяти дочерей в равной мере, хотя тут даже Святая Кларисса согласилась бы, что первого ребёнка (после которого её величество имела трёхлетний перерыв в деторождении, да и вообще провела с ним больше времени) и последнего (всё ещё распространяющего на неё свои младенческие чары) любить было намного проще, чем шестерых между ними.       Или вот Лунды — говоря о которых, люди (даже, господи помилуй, простолюдины) иногда забывали добавить их величества — ведущие себя так, будто они не избранники небес, а назначенные кем-то сборщики подати или управляющие крупным домохозяйством, то есть потеряв это место, легко найдут другое и будут там не менее удовлетворены жизнью. А эта их манера заканчивать друг за другом предложения и делать вид, что Лис может вполне успешно вести дела и без помощи Игора, если он заболел или… страшно произнести, уехал в одиночестве на соревнование поэтов в Италийскую столицу?!       У похищенной из салона нательных рисунков дамы такой потрясающий дар тоже имелся: она смогла уснуть, несмотря на присутствие четырёх незнакомых мужчин, неудобную позу, духоту в повозке и возникающую время от времени тряску, от которой клацали зубы и, казалось, позвонки и прочие суставы ударялись друг об друга, намекая, что лучше идти пешком. И вот теперь, пробудившись с оглушающим зевком, она попыталась потянуться и сесть, но вспомнила, где находится, и не терпящим возражений тоном потребовала: — Мне нужна вода, еда, мои вещи и короткая прогулка на природу.       Похитители попытались сделать вид, что не понимают ни слова. Она повторила всё ещё на двух языках. Один из них кивнул, ударил кулаком в перегородку между прицепом и кучером, транспорт остановился, и после короткого совещания Анн освободили ноги, а руки связали перед ней, подхватили справа и слева и, кажется, собрались вести в сторону ближайших деревьев, пока остальные двое отвязывали с крыши сундук. — Уж не думаете ли вы, что вам позволено будет сопровождать меня? — в неверии посмотрела на них фру Хё.       Они кивнули. — Ни за что. Я скорее потрачу все силы, чтобы скрестить ноги так, что это позволит мне дожить до завтра. Завтра я, конечно, погибну… Вы этого хотите?       По всей видимости, никто такого исхода не хотел, поэтому завязалась долгая и крайне оживлённая беседа, из которой Анн поняла слова «нет» и «дьявол», потом, не переставая оглядываться и вопить, человек, принимавший окончательное решение, влез в повозку, откуда раздался скрежет и грохот, и фру Хё засунули туда без сопровождения, хлопнув хлипкой дверью. Сначала она подумала, что тем самым ей предлагают реализовать план скрещивания ног без свидетелей, и просто дадут воссоединиться с господом в темноте и без тряски, но быстро поняла, что стало светлее, чем положено в маленьком помещении с закрытыми окнами, и свет проникал из открытой в полу дверцы с локоть в поперечнике.       Понятно, что первым делом Аннет высунула туда голову, но быстро убедилась, что это был не намёк на то, что ей можно сбежать — по трём сторонам она увидела очень близко человеческие ноги, ещё по одной — лошадиные. Потом она попробовала развязать верёвку, что не выглядело делом безнадёжным, но заняло бы очень долгое время, которого ей явно не дадут. Так что пришлось сделать хотя бы то, что действительно быстро становилось неотложным и не то что легко совершалось при ограниченном движении верхних конечностей. Она решила в следующий раз потребовать свободу действий хотя бы одной руки, огляделась, выбрала место, которое казалось самым удобным, уселась на него и крикнула: — Сундук несите! Первым снова появился главный, закрыл люк и сказал: — Мы снова свяжем ноги. — Ха-ха, не угадали! — Анн не была отчаянно смелой и не желала погибнуть во цвете лет, но момент выяснить, как с ней разрешено обращаться, казался очень подходящим. Если в ответ на эту не очень оскорбительную реплику её начнут запугивать или, чего хуже, ударят, она поменяет тактику и станет более осторожной. Но человек только бросил на неё тяжёлый, но совсем не ранящий взгляд, в ответ на который она широко улыбнулась, и сказал: — Мы посмотрели сундук и убрали оружие. — Там не было оружия. — Было. — Это щипцы для волос, к тому же холодные. — Это щипцы для пальцев, ушей, носа… — начал перечислять похититель. После трёх пунктов он задумался, но кивнул и добавил: — Глаз тоже. Даже холодные. — Сообразительные вы, — уважительно отметила Анн. — Как тебя зовут? — Жан-Пьер. — Жапье? — Жан. Пьер. — Джон Брер? Это имя и фамилия? — Жан, чёрт возьми, Пьер! — А я, Аннет, боже благослови, Хё — очень приятно. — Нет. — Что нет? — Мы знаем ваше настоящее имя. — Ой, напугали, — хмыкнула Анн, открывая сундук и пытаясь рыться в его содержимом своими изменившими форму из-за верёвок конечностями. Вскоре ей удалось отыскать нечто тёмно-серое. — Видите, тут нет прорези впереди, так что развяжите мне руки, чтобы я смогла одеться. — Зачем это надевать? — Жапье в недоумении посмотрел на бесформенную кучу тряпья. — Потому что мне холодно, — фру Хё надеялась, что никто не заметит пот, выступивший у неё на лбу — зря, сразу заметили, поэтому она тут же огласила другое объяснение: — Потому что я вас стесняюсь. Мне неприятно, что вы таращитесь постоянно на моё лицо и шею, особенно, когда я сплю. И у меня нет с собой косметических красок! А выглядеть постоянно ТАК я не согласна. — Ладно! — похитители освободили стесняющейся даме одну руку, а вторую привязали к кольцу в стене. Покидать повозку снова, чтобы дать возможность переодеться, они не стали, так что фру Хё просто натянула «покров невидимости», как они с Юли иногда его называли, поверх платья и чинно… возможно, не очень чинно, а пытаясь занять половину вместо трети скамейки, уселась и позволила следовать дальше.       Путешествие длилось бесконечно. От скуки Анн пробовала говорить с похитителями на их языке, но разговоры быстро заканчивались. Возможно, потому, что словарный запас, состоящий из «нет», «дьявол», «да», «что?!», «стоп» и звука, похожего на «бё», но завершающегося дополнительным фырканьем, напоминающим лошадиное, и выражающего, в зависимости от интонации, презрение, раздражение, скуку, неверие, недоумение, удивление или печаль, не позволял обсуждать так уж много тем. Жан-Пьер пенял даме, говорящей из-под покрова слегка приглушённым голосом, что они-то знают, что она только делает вид, будто их не понимает, но она лишь равнодушно махала рукой и отвечала презрительным «бё» на эти обвинения.       Чуть лучше дела у них шли с игрой. Происходила она на доске, расчерченной квадратами, прямоугольниками, треугольниками и кругами, в каждом из которых было отверстие для передвигающихся фигур. Называлось всё это действие «Триумф франков», а фигуры были разные по высоте, но в одинаковых франкских шляпах у одного игрока и почему-то без головных уборов — у другого. При демонстрации первой партии фру Хё заверила, что никогда в жизни не видела ничего более нелепого и запутанного, так как фигуры двигались из центра вбок, затем вниз, а потом снова должны были собраться в большом круге посередине. По окончании второй партии, в которой Анн играла за франков, она пробормотала, что в жизни столько фаллосов не трогала, как за эти два часа. Соперник сначала в недоумении воззрился на неё, потом повнимательнее посмотрел на очертания её фигур и выдал узнаваемое «бё», за которым последовал клокочущий смех.       В этот вечер все согласились, что в повозке больше спать нельзя, и заехали на постоялый двор, где никто не поинтересовался, почему женщину с покрытым лицом проводят через нижний зал со связанными руками. — Вы не известили их заранее о нашем прибытии? — поморщилась Анн, когда перед ней открыли дверь в комнату. — Я слышала, что это помогает избавиться как минимум от двух пластов грязи на всех поверхностях, включая тюфяк. — Так даже король не делает. — Король не останавливается в таких местах, он предпочитает гостеприимство своих приятелей баронов и графов, — продемонстрировала осведомлённость в делах двора Аннет. — А кстати, на землях какого короля мы сейчас находимся? — между делом поинтересовалась она, подходя к окну и дёргая запертые ставни. — Хорошая попытка, но мы знаем все ваши хитрости, нас подготовили, — разочаровал её своим ответом Жан-Пьер. — Вели принести мне купель, — сказала фру Хё, открывая свой сундук. — Или думаете, я явлю в глади воды иное место и сбегу туда? — Вы не ведьма, — хмыкнул похититель. — Самонадеянное заявление. Купель, сейчас же. Я попрошу оставить потом воду для вас. — Мы не такие уж грязные. — Мне лучше знать. Ужин через час. Я буду тушёную капусту, шею кабана и медовуху. Вниз не пойду — пусть подают сюда. — Есть! Я хотел сказать: посмотрю, что можно сделать, — опомнился Жан-Пьер, который был на полпути к тому, чтобы сдёрнуть шляпу и склонить голову. — Вольно. Оставь меня.       Оставшись одна, Анн тут же достала маленький кусок пергамента и прибор, похожий на гигантскую полую костяную иглу, заполненную чёрной краской, нацарапала короткое послание, подула на него и засунула за голенище своих высоких ботинок.       Аннет удалось скрыть под накидкой тот факт, что платье, в которое она переоделась, было отчего-то слегка длинно и узко — последнее особенно проявилось после плотного ужина. Изо всех сил борясь с подступающим раздражением, она позвала своих сопровождающих к себе, чтобы развлечься игрой — времени на «Триумф франков» в этот поздний час уже не было, а вот партия-другая в «Городского сумасшедшего» или «Чёрного монаха» смогли бы скрасить её досуг.       Фру Хё потребовала три пота медовухи в надежде на то, что её соседи по игровому столу не смогут удержаться от соблазна и тоже начнут пить, но хотя они и смотрели на запотевший кувшин жадно и сглатывали слюну, пили только горячий отвар из цветов и трав. Анн попробовала смеяться над ними за такое действо, приличествующее разве что детям малым, женщинам на сносях да дряхлым старикам, неспособным удержать в руках кружку, но никто и не думал начать от обиды пить. Пришлось ей справляться самой, отчего смех её становился всё громче, движения увереннее (но не чётче), а общение на незнакомом языке — всё глубокомысленнее. Возможно, с последним фактом не согласился бы никто, кроме неё самой, но вряд ли бы кто-то стал спорить, что языковой барьер она преодолела с большим запасом, и все сразу поняли, что она не согласна с ходом игры и утверждает, что видела, как один из соперников прячет одного из монахов на коленях. Наверное, тут помогли не только слова, но и рука фру Хё, хлопнувшая по столешнице так, что всё ещё наполовину полный кувшин подскочил.       После этого Анн решила притвориться утомлённой и мгновенно уснувшей, посчитав, что так будет шанс услышать, как всё ещё трезвые злодеи обсуждают что-нибудь важное и секретное. Они действительно о чём-то переговаривались, когда, кряхтя, перетаскивали Аннет на кровать, но при этом имели дерзость не употребить ни одного слова из тех, которые она уже знала.       Так и стали протекать её дни: с утра они забирались в повозку, где никто уже не трудился привязывать пленницу и даже начали приоткрывать окно; в полдень останавливались и обедали у обочины снедью, прихваченной с постоялого двора; вечером останавливались на ночлег, ели, пили и играли. Следующим утром, перед тем как покинуть комнату, Анн оставляла под одеялом записку.       Чтобы не потерять счёт дням, фру Хё делала насечки на сундуке.       Однажды утром она не смогла нормально дышать в зашнурованном платье и, когда повозка добралась до леса, закричала: — Стоп! — Да что опять с вами? — Жан-Пьер подпрыгнул от испуга. — Выпустите меня отсюда! Я скоро перестану помещаться в эту вашу повозку! Мне нужно двигаться! — Анн оттолкнула его и почти вывалилась на пыльную ухабистую дорогу. — Как? — Буду бежать за повозкой, как ещё?! — Это безумие! Ваша обувь… — Заметил, да?! Какого дьявола вы положили мне с собой только эти ботинки? Они похожи на то, в чём удобно бегать? — Нет, но вы и не должны были… — Вам было совершенно наплевать, как будет себя чувствовать дама! Да что вы за люди такие? — Мы не подумали, что… — Ой, всё, замолчи! — Анн наклонилась, чтобы крепче зашнуровать обувь. — Правда побежите? — Да! И пусть вас накажут, когда я сломаю ногу и упаду лицом в эту пыль. — Бегать в платье неудобно. — Да что ты? А я вот обожаю это делать! Ещё и с этой невозможной вещью на лице! — Так снимите её. — Может, мне ещё и платье снять?! — рявкнула Анн так, что слова перестали покидать пределы Жан-Пьера следующие несколько часов. Так и бежал он рядом с ней молча, обливаясь потом не только от прилагаемых усилий, но и от предчувствия, что до обещанного перелома ноги осталось всего ничего. И возможно, этих ног будет две. И обе его.       К ночи девятого дня вместо обычного постоялого двора они подъехали к зданию в лесу. Оно походило на охотничий домик и было окружено высоким забором. — Прибыли, — объявил Жан-Пьер, выбираясь на твёрдую землю и с удовольствием потягиваясь. — Это не замок, — отметила Анн. — Мы ничего не говорили про замок. — Мне дадут время привести себя в порядок? — Нет. И мы вас свяжем. — Да заче-е-е-ем? Мы же отлично ладили! Что опять с тобой? — Безопасность превыше всего. — Ладно, чёрт с вами, — фру Хё вытянула перед собой руки, но увидела в ответ качание головы. — За спину. — Ваш хозяин такой смелый! — усмехнулась Анн, но сделала, как просили.       Её привели в комнату с низким потолком, которого она почти касалась взъерошенными волосами, где горел камин, на столике рядом с одним креслом лежала открытая книга, а на втором — вышивка. У огня спала собака, при их появлении вежливо вставшая и прошествовавшая к Аннет. И пока фру Хё следила за ней, надеясь, что пёс дружелюбный и не станет кусать временно безрукого человека за неожиданные места, в комнате послышался шелест и, настороженно подняв голову, она увидела двух дам в костюмах для верховой езды. Одной из них на вид было полвека, другая вряд ли превосходила возрастом саму Анн. А вот в росте она похищенной даме значительно уступала, закончив своё стремление вверх на уровне подмышки Аннет. И вот теперь они стояли в шаге друг от друга, так что благородная дама более скромных размеров задрала голову вверх. — Добрый вечер, — не выдержав молчания, сказала фру Хё. — Антуан, — невпопад ответили ей. — Собаку зовут Антуан? Ну и причуды тут у вас. — Ты Антуан, — нахмурившись, сказала явно франкских кровей мадам, протягивая руку к «покрову невидимости». — О! — только и смогла ответить фру Хё, которая, похоже, ещё многого о причудах не знала.