Холодные руки

      Чимин наутро позорно сбежал. По крайней мере, он думает, что в глазах Юнги это выглядело именно так. На деле же, он не хотел старшего подставлять, да и ни к чему матушку его смущать.       Чимин, конечно, прекрасно понимал, что отец его знать не знает, кто такой Юнги, где он и с кем. Но что-то ему подсказывало, что узнать он мог. Даже спросить тех же прохожих в их далеко не благополучном районе. Уж они точно всё расскажут. Другой вопрос — правда ли это?       Может он и придумал всё это, но вот с мамой Юнги дела обстояли куда сложнее. Даже несмотря на то, что она была далеко не против ночёвки какого-то парня в их доме… Вопрос в том, знает ли она какой Юнги на самом деле? Знает ли, что ему нравятся милые, чертовски грустные, с пухлыми губами и худыми ногами мальчишки? Такие мальчишки, как Чимин. Такие мальчишки, что спят в обнимку с её сыном на диване, когда тот совершенно без каких-либо помыслов гладит им коленки и согревает своим теплом? Причём теплом не только физическим, но и душевным.       Только Чимину не пришла в голову мысль, что даже если мама Юнги об этом и не знает, то она как минимум видела их в гостиной. Вместе, под одним пледом.       Жаль, Чимин не знает, как в этот момент госпожа Мин была счастлива. Счастлива видеть расслабленное лицо своего сына, грязную посуду на столике, что стоял рядом, руки, что бережно обнимали кокон пледа, в котором восседал грустный мальчик, губы, что прижимались к макушке на плече.

***

      После того, как Чимин сбежал к Юнги, издевательства отца лишь усилились. Он не стеснялся бить ребёнка по лицу, где потом расцветали страшные фиолетовые отметины. С ними приходилось ходить в школу, объясняя тем, что он просто подрался с пацанами во дворе.       Хотя каждый знал, что Пак драться не умеет. И уж точно бы не стал этого делать с какими-то хулиганами с района.       Он продолжал закрашивать звёздочками шрамы на ногах, правда, к этому добавились ещё и руки. Чимин не думал, что будет плакать из-за этого.       В очередной раз выдержка Чимина дала трещину, и он по памяти, худо-бедно, нашёл дом Юнги, постучался неуверенно, совершенно не надеясь, что ему откроет дверь хоть кто-то. Зря, конечно, потому что в дом его пустили сразу же, усадили на диван, ничего не спрашивая, и обработали раны. Снова.       Снова Юнги помог ему.       Правда, один вопрос всё же прозвучал. — Что, снова мальчика поцеловал? — Если бы… Кажется, после того, как я у тебя был, — и тут Чимин осёкся, вспомнив, что тогда он совершенно бесстыдно сбежал, не сказав ни слова. — И ушёл. Да, что-то такое припоминаю. — Юнги, прости меня, — шепчет Пак, не зная, что и сказать. — Просто я испугался. Не за себя, за тебя, за матушку твою… Ты, кажется, так её любишь, — чуть ли не всхлипывая, тараторил Чимин. Он держался руками за кофту, что Юнги предложил надеть, и глаз поднять не мог. — Эй, малой. Не злюсь я на тебя, чего нос повесил? — смеётся Мин и треплет его по волосам. — Ты такой милый, когда волнуешься за меня. Почаще бы так, — и подмигивает. — Ничего я не волнуюсь, придурок.

***

      Чимин стал появляться у Юнги чаще. А Юнги всё чаще обрабатывал его раны, очаровательно дуя на кожу при этом, приговаривая, что он не хочет малому больно делать, лишь заботиться. Чаще смазывал синяки, а Чимин уже беспрекословно снимал футболку и даже не отворачивался, любуясь невозможно красивым сосредоточенным лицом. В такие моменты он мог хихикать, привлекая внимание старшего к своему личику. Но, кажется Чимину, что тот понимал его смех как следствие прикосновения к рёбрами.       А Пак не хотел, чтобы Юнги так думал. Юнги до невозможного заботливый, очаровательный, с прекрасным чувством юмора парень. Он ещё и хоть как-то, но готовить умеет, не даёт Чимину с голоду помереть. А он такое ой как ценит и уважает, сразу несколько плюсов к карме.       Всё чаще Чимин оставался у Юнги. Засыпал с ним в обнимку не просто сидя на диване, а уже у старшего на коленях, уткнувшись носом в шею. Его стискивали сильные руки, что не позволяли отодвинуться от себя ни на миллиметр.       Правда, Чимин все ещё не оставался до утра.

***

— Не уходи, Чимини, не уходи, — бормочет старший во сне, лишь сильнее прижимая маленькое тело к себе. — Ты такой тёплый…       Малой от такого бормотания чуть слезу не пустил, хотя пытался вылезти из оков Юнги и засобираться к отцу, чтобы тот его пропажи не заметил. — Но отец будет искать меня, — шёпотом проговаривает Пак, чтобы ненароком не разбудить парня. — Нет, нет… Я не дам ему забрать тебя у меня, Чимини.       Малой и не думал, что не сможет никуда уйти после слов, что разрывают сердце в клочья.

***

      И вправду, не дал.       В один из дней, вернувшись после школы домой, Чимин застал отца избитым, наряженным в юбку и драную футболку. Понятно, чьих рук дело, потому он сразу направился по нужному адресу, что успел выучить наизусть. — Юнги! Какого хрена ты сделал?! — кричит, врываясь в дом старшего, не потрудившись постучать. — Конечно, проходи, я не занят, — в обычной своей манере бурчит Мин, а потом уходит на кухню ставить чайник. Разговор обещает быть долгим.       Чимин пропускает его комментарии мимо ушей, двигаясь за ним в сторону кухни грозовой тучей, что того и гляди начнет метать молнии. — Перед тем как ты начнешь истерить, могу ответить только на вопрос «чего я не сделал?», — говорит Юнги, доставая чашку и себе, и Чимину. Он её, кстати, может гордо назвать «своей» в доме старшего, потому как каждый раз пьет чай именно в ней. — Истерить?! Да ты хоть понимаешь, что ты сделал? Понимаешь, что тебе за это светит? — с каждым вопросом голос Чимина становится громче и громче. Он подходит к старшему, что стоит у плиты, скрестив руки на груди, хватает его за футболку в районе плеч и трясёт. — Зачем? Зачем ты это сделал?!       Глаза стремительно намокают, но Пак не уронит ни единой капли, пока не услышит внятного ответа от Юнги хоть на один свой вопрос. Он продолжает его трясти за плечи, прогоняя слёзы, пока не замечает, как старший пытается спрятать руки, убрать их в карманы или за спину. Малой тут же застывает, словно каменное изваяние, понимая, что что-то не так. Обычно Юнги себя так не ведёт.       Чимин резко размыкает руки старшего и пристально смотрит на них. Для успокоения он тщательно прощупывает конечности, начиная с локтя, что не прикрыт коротким рукавом футболки, заканчивая кончиками пальцев. Его взгляд останавливается на израненных костяшках пальцев. Кожа в некоторых местах слезла, где-то полопалась, выпуская алую кровь, что успела засохнуть неприятной корочкой. От малейшего движения кожа на разбитых костяшках обеих рук вновь трескалась, на поверхности выступали красные капли. Всё это вызывало адскую боль, так что Юнги приходилось лишь стиснуть зубы посильнее и терпеть, дабы Чимин не замечал это как можно дольше. — Ты что же… Ты… — Пак и слов найти не может. Он не имеет ни малейшего представления, что он хочет спросить и, тем более, хочет ли слышать ответ. — Ты бил его? — произносит и не замечает, как по его красным щекам текут слёзки.       Юнги лишь кивает. Он этой ситуацией слишком поражён. И этим Чимином тоже. Больше все-таки Чимином.       Он первый раз видит, как малой плачет. Видит, как он смотрит, не скрывая слез и эмоций, что наполняют его прекрасные глаза. Не отводит взгляд, а смотрит пристально, все ещё держа в миниатюрных ладонях израненные. В его глазах боль вперемешку с волнением и заботой плещется, вырывается наружу мелкими каплями, собираясь у подбородка.       Юнги стыдно. Стыдно, что он довёл малого до такого состояния. Он перед ним, как в первую встречу, только более открыт, без прежних шипов. Чимин даже уже не злится на Мина за то, что он сделал. Он только волнуется, как в первую встречу волновался Юнги. И волнуется по сей день.       Он осторожно вынимает одну руку из некрепкого захвата, проводит ей от припухлых от слез нижних век до подбородка, собирая солёную влагу. Она неприятно щиплет кожу, но Юнги может потерпеть. Мин вновь проходится взглядом по лицу напротив, замечая, как то немного расслабилось и выглядит не таким разбитым.       Только Юнги самому теперь хочется плакать. Он не выдерживает и, наплевав на гордость и страх, притягивает Чимина лишь ближе к себе. Он утыкается лбом ему в плечо, вынужденно опуская голову из-за разницы в росте, руки немного боязно ложатся на узкую талию и спину, чуть ли не закрывая Чимина полностью. — Прости, — шепчет он сбито. — Прости меня, малыш… Я думал, что сделаю лучше, что так всем будет лучше, а по итогу причинил боль тебе, хоть и клялся, что никогда не сделаю этого. Мне так стыдно перед тобой, Чимин. Очень стыдно.       Последние слова он произносит еле слышно, но Пак успевает уловить их. Так же, как и успевает положить руки на плечи старшего, поглаживая. Одну он осторожно кладёт на голову Юнги, прижимаясь ещё ближе, соприкасаясь животами. Немного подумав, малой прикасается осторожным поцелуем к макушке, едва-едва вдыхая запах от его волос. Мин на это пытается не вздрогнуть, но у него, кажется, не получилось. Если он правильно понял, то малой только что улыбнулся.       В этих тесных и родных объятиях они успокаиваются, у каждого выравнивается дыхание, а тело накрывает усталость.       Лишь Юнги не перестаёт повторять «прости меня». А на каждое «прости» Чимин бормочет, что уже простил.

***

      Они стояли так, пока у Юнги не начала затекать спина, а ноги дрожать от напряжения. Младший от него ничем не отличался. С неохотой они разорвали объятия, смущённо отворачиваясь. Их можно понять, ведь они впервые обнимались так.       Первым эту неловкость решил нарушить Чимин. — Показывай, где аптечка? Теперь тебя надо подлатать.       Юнги же кивает болванчиком сам себе и старается думать лишь об одной аптечке, которая сейчас кажется спасительным средством. Старается он очень хорошо, потому что у него почти получается. Мешает лишь мысль о том, что Чимин сейчас будет обрабатывать его руки, держать их в своих маленьких ладонях и, он уверен, поглаживать бережно.       Чимин теперь понимает, что чувствовал Юнги, видя следы от побоев. Некрасиво думать так, кажется младшему, но следы отца на его теле были куда страшнее и нагоняли больше жути, чем это было на самом деле. Но видеть разбитые в кровь костяшки Юнги Чимину сродни ужасу. Его родному человеку сделали больно. Его тело разрушили, испортили. Из-за меня, доходит до Пака. Из-за меня хен пострадал. Из-за меня он сдерживает боль, скрипя зубами. Из-за меня снова он матерится, ища аптечку, хотя такими темпами, она должна уже на видном месте стоять и быть готовой ко всему.       Таким застаёт его Юнги на диване, когда возвращается со спасительной коробкой. Грустным, печальным, закопанным в своих далеко не весёлых мыслях и доводах. Закопанным так, что видно лишь сжатые губы и всю красоту, что выше. И теперь Мин вновь чувствует себя виновным в том, что малой сидит нахохлившимся воробушком с очаровательным клювиком. — Чимини, — зовёт он хрипло и как-то непозволительно ласково после того, на что его Чимин обрёк своим существованием в его жизни. Мысли эти не отпускали ни на секунду, а с обращением Мина вспыхнули с новой силой. Он Юнги не заслуживает.       Чимин смотрит на него, едва слёзы сдерживая. Одним взглядом умоляет простить его неведомо за что. Помилуй, думается ему. Как будто Юнги хоть раз злился. — Не смотри на меня так, будто я тебе крылья обломал, — и он не смотрит. Послушно опускает взгляд, руки в кулаках сжимает да губы кусает. Давить всхлип у него не получилось, как бы он не пытался. — Эй, малой, блять, ну ты чё? Стопэ, я пошутил, блять, пошутил. Ну что за…       Старший обнимает его всем телом, едва слышно шипя от боли в руках, по волосам гладит и приговаривает, что ломать крылья он не будет. Не в его правилах. Он, наоборот, хочет, нет, мечтает, чтобы Чимин, маленький воробушек, познал всю прелесть свободы, независимого полёта. Полёта по белому свету, где он бы стал един с ветром, отпустил проблемы и печали. Летел куда-то вдаль, не думал о том, как и где он должен приземлиться. Летел, думая лишь как ему научиться свободе.       У Юнги этого не было, лишь призрачное ощущение. Ему не на что было жаловаться, но мечты о вечном его не отпускали. И теперь, когда он видит того, кто должен воплотить его мечты, того, кому они подходят больше, чем ему, он… Он не хочет, чтобы их исполнил кто угодно. Он хочет, чтобы их воплотил в жизнь Чимин. Воплотил и познал их прелесть. Он ему рассказывает тихим шёпотом об этом, добавляя детали о том, какой бы величественной птицей мог стать Чимин. Он перебирает множество вариантов, младший смеётся тихонько на совсем уж глупых. Но посыл Мина уловил целиком и полностью, слегка расслабившись. Пак напоминает ему о руках, от которых по-прежнему веет холодом.       Юнги садится на диване напротив, сложив ноги по-турецки. Он вытягивает руки вперёд, морщась от неприятного вида и ощущений. Чимин внимательно за хёном наблюдает, отзеркаливает его позу вплоть до протянутых рук. Он вновь вкладывает большие ладони в свои, вновь осматривает масштаб бедствия. И, как Юнги хотел думал, Чимин их гладил нежно, аккуратно, стараясь не задеть повреждённые места, что сделать было сложно, но возможно. Он их кладёт всё так же бережно себе на ноги, отворачиваясь на мгновение к аптечке. Всего лишь на мгновение, за которое Юнги успевает его слегка, еле ощутимо, погладить по ноге подушечками пальцев. Пак на это вздрагивает, но виду не подаёт. Сейчас есть проблема поважнее. — Щипать будет пиздец, постарайся меня не уебать, ладно? — возвращает старшему его недавние слова, смеясь тихонько. Тот хмыкает. — Ебать тебя за ногу, как же больно! — шипит он, позабыв уже об этих болезненных ощущениях, когда обрабатываешь раны. — Малой, давай одну сначала, куда ты две сразу ебашишь, — ворчит, убирая одну руку в сторону. Он так и не поднял её с ноги Чимина, лишь отодвинул от лодыжки, ближе к колену. А когда боль с новой силой прошибла его руку, он и не заметил как сжал другую. Сжал, желая от мучений абстрагироваться. Он сидел и смотрел невидящим взглядом на свою руку, что сжимала худую ножку сквозь ткань чёрных джинс. Отвлекло его лишь дыхание, что пыталось боль снизить. — Юнги. Юнги, рука, — Тишина. — Юнги, мне больно.       И это обухом по голове. Старший тут же руку разжимает и торопится убрать от греха подальше. Слова Чимина о том, что ему больно, на Мина действуют настолько хорошо, что аж плохо. Он хочет уже и вторую руку, на которую приятно дуют, устраняя жжение, убрать, извиниться за всё и спрятаться куда-нибудь, подавляя стыд. Юнги ничего из этого не успевает, потому как руку на ноге ему тихонечко накрывают другой, маленькой, чтобы раны не повредить, и кладут на место. Туда же, где она и была, вблизи колена. Старший молча слушается. А ту руку, что пострадала от жжения, малой аккуратно целует, своим тёплым дыханием согревает. — Всё хорошо, хён, — шепчет тихо, не отстраняясь.       Их обоих от этих жестов током прошибает. Чимина оттого, что он решился на такое. Видя, как Юнги себя корил за несдержанность, он не придумал ничего лучше, чем успокоить невинными, до жути смущающими жестами. Старший аж покраснел до кончиков ушей и улыбался совсем чуточку, буквально уголком губ. Но глаза его улыбались куда сильнее. Чимин же лыбился совершенно бессовестно, радуясь тому, что его касания не отвергли, а очень даже красноречиво приняли. Радость в глазах Юнги определённо стоила того, чтобы переступить через себя. — Ты сказал, что тебе больно… Ты знаешь, я клялся самому себе, что никогда не причиню тебе боль. Что бы не происходило, я бы никогда, малой… — Я знаю, хён. Ты бы никогда. И я бы никогда.       Чимин продолжает неспеша обрабатывать холодные руки, дует, когда Юнги становится особенно больно. В эти же моменты он едва ли не уговаривает сжать его ноги, чтобы перетерпеть болезненные ощущения. Юнги с горем пополам соглашается, всё же контролируя свою силу. Чимин на это улыбается нежно и думает вновь сказать старшему, что ему ни чуточку не больно, но сдерживает себя. Пусть будет так. Позже он осознает, что пластырей у Юнги нет, и не получится, как в романтичных фильмах, наклеить их ему на руки. И чтобы обязательно с сердечками или зайками, по-другому никак.       Альтернатива есть всегда. И этот раз не исключение. Оказалось, что у Мина есть парочка бинтов, которые очень кстати подойдут как замена пластырям. Чимин бережно смазывает ранки заживляющей мазью и с удивлением замечает, что Юнги больше не сжимает его ногу, а просто гладит, думая о чем-то своём. Пак может на это лишь улыбнуться, а после закончить свою работу.       Он наконец отводит взгляд от перебинтованных рук и смотрит на Юнги. Удивлённо охает, понимая, что старший всё это время неотрывно смотрел на его лицо, изучая и подмечая что-то для себя. — Вот и всё, — решает разрушить тишину Пак. Он поджимает губы, не зная куда деть взгляд, куда посмотреть, чтобы хён не подумал, что ему неловко. Решает опустить его на руки, не придумав ничего лучше.       Юнги на слова Чимина кивает незаметно для него и наклоняется чуть ближе. Также незаметно. И не так уж чуть-чуть, как думал сам Юнги. Он теперь носом ему в щеку пухлую упирается и опаляет её тяжёлым горячим дыханием. Мин столько всего передумал, начиная с утреннего инцидента с избиением отца и заканчивая слезами малого и его чувственной, нежной заботой. Последнее его хорошо так добило, но, к удивлению Юнги, поставило всё на свои места. Всевозможные взгляды, улыбки, касания от Чимина и для Чимина приняли совсем иной смысл. Далеко не братский и не дружеский. Чимин ему нравился, очень и очень сильно. И он бы хотел, чтобы так же сильно нравился в ответ. — Спасибо, Чимини, — оседает поцелуем на щеке и лёгкими поглаживаниями по коленкам.       И с этого момента всё переворачивается у Чимина. Он, конечно, допускал вариант, что ему может понравиться хён. И он ему понравился, запал в душу и даже не думал отпускать. А малой и не сопротивлялся. Но уж точно не рассчитывал, что он, Чимин, может привлечь его внимание. Мин всё-таки старше, ему уже двадцать, он, как-никак, но жизнь повидал, знает побольше некоторых. Зачем ему эта мелочь под названием Чимин? За себя постоять не может, за душой ни гроша, спасибо, что в школу ещё ходит и учится.       А может, Чимин это всё придумал и старшему он вовсе не нужен? Так, таскается с ним от нечего делать, кормит просто так, из жалости, а в щёку поцеловал… Ну, может, в порыве, сам не понял, что сделал. Пак понимает, что звучит это как бред сумасшедшего, Юнги вовсе не такой. Юнги такой, как был в первую встречу — молчаливый, но заботливый и внимательный. Он разрешает себе подумать о том, что нравится Юнги. Что он для него больше, чем малой. И под влиянием этих мыслей Чимин решает, что может оставить на коже старшего более ощутимое касание, чем поглаживание рукой. Запоздало вздрогнув от ощущения губ Юнги на своей щеке, которые все ещё там оставались, будто грелись от горящей огнём кожи, Чимин потянулся к старшему. Ну, насколько это было возможно, когда он впечатался в него носом и не давал и движения сделать. Малой касается губами бледной щеки еле ощутимо и, немного поразмыслив, мажет ниже, в опасной близости уголка губ. И старается не выдавать своим телом и дыханием то, как Юнги, облизывая губы от действий Чимина, коснулся кончиком языка щеки. — Поставлю чайник, — говорит он сбито, отстранившись и уходя на кухню. И ведь не знает, как светятся его щёки и глаза.       Юнги на слова младшего может лишь хмыкнуть, да волосы руками сжать. Неважно, что руки от этих действий болью прошибает. Важно лишь то, что он позволил себе лишнего, дохуя лишнего, как думается ему. «Блять, что я наделал», — навязчивой мыслью крутится в голове. Но он успевает успокоить себя тем, что Чимин, вроде как, тоже поцеловал его, а значит, не всё потеряно.       Но почему он убежал на кухню? Да ещё и под таким тупым предлогом — поставить чайник. Чайник, который Юнги уже ставил, который уже закипел и, вероятнее всего, даже не успел остыть.       Ебучий случай, кто придумал поцелуи? Кто придумал эти ваши чувства? Да ещё и к парню. Чимин вертится по всей кухне, как уж на сковородке, дверцами гремит, чтобы хён не услышал, как громко он думает да волосы на себе рвёт. Ну вот зачем его Юнги поцеловал? Зачем, а главное нахуя? Сидели бы там на диване, да и всё на этом, куда уж дальше. Он тоже молодец, полез его в ответ целовать. Одного раза не хватило, дальше полез. Но в одной своей мысли он уверен точно — это стоило того. Стоило ощутить под губами такую же прохладную кожу, как и на руках. Разве что нежнее и мягче. — Хён, ты куда чай дел? Весь высосал что ли? — кричит Чимин из кухни, а после слышит привычное шарканье ног по полу. — Или ты переложил его? — продолжает щебетать он, не оборачиваясь на старшего. Он стоит спиной к дверному проёму и даже не думает сменить свое положение. Не будет он светить розовыми щеками и горящими глазами. Пак даже не знает, зачем старший приковылял на кухню. Не носом же тыкать, где чай лежит. Хотя… Это очень в его стиле. — Хён? Тебе бы лучше сказать мне, где этот ебучий чай, а то я не побрезгую и, — и не успевает Чимин закончить свою угрозу, как его разворачивают, хватая за запястье, к себе лицом, сжимают щёки в ладонях и притягивают к себе для поцелуя. Самого лучшего поцелуя в жизни. Малой вздрагивает и замирает, думая, что за этим может последовать что-то страшное. Но нет, Юнги накрывает его губы своими, тёплыми, с небольшими трещинками и не спеша двигает ими, давая возможность отстраниться и прекратить всё, пока не стало поздно. Но Чимин эту возможность тут же посылает в далёкое путешествие и обмякает, отвечая на поцелуй. Он далеко не мастер, так, тыкался губами пару раз с какими-то мальчишками за школой. Действует, как может. Немного раскрывает губы, стараясь ухватить ими другие, такие нежные и приятные, что голова кругом. Чимин успевает только схватиться за бока старшего, как тот, получив ответ, начинает целовать его с большим рвением. Посасывает нижнюю губу так, что малой невольно издаёт глухой стон, крепче сжимает свои ладошки и пытается отвечать так же пылко. Юнги улыбается в поцелуй, поглаживая ладонями щёки. Он от такого Пака с ума сходит… Обычно такой дерзкий и острый на язык парень сейчас плавится в его руках, становясь маленькой подушкой — антистрессом, которую приятно сжимать. Так приятно, что руки старшего постепенно спускаются к талии, ощупывая мягкие бока, которые, кстати, появились благодаря Юнги. Он Чимина к себе ближе прижимает, губы не отпускает, посасывая и покусывая поочерёдно каждую. У них уже дыхание сбивается от поцелуев, что наполнены чувствами и невысказанными признаниями, но они даже не думают останавливаться. Дорвавшись до сладкого удовольствия, Юнги не может его прервать, как и Чимин. Старший толкает его к столу, особо силу не тратя, потому что малой действует с большим рвением. На один толчок Мина Чимин делает два шага назад и упирается бёдрами в столешницу рядом с плитой. А Юнги, он человек простой, видит красивого парня, стол рядом, складывает вместе, и неплохое сочетание получает. — Мне так башню сносит, — шепчет он в порозовевшее ушко и покрывает его невесомыми поцелуями, усадив его на стол и устроившись меж его ног. — И мне, — также шепчет в ответ, поглаживая осторожно по плечам. Кажется, это его любимое занятие, после поцелуев, разумеется. — Чимини, ты мне… — Ты мне тоже. Не надо лишних слов, ладно? Это неловко, — бормочет он, наклоняясь для мягкого поцелуя в щеку, а затем и нежного шёпота. — Лучше прижми меня посильнее, хён.       И кто Юнги такой, чтобы не пойти у него на поводу?

***

      Преодолевая смущение, что обуяло их двоих, они сели пить чай. Тем для разговора не находилось, но не сказать, что это было прям так нужно. Уютная тишина заполнила маленькую кухню, а закатное солнце, которое они видят уже не в первый раз, сегодня кажется совершенно другим. Сегодня оно источает такое непривычное для них тепло и красоту. Мягкий оранжевый свет проникает сквозь окно, оседая на поверхностях. Впервые им за долгое время тепло. — Знаешь, хён, я всё-таки был прав, — нарушает тишину Чимин, подперев щёку рукой. Остатки чая покоились на дне кружки, растеряв свое тепло. Но несмотря на это, кружку из рук малой не выпускал. — В чём же? — спрашивает, поворачиваясь в его сторону. — В том, что у тебя доброе сердце, несмотря на твои холодные руки. — Ты не видел мои ноги, может, у меня и вправду бирка там болтается?       Чимин на это лишь поджимает губы, чтобы не рассмеяться слишком уж громко. Всё, что он может, так это пихнуть глупого хёна в плечо, чтобы не нёс ерунды. — Я тоже был прав, — видя внимательный взгляд, продолжает. — Когда поцеловал тебя, малой. Потому что, кажется, что ты не просто нравишься мне. А я нормально так влип, — и заканчивает таким полюбившимся поцелуем в щёку. — И я в тебя влюблен, хён, — улыбается несмело, думая о том, правильно ли он трактовал для себя слова Юнги. И видит, как он вздрагивает, смотрит широко раскрытыми глазами, а потом улыбается деснами. Так же, как на фото с мамой, что неизменно стоит в гостиной. Чимин признаёт свое поражение перед этой улыбкой. И то, что слова старшего он всё-таки понял правильно.

***

«Они нашли друг друга — два одиночества, отвергнутые всем миром» Джонатан Тригелл. «Мальчик А»