На крыльях свободы

Холодный воздух пробирал до дрожи, обволакивая всё тело и не желая отпускать. Дождь и серость явно не добавляли ничего хорошего и без того тоскливому утру. Голова, к которой словно привязали кусок железа ужасно болела и стремилась опуститься в низ, а ноги невольно несли обратно к постели, но Гастон знал, что если задержится ещё на минуту, то отец непременно будет недоволен, а Жорж по своему обычаю придумает какую-то колкость. Хотя казалось бы, как невинное опоздание к столу может послужить причиной для насмешки? Но у Жоржа любой повод мог стать спусковым крючком для порции унижений. Покидать комнату не хотелось совершенно, особенно после того, что случилось накануне вечером. В голове пробежала мысль, что снова стоит притвориться больным, ведь столько раз это спасало от очередной позорной ситуации, но Гастон заранее знал, что сегодня сетовать на плохое самочувствие бесполезно. Шагнув к зеркалу, юноша одёрнул рубашку, ненадолго задержав взгляд на изрытое последствиями оспы лицо. Мерзкие красные впадины, отвлечь от которых внимание могли только гнойные головки прыщей. Невольно в голове уже выстроилась картина того, с каким же презрением на него будут смотреть отцовские дружки — обнищавшие аристократы, торговцы, и ещё бог знает кто. А как иначе на него можно посмотреть? Мерзкое существо смотрело из зеркала и на какой-то миг Гастон и сам испытал отвращение к увиденному, словно это было вовсе и не его лицо. С огромной, но при этом невидимой тяжестью, Гастон направился в столовую и молча сел за стол, где уже собралась вся семья. Разговаривать с ними не было никакого желания, особенно после вечернего события. То, что отец и Жорж уехали и должны были вернуться лишь поздно вечером, словно развязало крылья Гастону. Прошмыгнув к книжному шкафу, словно юркая ящерица, юноша достал из-за толстых пыльных томов, которые служили ему чем-то вроде тайника уже многие годы, листы и чернильницу с пером, Гастон прислушался к окружающим его звукам. У него складывалось ощущение, будто он совершает нечто преступное, низкое. Хотя то, что парень занимается рисованием в глазах отца и являлось преступлением. А это он ещё не в курсе тайных занятий на органе в церкви. Убедившись, что к его комнате не приближаются шаги, Гастон задвинул книги и, разложив всё необходимое на столе, сел на полуразваленный табурет. Чуть наклонившись, ловким движением юноша открыл один из ящиков стола и достал очередную книгу, в которой было вырезано приличное количество страниц. Образовавшаяся посредством этого «ямка» прекрасно вмещала в себя несколько баночек цветной туши. Достав их из импровизированного тайника, Гастон устремил взгляд на пустые листы бумаги. Вспомнилось недавнее занятие в церкви, когда старый пастор рассказывал о городах, в которых бывал. Рассказывал о знакомствах с капельмейстерами Венской капеллы, о величественных фасадах Берлина, о знойном жаре и необычных соборах Мадрида. Перо словно само выводило яркие витражи неизведанных соборов, роскошный зал капеллы, причудливые узоры лепнины и многое другое, что Гастон вряд ли когда-либо сможет увидеть. Эта мысль словно прибила его к стулу. И правда? Никогда? Окинув беглым взглядом изображённые городские пейзажи, Гастон повернул голову к открытому окну. Облезлые ветви деревьев словно хотели проникнуть в комнату, схватить и утащить с собой во тьму. Дождь, неумолимо стучавший по крыше, словно хотел пробить её и бесконечным потоком обрушится на голову юноши. «Неужели я здесь навсегда? И больше ничего не будет?» — проползла тягучая мысль, от которой парень почувствовал необъяснимый холодок. Почему-то раньше он не задумывался об этом, но сейчас, впервые за долгое время погружённый в рисование и свои мысли, он осознал всю масштабность этих двух слов: «никогда» и «навсегда». Они либо душат всякую надежду, либо наоборот, предостерегают худшее. Переведя взгляд на созданный воображением Мадридский пейзаж, с узкими таинственными улочками, такими разными и радостными людьми, величественными соборами и необычными домами, Гастон глубоко вздохнул. А в силах ли он что-то изменить? В силах ли вырваться? Столько вопросов резко осадили разум, заставляя всё больше отключаться от реальности. Закрыв глаза, Гастон представлял себя среди этих улочек и соборов, под тёплым солнцем и вдыхающим горячий воздух. Холодная и уродливая комната словно разрушилась, а сознание всё больше уносило юношу в мир грёз. Хотелось прямо сейчас собрать чемодан и сбежать на встречу новой мечте, возможно первой за всю его жизнь. Всё равно здесь никто не будет скучать по нему, не будет вспоминать. Все даже будут рады, если он вот так исчезнет. Матери и отцу не придётся больше стыдиться, не придётся больше напоминать сыну какой он ничтожный выродок. Положив голову на стол, Гастон сложил перед лицом руки. Продолжая вырисовывать в воображении всё новые и новые пейзажи, Гастон не заметил, как обычные мысли стали превращаться в сон. Также незаметно этот сон и был разрушен. Что-то разбилось об пол и, открыв глаза, Гастон увидел зелёное пятно и осколки стекла. Тушь… Высокая фигура возвышалась над парнем, словно ожидая чего-то. Гастон тоже замер в ожидании следующих действий, но ничего не происходило. Подняв голову, Гастон увидел свирепый взгляд отца и фигуру Жоржа позади него. — Ты только посмотри…-прошипел мужчина, небрежно хватая один из рисунков, который спустя мгновение был отдан в руки Жоржа. После этого комната наполнилась раскатистым смехом брата Гастона и звуком рвущейся бумаги. Та же участь постигла и другие работы Гастона. Наблюдая за тем, как без капли сожаления рвутся рисунки, Гастон ощутил закипающую внутри злость, которая заставила руки дрожать и лишь усиливалась с каждым смешком брата. Когда Жорж потянулся к последнему рисунку, Гастон подскочил с табурета и резко положил ладонь на лист, злобно глядя на Жоржа. — Убери свои грязные руки, животное. — бросил Гастон, стараясь не сорваться на крик. В ту же секунду он ощутил жгучую боль в лице и ещё более злой взгляд отца. Следом прошла череда пощёчин, после которой одним толчком отец уронил сына на пол. Порвав последний рисунок, мужчина швырнул в лицо сына жалкие цветные клочки и подошёл ближе. — Животное тут ты. Ты хуже животного, чёртов ты выродок! — последнее слово отец словно просмаковал. У Гастона не было сомнений, что мужчине доставляло отдельное удовольствие называть его так. Почувствовав, как что-то сжало руки, Гастон посмотрел назад через плечо и увидел Жоржа, который крепко держал парня за хилые предплечья. Пытаясь вырваться, Гастон лишь ощущал, как усиливается хватка. — Думаешь, что ты что-то можешь? Ублюдок, да что ты вообще можешь?! Стены словно содрогнулись от крика и очередная баночка туши полетела на пол, разбиваясь вдребезги. Наблюдать за тем, как один человек способен разрушить и без того хрупкую идиллию, Гастон почувствовал, как с глаз хотят сорваться слёзы, спровоцированные бессилием. Страха уже давно не было, обиды и боли тоже, но злоба и печаль из-за собственной слабости никогда никуда не уходили, оставаясь вечными спутниками. Наблюдая за тем, как в сопровождении смешков и оскорблений рушится его маленький, бережно сотканный из чужих воспоминаний и собственных фантазий мир, Гастон хотел кричать, продолжать пытаться вырываться, чтобы защитить последние крупицы своего счастья, но осознание бесполезности данных действий парализовало тело. Будто какая-то злая сила, повязала его по рукам и ногам, отобрала голос и дала лишь одно указание: «Смотри, урод, смотри». Он смотрел. И когда всё наконец закончилось он тоже продолжал тупо пялиться, долго не решаясь прикоснуться к осколкам стеклянных баночек и клочкам бумаги, которые совсем недавно были Мадридскими улочками и Венской капеллой. </i> Опустив взгляд в тарелку, Гастон почувствовал отвращение к еде и подступающую к горлу тошноту. То же самое он ощущал и глядя на собравшихся за столом. В голове всё ещё билась, словно умирающий мотылёк, мысль о том, чтобы собрать вещи и сбежать. Неважно куда, неважно что произойдёт по пути, главное убежать из этого места, где ему давно уже не рады и где никогда никто не ждёт. Сделав глоток чая, Гастон нерешительно поднялся из-за стола, ожидая осечки от отца, но…ничего не случилось. Неужели после вчерашнего отец решил его игнорировать? Что ж, так даже будет лучше. Взяв чашку, Гастон быстрым шагом направился к себе. Как только дождь прекратится отец и Жорж уедут на ярмарку, а у Гастона появится время сбежать в церковь. Надо только немного подождать и всё будет хорошо…но увы, надежды были безжалостно разбиты двумя сильными стуками в дверь. — Мы ждём. — быстро проговорил Жорж, всё так же стоя за дверью. Ожидать выхода брата он очевидно не собирался, поэтому его шаги быстро удалились от двери. Нехотя встав, Гастон покинул комнату и спустился следом за братом. Отец, стоящий у двери, был всё так же молчалив и даже не посмотрел в сторону Гастона. Пожалуй, так действительно лучше. Больше нет язвительных комментариев касаемо внешнего вида, касаемо походки и прочего. Это была самая спокойная поездка на ярмарку, которую Гастон мог вспомнить. Пока отец и брат на протяжении всей дороги разговаривали о планах последнего, Гастон задумчиво смотрел на серые пейзажи, окружающие его. В груди забились непонятные тоска и тревога, наверняка навеянные такими скудными видами. Прикрыв глаза Гастон вновь мысленно перенёсся в жаркий Мадрид, хотя возможно его воображаемый город не имел ничего общего с настоящей испанской столицей. Глянув на отца и брата, юноша задумался над рядом новых спонтанных вопросов: неужели им правда всё нравится? Действительно нравится жить в этой гнетущей серости, в обители серости? Нравится упиваться своим пустым, необоснованным самодовольством? Смотря на них, на эту давящую серость, вспоминая о холодном и таком чужом доме, Гастон решил, что убежит отсюда. Это больше не было мимолётным желанием как вечером, а твёрдым решением. Он убежит, и как можно скорее. И Мадрид, и Вена, и Берлин больше не будут мечтой и фантазией. Он увидит всё своими собственными глазами и затеряется в одном из городов, чтобы никто никогда не нашёл его. Он убежит, даже если там будет тяжело и никто не примет его. Хотя, будто здесь ему просто и все его принимают. Но в другой стране начать новую жизнь будет проще, какой бы она не была. Гастон пообещал себе не быть таким, как люди, которых он больше всего ненавидел. И пристально глядя на этих людей, юноша едва заметно ухмыльнулся. Он впервые почувствовал своё превосходство над ними, и это имело весомые основания. Он смог сбросить пелену с глаз, проявил действительную смелость, задумавшись о том, что сбежит. Они думали, что смелы, но так ли это? Вся их смелость в том, чтобы загнать волка, будучи при этом вооружённым с ног до головы. А у Гастона не было оружия, но его добыча была намного крупнее и опаснее волка, и он не боялся её. Он жаждал её больше чем что-либо на этом свете, и он получит её. Это было его обещание самому себе.