Не в порядке

      Ссора родителей.       Стальной отблеск ножа.       Серый застиранный свитер.       Страх.       Стекло на расписном ковре.       Сирена полицейской машины.       Детали не менялись. Неважно, кто опрашивал, какие настенные картины цепляли взгляд, где приходилось сидеть или стоять. Порой даже лежать — Виктория Сергеевна, молодая и бодрая аспирантка, настаивала на том, чтобы пациенты постарались максимально расслабиться и уже тогда выскабливали почерневшие, обугленные сцены прошлого со стен подорванного, оттого и хлипкого сознания. Однако холодная, как ламинатный пол под ногами, кушетка не способствовала к излишним откровениям. Поэтому предпочтительнее было учтиво отказаться от предложения юной студентки и сконцентрироваться на том, какую тактику заведующая отделением, Элеонора Тимофеевна, женщина с деликатно подведёнными глазами цвета ясного лазурного неба, подберёт на этот раз.       — Как себя чувствуешь, Влад? — в меру дружелюбно спросила она, подпирая подбородок замком из тонких изящных пальцев. Таких, как Элеонора Тимофеевна, называют «белоручками», но отец Влада выразился бы куда крепче и забористее. Да, верно, выразился бы.       — Нормально, — неспешно слетело с его губ так, словно каждый слог был тщательно обдуман. Так, словно ментальное состояние вмещалось в одно лишь подобранное по близкому значению слово, в один лишь обыденный тезис, после озвучивания коего медленно протекающая задушевная беседа не имела больше никакого смысла. Как только раздавалось ёмкое «нормально» на вопрос о том, как у тебя дела, у людей по волшебству отпадало всякое желание развить тему дальше.       Когда подобное происходило, и чужое любопытство сменялось терпеливой снисходительностью, Влад ощущал странное пугающее спокойствие, будто перед ним отрубали головы змеям, норовящим проскользнуть под одежду.       Он подарил дамам в белых халатах скромную, не дёрганную улыбку сквозь внутреннее отвращение. То ли к себе, то ли к омерзительному горько-сладкому запаху какого-то медикамента. Судя по влажному полу, Виктория Сергеевна, или «просто Вика», как она сама любила представляться, демонстрируя очаровательные ямочки на щеках, вновь не справилась с наполнением шприца.       — Ты, как всегда, лаконичен.       Психиатр вздохнула так, как вздыхают бабушки над внучатами, упрямо не притрагивающимися к геркулесовой каше. Сделав пару штрихов в журнале, она снова устремила пронзительный взор на пациента, отчего последний зажал между ног бесцельно болтавшиеся в воздухе запястья. В идеале ему стоило зажмуриться до аляповатых стереокартинок перед собой, чтобы возыметь от них обратный эффект — не видеть того, что за ними скрыто.       — Твои сны, — вновь начиная будто издалека, где, по обыкновению, зарождались смерчи, Элеонора Тимофеевна выпрямилась, словно пытаясь казаться шире и больше, и откинулась на спинку стула со скрещенными на груди руками, — какой они характер имеют сейчас? Ты всё ещё просыпаешься по ночам? Санитары сообщили мне, что ты иногда выходишь из палаты ночью. Тебя что-то тревожит?       — Нет, ничего такого. Мне ничего не снится, ночью я просто выходил в туалет.       Влад пожал плечами, прекратив сверять число бежевых, светло-коричневых и тёмно-кофейных прямоугольников под тапочками-акулами. Уверенное поддержание зрительного контакта с доктором — обязательная и необходимая, хоть и не шибко приятная часть регулярных «консультирований». Здесь было негласно запрещено проявлять малейшие признаки психической неустойчивости. К ней, как бы за компанию, относились не только нападения на медперсонал, подпорченная зубами-ногтями мебель или затяжные акты аутоагресии, но и незначительно повышенная нервозность, импульсивность, а порой — в самые ненасытные дни смены караула — чересчур лучезарная улыбка. Эмоции — балласт, «злато» на борту утопающего. Не имело значения, какие вопросы прозвучали в кабинете на сей раз — воспрещалось демонстрировать истинные потребности и желания.       Хочешь выйти из плена капельниц, таблеток и передач, выводящих из строя мозговые механизмы резвее всего ранее перечисленного — изволь притвориться. Влад в текущем положении был бы рад даже минимальному сокращению срока пребывания в чистилище душевных калек.       — Хорошо, — ровно отрезала Элеонора Тимофеевна и подалась вперёд, возвращаясь к незабвенному набору предметов: синяя автоматическая ручка, безликий блокнот, розово-жёлтые стикеры, без которых, предположительно, ни один из сеансов не оставил бы и следа на запутанных извилинах доктора. Владу нравилось называть единственно яркий элемент канцелярии на столе врача «напоминалками» или «картами памяти эпохи раннего рассвета цивилизации», — тогда снизим дозу тразодона до ста миллиграммов в день. Так… — меж её тонких морщинистых губ, подчёркнутых бежевой, как прямоугольники под ногами, помадой, протиснулась дужка от очков, — поговорим о твоём состоянии, да? Как настроение? Ты уже две недели находишься у нас… может, успел с кем-нибудь подружиться?       — Здесь… ничего. Меня, в основном, избегают, поэтому с социальными контактами не особо что вышло пока, — Влад позволил себе отпустить краткий смешок, мысленно оправдывая прореху в выстроенной схеме поведения тем, что так он придал ответу достоверности, а она никогда не бывает лишней, — но мой сосед, Егор, классный.       — Да, Егор славный, — с долей теплоты произнесла врач, занося в записи новые пометки. — Если у тебя возникнут проблемы с другими пациентами, то тебе следует сообщить об этом нам, ладно?       Влад кивнул, мельком косясь на «просто Вику», что стремглав набирала на старой механической клавиатуре оглашённую Элеонорой Тимофеевной информацию о плане лечения. Каждый клик словно выжигался раскалённым клеймом на его барабанных перепонках.       — Я… у меня есть вопрос. Когда я смогу увидеться с родными?       — Мы уже обговаривали это, Владислав. Суд ещё не отправил нам никакого постановления о том, чтобы мы могли разрешить твоей семье навестить тебя. Со временем, когда они удостоверятся, что ты идёшь на поправку…       Всё, что доносилось от Элеоноры Тимофеевны далее, пропустилось мимо ушей, как утренние шоу готовки. Шаблонный текст с низкой вероятностью претворения напечатанного в реальность — совершенно не то, что человек готов рьяно выделять красным маркером и не подвергать никаким сомнениям, однако в нём неизменно будет искриться толика веры в вышестоящих «оракулов». Людям всегда нужна надежда на ясное небо. Поэтому Влад хоть и не так беспрекословно, но уповал на поблажку от представителей государственного аппарата власти. Он не связывался с семьёй кряду три недели с того момента, как очутился в больнице: каждый прошедший день заштриховывался в крохотном календаре с изображением петуха, покоившимся в казённых пижамных штанах. Телефоны, кошельки, даже паспорта передавались на хранение на неопределённый срок, из-за чего контактировать с внешним миром разрешалось только согласно расписанию. Будто саму свободу, волю, душу больного заковывали в обледенелой камере, использовали «крионику», пока бренное тело тщетно искало выход из лабиринта разума.       Если бы мысли были столь же материальными, как и в голове, то Владу удалось бы засудить всех причастных к тому, что его пичкали «пустышками», которые лишь мешали организму адекватно и внятно функционировать. С другой же стороны — не ему жаловаться. За примерное поведение, которое он в силах осознавать и воссоздавать, при нём плеер и наушники, а не игла в вене с раствором феназепама в надзорном отделении.       Сегодня сопровождающим для Влада был Карим — молчаливый плотный мужичок, на дюйм ниже него, с широкой медвежьей спиной, крепкой хваткой и незаурядными способностями в настольных играх. Он обводил вокруг пальца даже заядлых постояльцев досуговой комнаты на протяжении пяти лет, получая в качестве выигрыша передачки. Неудивительно, что его габариты не убавлялись, несмотря на инфляцию, кризис и прочие проблемы извне. Карим будто воплощал собой нерушимый, несдвигаемый камень, который невозможно сточить никакими разрушительными бедствиями. Ни одна гарантия на тот или иной препарат не внушала такого доверия, как этот «батыр» в застиранной униформе.       Из-за чего Влад напрягся, когда он не исчез из прохода в палату тут же, как выполнил миссию «довести опасного пациента до точки Б». Тишина, как неосязаемая зона комфорта между ними, обязана была нарушиться чем-то важным.       — Тебя можно поздравить? — уловив непонимание Влада, Карим набросил на разъяснение неприсущий ему официоз. — С завтрашнего дня с тебя снимают повышенное наблюдение. Заведующая хочет понаблюдать, как ты себя будешь вести в равных с другими условиях.       — Понятно, спасибо, — вымолвил Влад, укладывая в черепной коробке идею, что было бы неплохо прекратить изолироваться от любого рода шумов хотя бы на приёме у Элеоноры Тимофеевны.       Санитар не издал более ни звука — под поручительством шаманского обряда ему при весомой массе тела удавалось без единого шороха метаться туда-сюда по деревянному, не раз покрытому коричневой краской полу. Заправив вылезшую простынь обратно под матрац, он натянул одеяло спавшему так, что в пределах видимости остались лишь рыжие волосы, топорщащиеся в разные стороны света. Спавшим был Егор, тот, что «славный», и не только по мнению заведующей отделением. Он вызывал умиление у каждого прибывающего, убывающего и обитающего здесь. Он вызывал умиление такого рода, которое обычно вызывают уличные коты, коим никто из проходящих не в состоянии помочь. Егору диагностировали гебефреническую шизофрению в девятнадцать, когда он оканчивал первый курс в Московском государственном университете. Теплились слухи, что до того, как он угодил сюда, у него намечалась выставка, самая первая в жизни. Однако планы несобранным паззлом покатились в тартарары из-за слишком высокого уровня истерии даже для творческих бомб в окружении. Он не мог сосредоточиться на обсуждении даже того, какой кофе взять и сколько нужно пакетиков с сахаром, без умолку хохотал не к случаю, не посещал лекции, подготовительные, полностью дезориентируясь в пролетавших часах, а венцом патогенеза стало нападение на однокурсника за то, что получил в свой адрес едкое «поехавший».       Влад не вдавался в подробности, но отчасти надеялся, что сосед вырвал болтливому язык с корнем. Совать нос в личные дела Егора перед ним самим же было нежелательно. Во-первых, с точки зрения совести, а во-вторых, Элеонора Тимофеевна уже успела предупредить о шаткости его покоя. Владу было не до неприятностей.       За весь тихий час ему так и не удалось подремать. Тошнота подкатывала к горлу и, как бы не сменялся угол наклона головы или расположение тела, мерзкий ком не позволял позабыть о себе ни на минуту. Об обеде не шло и речи, из-за чего, изобразив бурную деятельность на тарелке с разваренными макаронами и котлетой под слоем пахучей подливки, Влад без особого энтузиазма дожидался группового занятия в холле. Музыка хоть немного ободряла мозг, будто затухавший на фоне принимаемых препаратов, пустых сессий и бесконечной бессонницы, и заглушала не только ворох тревог, посещавших Влада чаще, чем родная мать, но и бестолковую возню остальных пациентов вблизи. Кто-то увлечённо ковырялся в просвете между спинкой и сидушкой серого дивана, не страшась никаких чудищ по ту сторону, кто-то безобидно уместился на ковре, оттягивая пальцами зелёный ворс, а кто-то старался стать менее любопытным объектом для изучения. Некоторые общались друг с другом или, вернее выразиться, перешёптывались, практически соприкасаясь лбами. Их фигуры сливались с белыми облаками и аистами, которые не так давно поселились в отделении благодаря разросшемуся кружку живописи. Самая изящная из изображённых птиц принадлежала «славному» Егору.       Ощутив уже невыносимую сухость на губах, Влад молниеносно лизнул шероховатую кожу, захлопывая рот чуть ли не на семь замков, цепей и один единственный затвор. Для себя он выбрал самую безопасную модель поведения: не стремиться заводить в лечебнице приятелей, потому что те в свою очередь дурно повлияли бы на его тщательно отфильтрованный имидж, обрекая на отбывание полноценного срока в голубо-зелёной коробке уродливых объедков общества. Да и в целом — кто додумается пускать корни плюща социализации в психушке? Бонусом служило и то, что никто из шумящих не изъявлял желания не то, что дружить с ним, но даже приземлиться рядом за столом. Элеонора Тимофеевна, конечно же, не замечала никаких плюсов в том, что Влад не разговаривал ни с кем, кроме работников больницы, но ни на чём не настаивала. А значит, коммуникация — условный показатель, который ни на что критично не влиял.       Часы, висящие над дверью с табличкой «терапевт», отбили четыре. Нервно качнув ногой в ритм песни мартышек, Влад проследил взглядом за кипенно-белыми пижамами, резво увязавшимися друг за другом, словно те самые облака, сошедшие со стен. Их пташкой счастья была «просто» Вика, усердно совершенствовавшая навыки в работе с пациентами. Хотя, по непопулярному мнению, к которому склонялся и Влад, ей бы лучше для начала поучиться без дрожи держать приборы и медикаменты. Многим она, однако, нравилась за мягкость и чуткость, но на самом деле все те, кто отвешивал ей комплименты, напоминали свиней в предвкушении кормёжки, а не галантных и учтивых джентльменов.       — Как такая красивая девушка может быть всё ещё одна? — театрально жестикулируя, зычно запричитал Павлович, щуплый мужичок без принципов, «с шилом в заднице» — хоть в карточке ему прописали обыкновенное СДВГ — но с привитым умением уважить. — Ручки изящные ведь, как у пушкинской барышни, так и напрашиваются на кольцо.       — С радостью приму его от вас, — благосклонно отозвалась практикантка, продолжая раздавать распечатки. — А пока продолжим. Каждому из вас я подготовила листок с вопросом, ответ на который поможет узнать друг друга получше. Можете озвучить вслух сами, можете написать ответы на листочках, а я их прочитаю.       — А вам вопрос позволите начиркать? — не унимался Павлович, а стул под ним противно заскрипел, как бы намекая, что пора бы усмирить пыл нижних чакр. — Только один! Я стесняюсь задавать его вслух. Примите же? Примите?       Влад вобрал в лёгкие побольше воздуха, вытравливая из сознания навязчивых мух справедливости — безустанно жужжащих, но никому не сдавшихся и, если приложить усилия, в три счёта подавляемых. Другие в их «опрашиваемом сборище» так же не реагировали на происходящее, занявшись поставленной задачей — ответом на вопрос.       «Какой твой любимый цвет?» — было выведено на листе, который по бокам смялся под сжатыми пальцами Влада. Его так и норовило потянуться за карандашами, призывно сверкающими на пластмассовом столике, и выкинуть что-то из разряда «цвет синевы на страшной неугомонной роже», но ход мыслей внезапно прервался.       — Боже, плюгавый евнух, заткнись! Ты, между прочим, мешаешь нормальным людям. Сначала убери «ободок» из остатков былой роскоши со своей лысой головы, а потом уже лезь с похабщиной к кому-либо, — раздалось в метре от Влада, отчего он вместе с остальными обратил внимание на источник вырвавшихся наружу колкостей.       Однако никакой интриги не было.       Правда состояла в том, что все и так знали, кто мог и — что примечательнее — дерзил каждое групповое занятие. Причём у этого человека не имелось определённых критериев, на которые он опирался при выборе жертвы — под гнёт вербальных и не только унижений попадали и врачи, и санитары, и медсестры, и пациенты, коих на сей или иной раз надобно было отнести к неугодным.       — Сам завались, пидор!       — Я бы не гавкал на того, кто может отравить мне чай.       — Мир, ребят, мир! — «просто» Вика настойчиво протиснулась в яростную полемику, вставая посреди импровизированного круга, аккурат возле со столика. Показалось, что она врезалась в ножку пластиковой мебели, но по её лицу ничего нельзя подтвердить или опровергнуть: на нём лучилась статичная улыбка преемницы Айболита. — Давайте с кого-нибудь уже начнём. Как насчёт тебя, Стас? Какой у тебя вопрос?       Не в меру грубый заступник повернул шею вправо, отвернувшись от практикантки, затем зыркнул через плечо на возвышавшегося фонарным столбом у двери санитара и плотнее прижал к животу сложенные друг к другу стопы, пуще прежнего распуская заявленную позу лотоса. На его острые скулы спадали едва вившиеся русые пряди, скорее всего, преднамеренно выбившиеся из хитрого сплетения лиловых лент на затылке. Подол чёрного бархатного платья, расправленный коленями на манер крыльев летучей мыши, не скрывал ажурных гольфов, чуть-чуть посеревших у мысков. На них он и воззрился с таким отвращением, каким встречают пасмурное небо, когда планировались пляжные выходные с шашлыками, обгорелой спиной и купаниями.       Резко беспокойные зелёные глаза Стаса остановились на Владе, что так же, как и «просто» Вика, неотрывно смотрел на него.       — С какой стати я должен что-либо говорить перед этими идиотами? Среди которых ещё и убийца, — тонкие губы тронул недобрый оскал, образовывая на впалых щеках ямочки, — Может, вопросы стоит задавать ему? Каково было убивать собственного отца? Думаю, всем находящимся здесь было бы интересно послушать именно об этом, а не о том, какое у тебя хобби.       — Стас! — воскликнула практикантка, топая ногой.       — А что? Я что — неправ? — не повышая голоса, парировал он и подался вперёд. Влад впервые так сильно пожалел о том, что сел напротив кого бы то ни было. — Мне вот искренне любопытно, как можно убить родного тебе человека. Испытал ли ты удовлетворение, когда понял, что он больше никогда не будет дышать с тобой одним воздухом? Или тебя сдерживали сантименты по типу жалости…       Кулаки Влада сжались до уничтожения вселенной, но в действительности раздался только шорох порванной бумаги. Если взрослые разрешают споры разговорами, то как они поступают, когда разговоры перетекают в неотвратимые издевательства? Неужели сдерживаются?       Дальше всё заволокло туманом, в котором вспышками мелькали отдельные отрывки фраз: «Влад, успокойся!», «Держите его! Я не могу прицелиться!», «Позовите кто-нибудь ещё одну медсестру!» Однако Влад не хватался за поступавшие новостные весточки. Ему лишь хотелось сделать больнее, мучительнее настолько, чтобы стереть очередное нахальное выражение лица, уверенное в собственной безнаказанности.