Не в порядке

      — Неплохо ты его уделал! — воскликнул Павлович, выплывая из-за плеча Влада в коридоре и ободряюще хлопая по спине. — Знаю, какая у тебя сомнительная история, но в этой ситуации ты прям красавчик! Так этого упыря!       — Спасибо.       Если бы был выбор — не чувствовать ничего или таить внутри только одно чувство всю оставшуюся жизнь, то Влад попытался урвать именно первый вариант. Тем более, если на кону стояло горькое чувство вины. Стыд, казалось, следовал за ним по пятам, особенно, когда прямо по курсу он натыкался на Викторию Сергеевну, которую никак не получалось даже в мыслях называть «просто» Викой. По его мнению, довольно смущающе фамильярничать с незнакомыми людьми, но, когда на это ещё и накладывается оплошность, связанная с ними, то непроявление должного уважения со взглядом в пол уже тождественно гнусности. Милая и совершенно неглупая практикантка не заслужила сорванного группового сеанса парочкой разбитых капсул и пускай хоть сотней нелепых идей.       Элеонора Тимофеевна не славилась тиранскими замашками, но она явно не погладила по макушке Викторию за череду нерешённых конфликтов, последний из которых развернулся кровавым мордобоем. Хотя, скорее, избиением — так нарекаемый матушкой и батюшкой «Стас» держал удар только на словах. Карим, не скрывая однобокой улыбки, доложил Владу, когда вёл обратно в палату, что больно болтливому бедняге достался не только «сульфозиновый крест», но и сломанный нос в придачу.       Не кривя душой, Влад отчасти ощутил сладкий привкус отмщения на языке. Или причиной тому послужили остатки сметанника между зубов?       Недельная ссылка в надзорном отделении, где дверь из забытья чудилась пропуском к очередной пытке, позже — удвоенные дозы транквилизаторов и в целом обыкновенная скука без плеера и наушников будто бы лишили его крайних ресурсов для выплеска хоть каких-то эмоций. Все внутренние реакции на что бы то ни было глухим эхом доносились из отдалённых уголков нервной системы, так и не добираясь до авансцены — до настоящего ощущения чего-то, помимо обжигающих стыда и злости. Злости, адресованной даже не врачам, пусть не без причины, но усмиряющим каждого без разбору, и тем более не матери, которая прилагала сейчас максимум усилий, чтобы повидаться с родным сыном. Влад ясно представлял, как ей трудно собирать себя по кусочкам и продолжать заботиться о младших так, словно утрата мужа и отца для их семьи не несла существенной потери.       Несмотря на одобренный Минздравом яд, змеёй скользящий по венам вместе с кровью, он до сих пор помнил выражение её лица на суде. Оно было непроницаемым, таким, по которому сразу не определить, в каком именно месте находится человек. Мучайся она в тот момент над дилеммой, какие сливки для соуса купить, а не выступай свидетелем по делу об убийстве — ничего бы не поменялось, не сверкнуло в тёмно-карих глазах. Выверенная невозмутимость и краткость в общении, видимо, являлись фамильными чертами Балиевых. «Не выносить сор из избы», — главное правило, которое Влад впитывал с молоком матери и наверняка давился им ещё с пелёнок. Старший брат, Амир, был более восприимчив к такой модели воспитания: никогда не жаловался, не перечил отцу, а затем, как только ему стукнуло восемнадцать, поспешно съехал из родительского дома в общежитие. Остальным стоило взять с него пример.       Влад выродился нетерпеливым. И, может быть, немного идиотом. Благо, хватало мозгов не лезть с новой порцией тумаков на зачинщика всей той сумятицы, которая бешеным водоворотом вобрала в себя кропотливо улаженный им распорядок будней.       Однако ошибочно было полагать, что его не выводила из равновесия лощёная рожа, которая, кстати говоря, весь минувший месяц провела в одиночной палате под наблюдением лишь двух санитаров. Те, кто, как и Влад, приходил в сознание после капельницы и не терял навык внятной связанной речи, со снисходительностью посвящали новенького в творящуюся несправедливость. Мужички постарше с особым пылом выражали глубинное внутреннее недовольство от того, что Стас не просто привилегирован, так ещё и пышет здоровьем, уродец эдакий. Они едва ли не плевались, перечисляя каждый грешок местного провокатора: мало того, что выглядел неподобающе особи мужского рода — «как баба», если быть вернее, — так ещё и посягал на жизни постояльцев больницы. Один старичок даже пал его жертвой, поскользнувшись на лестнице из-за злонамеренно пролитой воды, но, как выяснилось позже, по версии уже другого соседа по койкам — тот старичок посреди прогулки на заднем дворе потерял трость, из-за чего не мог долго попасть обратно, чем и поставил на уши медперсонал.       Вероломно выкрал ли её Стас — неизвестно по сей день, но, как повелось, репутация работала на опережение. И не сказать, что Влад выступал против данного линчевания. Наоборот, он бы вышел с самодельным транспарантом, если бы кто-то затеял пикет.       Снаружи догорала осень; финальные яркие всполохи красных, жёлтых, зелёных и оранжевых листьев стремительно гасли под натиском непрекращающихся проливных дождей. На пороге октября уже проглядывала хлюпающая поступь приближающейся беспросветной хандры, естественно, не несущей ничего хорошего. У многих обострились «метафизические» болячки, отчего у других прямо пропорционально прогрессировала мнительность и чрезмерная настороженность. Влад, например, лишний раз не засиживался в столовой, где единовременно собирались больные разной степени помешательства — в любую секунду в ладонь могла вонзиться вилка, а ему не прельщало обзаводиться дополнительными штрафными баллами за драку. Пока что опасность не дребезжала вблизи, огибая стороной его обеденное место, и Влад совсем чуть-чуть довольствовался нашумевшим статусом «убийцы».       Ровно до того момента, как дверь туалета захлопнулась за спиной, а в овальном зеркале над раковиной нарисовался хмурый подросток с подозрительно блестящими глазами. Накатывающая истерика одичалым зверем рвала тиски самообладания. Лучше бы он находился под мутным тошнотворным влиянием какого-нибудь препарата, чем воспринимал сейчас всё так отчётливо. Ему необходимо выбраться отсюда, скостить срок до минимума и по освобождении вернуться к родным, к младшим брату и сестре, к матери, которую горе-папаша уже прикончил бы, если бы не радикальность методов среднего сына. Как и тогда, когда лезвие ножа пронзало разъярённого родителя под ложечкой, Владу нельзя мешкать. Он обязан восстановиться в консерватории, дальше получать повышенную стипендию, гранты во всероссийских конкурсах, чтобы семья, лишившаяся кормильца, ни в чём не испытывала нужды.       На Амира надежд не было: он учился на коммерции да и на подработке в автосалоне получал столько, что мог прокормить лишь себя.       Включив воду, Влад упёрся руками в керамические бока и сгорбился над охлаждающим потоком. Скупые слёзы беззвучно стекали по коже, пока грудная клетка заполошно вздымалась, словно достаточное количество кислорода утешило бы сдающие нервы. Когда запах хлорки экстремально эволюционировал в химозный бум на языке, он выдохнул сквозь тихое хныканье и умылся, вытираясь подолом белой футболки. Полностью выпрямившись, Влад в два шага влево от раковины настигнул основную цель пребывания здесь. Хранение сигарет и других запрещённых веществ в пожарном ящике — древнейший приём, известный каждому школьнику. По причине этого, чтобы избежать детокса хотя бы от никотина, надо было уметь договариваться. За несколько сигарет Карим превращал кафельную комнату два на два в тайник нелепых для такого заведения секретов.       Потянув дверцу за загнутый внизу угол, Влад с недовольством удостоверился в том, что и так ожидал увидеть. Осталась всего одна пачка и та полупустая.       Как только пробило четыре часа, на первом этаже уже сгустилась небольшая тучка пациентов, которая наконец дорвались до глотка свежего воздуха. Сегодня было сыро и пасмурно, но осадков, если верить прогнозу погоды по ТВ, не предвиделось. Мужчины и женщины в белых пижамах и куртках разбрелись по двору, санитары поплелись за ними следом, занимая стратегически правильные места в беседке с покатой крышей. Из неё, как на блюдечке, простирался маленький заасфальтированный участок, где на скамейках больные общались, играли и молча любовались быстро засыпающей природой. Нечасто случалось так, что кто-то поднимал шумиху, мешая остальным наслаждаться ровно очерченными промежутками воли. Нечасто, поэтому Влад, в отличие от прочих во дворе, знал, что произойдёт через три, два, один…       Из больницы встревоженными голубками выпорхнули светловолосая медсестра, Вера Петровна, и Вероника Сергеевна. И если первая была зла и решительна, то вторая явно пасовала, нервно сжимая кулачки в карманах халата. Пациенты мгновенно насторожились, загнанными животными замирая в трепете перед неминуемой бурей.       К ним сразу же подлетела парочка санитаров. Они обменялись взволнованными взглядами и краткими репликами прежде, чем зорко пройтись глазами по толпе, вылавливая виновника массовых переживаний.       — Иннокентий Павлович! Подойдите, пожалуйста, — раздался громкий голос Евгения, одного из санитаров, который из-за врождённых ли особенностей или от привитых замашек брутального «решалы» разговаривал всегда полурыком, полуугрозой.       Щуплый мужичок, к коему обратились, попятился, глупо дёргая губами и вытягиваясь верхними конечностями в оборонительную позицию.       — Что вам нужно?! Я ничего не сделал! — взъерепенился он, будто петух, над шеей которого нависла секира.       Дальнейшее развитие событий не сильно волновало Балиева в отличие от разблокированной возможности побыть в отдалении от насущного кошмара. Воспользовавшись тем, что все были увлечены разворачивающимся скандалом, он аккуратно встал со скамьи и свернул за угол здания. Тонкая подошва слипонов скользила по сырой земле, оставляя за собой улики меньшего из его преступлений. С каждым шагом трава становилась выше и выше, щекотливо касаясь коленей; усердно продираясь через влажные, пожухлые заросли, Влад несколько поморщился от содранной колючими ветками кожи на ладонях, но не отступал от намеченного пути. Медлить было нельзя, к концу прогулочного часа санитары спохватятся, что один из особых пациентов пропал. И ни шибко крикливый и упрямый Павлович, ни лояльный Карим не выручат его в случае поимки.       Добравшись до бетонного забора, Влад огляделся и без проблем наткнулся на прореху в стене. Отверстие, простирающееся от самой земли, было не широким и максимум метр в длину, однако, если постараться, то вполне реально изловчиться так, чтобы пролезть. Сгруппировавшись, он присел на корточки и гуськом вписался в кривое «окно», разделяющее плен и явь. Как давно он в последний раз гулял без чьих-то указов и распоряжений? Ему начинало казаться, что целую вечность назад, которую никак нельзя промотать обыденной прокрастинацией в кровати под предлогом насыщенного учебного графика.       Очутившись по ту сторону изгороди, Балиев, не задумываясь, направился вперёд. Он на ходу потянулся к карманам штанов, выуживая небогатый набор для расслабления. Осталось только доковылять до проржавевших качелей — единственного сохранившегося атрибута заброшенной детской площадки. До минувшего инцидента на групповом занятии Влад порой зависал здесь, отгораживаясь от враждебного мира наушниками и по тысячному кругу переслушанными треками. Но теперь, за неимением ресурсной кладези, сигареты и звуки естественной среды — всё, что у него есть, чтобы не сойти с ума.       Непрочная конструкция жалобно скрипнула под весом нежданного гостя. Птичья трель, льющаяся как будто с небес вместе с редкими крохотными каплями, убаюкивала, и, если прикрыть веки, переносила в те беззаботные эпизоды, которых, вероятно, никогда не существовало.       В них, потёртых, замыленных воспоминаниях, отец улыбался, незлобно, взаправду радостно, наблюдая за тем, как дети дурачатся, собирая малину в бабушкином саду. В них мама сияла безграничной любовью чуть ли не каждый день, провожая сыновей в школу.       Неужели у него всегда было такое хорошее воображение?       — Это ты подкинул Павловичу колготки Виктории Сергеевны.       Подпрыгнув от неожиданности, Влад выпустил дымящуюся сигарету изо рта, обеспечивая ей свободный полет прямиком до поблёскивающей под ногами листвы.       — Блять, — глухо выругался он, безуспешно пытаясь реанимировать ценный продукт. Лишь удостоверившись в провальности спасательной миссии, он обратил взор на причину своего расстройства и едва смог сдержать удивлённый взвизг от представшей картины. — Какого?! Ты что, следил за мной?!       Вне всяких сомнений: перед Балиевым, поборовшим колотящееся сердце, материализовался главный источник неприязни и сплетен жёлтого дома.       — Логическая ошибка: я не следил за тобой. То, что ты не заметил меня, не значит, что я прятался, — без доли смущения отозвался Стас, возвышаясь над ним с претенциозно расставленными по бокам руками. В шёлковой блузе, слабо отливающей синевой в тусклом свете солнца, и в брюках ей под стать он ассоциировался с приведением, навеки запечатанным в больнице. — Значит, я прав?       Влад хмыкнул, зазря отворачивая голову вправо, откуда сквозь кроны деревьев слышался гул проезжающих машин. Чужая назойливость ощущалась слишком явственно.       — Ты не задал мне вопрос, а сразу выдвинул утверждение. Логическая ошибка, Шерлок.       — А ты, как я понимаю, док? Халат отобрали?       Балиев никак не отреагировал на сказанное, затылком чувствуя усмешку на тонких губах.       — Довольно изобретательно и при этом просто! — продолжил Стас, очевидно, не зацикливаясь на игнорировании в свой адрес. — Вся женская часть персонала и так с предубеждением относилась к озабоченному старикану, поэтому никто бы даже подумать не смог, что кто-то захочет его подставить, подложив «свинью» под подушку прямо перед началом осмотра палат. Как тебе удалось незамеченным пробраться в комнату для работников? В том отделении тоже муляж вместо нормальной видеокамеры? И ты сделал это, потому что соскучился по какой-то рухляди? Серьёзно?       — Ты хоть иногда затыкаешься? — устало протянул Влад, сдаваясь. Он с досадой перевёл взгляд обратно на бледное худое лицо, чьё выражение было неизменно заносчивым и вместе с тем заинтересованным.       — Ты плакал, — зелёные глаза расширились, тут же приблизившись к изучаемому существу без его же согласия. — Веки красные, раздражённые, ты их тёр.       — Мне тебе похлопать за наблюдательность или что?       — Не хочу. Я за другим пришёл.       Когда Стас вернулся в прежнее положение и отступил чуть назад, Балиев дотронулся до чёлки на лбу, словно проверяя наличие. Оттянув её к бровям и пригладив чёрные пряди, он хрустнул пальцами, отсчитывая про себя секунды до возвращения назад на асфальтированную площадку.       — В общем, — задрав и так вздёрнутый нос кверху, Стас поморщился, отчего телесного цвета пластырь на перегородке стал заметнее, — ты не такой убогий, как остальные, поэтому даю тебе право вступить в дружеский союз со мной.       «Мазохист», — оперативно резюмировало сознание Влада, пока он сам нырнул без акваланга в бескрайнее замешательство. В те мгновения молчания чудилось, что весь организм отказывался хоть как-то откликаться на бредовое предложение, и лишь ресницы безостановочно трепетали, словно мотыльки напротив единственного горящего окна.       — Ты правда чокнутый, — бесцветно выплюнул Балиев, сбрасывая с плеч оцепенение и резко поднимаясь с тесного металлического сидения. Отряхнувшись, он без колебаний прошёл мимо Стаса, негодующего с ним в равной степени.       — А ты плакса, но я же всё равно подошёл! Эй!       Влад не ответил, концентрируясь на чавканье земли под обувью. Во-первых, потому что нечего раззадоривать чудище ещё больше, а во-вторых, его не покидало липкое ощущение того, что они были здесь не одни. Кто-то следил за ними.

***

      Убивать время намного мучительнее, чем являться абстрактной или предельно ясной единицей в пространстве, которой «так легко» можно перерезать горло.       Миновал целый месяц с того момента, как Влад лишился наушников и плеера, а он так и не отыскал достойную замену музицированию в отрыве от напускной суеты. В лечебнице никому и никуда нет смысла гнаться, каждый находящийся здесь выпал из реального мира, а весь этот график, терпящий постоянные сбои и переносы, — бутафория, чтобы хоть как-то придать ценности подъёмам и отбоям. Иначе выражаясь, сплошная тоска и скука, которую, как и в любом другом институте или учреждении, стараются подать как безусловную норму. Хотя, стоило признать, что даже примитивная имитация жизни с приёмами пищи, сеансами у психиатра и групповыми занятиями уступала по невыносимости «свободным окнам». В течении таких часов сна и отдыха Балиев впрямь веровал в то, что не дотянет до завтра.       К счастью, рано или поздно очередная бесполезная активность добиралась до него точно по расписанию.       В их с Егором палате, как и во всех прочих, светло-салатовые стены, белый потолок и выкрашенный в коричневый деревянный пол. Две покоцанные прикроватные тумбочки, столько же провисающих спальных мест, общий подоконник — скромное убранство, которым, впрочем, нужно было довольствоваться, учитывая, что другие пациенты теснились в соседних комнатушках по пять, а то и больше человек. Рвотные позывы чувствовались кислым знамением во рту, когда Влад представлял, какая духота царила буквально за стеной, откуда доносился неутихающий гомон из перешептываний, смеха и болезненных стонов. Если бы его переселили хотя бы на день, он наверняка опустошал желудок бесконтрольно и безустанно прямо под себя, пока люди вокруг продолжали блюсти заданный за них ритм существования.       Перевернувшись на бок, Влад вновь уткнулся в раскрытую энциклопедию, где подробно расписывались археологические находки, на основе коих реконструировался быт египтян до нашей эры. Не то чтобы его сильно занимали сведения, которые выгравированы вместе с мифами древней Греции где-то на подкорке, однако подсчитывать мелкие розовые цветочки на пододеяльнике казалось ещё более ущербным занятием. К тому же, если ничем путным не обременять мозг, велик шанс вырубиться с концами, чего Балиев, несмотря на надоедливую зевоту и слипающиеся веки, не желал допускать.       Егор, трогательно посапывающий напротив, почётно занимал нишу Авроры в их дуэте. Он дремал практически бесперебойно на протяжении нескольких недель, казалось, бодрствуя только тогда, когда медсестры или санитары будили его, чтобы принять лекарства или элементарно сходить в туалет. В какой-то степени такое перманентное состояние соратника по несчастью было выгодным для Балиева. Его не доставали ни разговорами, ни странным поведением, да и скудная коллекция книг Егора так или иначе развлекала мозг, истощённый от отсутствия новой не напрягающей информации.       Стук в дверь заставил Влада мигом оторваться от шествия по строчкам и влезть в тапочки-акулы.       — Пошли, — вкрадчиво скомандовал Карим, даже не ступая на порог палаты.       — А я думал, ты хочешь узнать, в чём разница между сталактитами и сталагмитами.       — По пути расскажешь.       Приподняв краешек губ, Балиев проследовал за работником больницы до столовой, которая располагалась ниже первого этажа рядом с спортзалом. Из её жерла несло гороховым супом и непривычной суматохой. Грохот посуды, приборов, чьи-то вскрики и ответные замечания разбавлялись на сей раз пламенными грамотно сформулированными изречениями.       — Мы граждане Российской Федерации! Мы имеем право на свободомыслие и неприкосновенность! Вы не имеете никакого морального права нас здесь держать! Никто не может решать за нас, где нам находиться и что делать! — декларировал знакомый тенор, отчего пробудившееся любопытство Влада сменилось хладнокровным ожиданием публичной порки. Засунув руки глубже в карманы чёрной толстовки, он пропустил вперёд Карима, украдкой наблюдая у входа за тем, как остальные санитары пытались уговорить взбунтовавшегося больного слезть со стола, чего последний, конечно же, не собирался делать.       Стас, облачённый в красный деловой костюм, всем видом демонстрировал искусство непоколебимой уверенности в собственной правоте, словно к нему лезли с вилами и факелами, а не со шприцами с лошадиной дозой успокоительного. Было нечто такое в том, как он гордо держал голову, крепко сжимая пальцами плакат с броской надписью: «Демократия мертва, капитализм танцует на могиле неугодных!», в том, как он обращался к каждому, кто сидел за столами и бездумно хлебал густое дымящееся варево, и ни к кому в частности, в том, как показывал язык, ловко прыгая со стола на стол под недовольный гул обедающих. Однако это помутнение рассудка развеялось в одночасье, стоило лишь кому-то из пациентов схватить нарушителя порядка за ногу и тот в свою очередь, не удержав равновесие, шлёпнулся ничком на кафельный пол.       Санитары тут же столпились возле протестующего и, судя по знатной брани, кусачего Стаса, как чайки вокруг кита, выброшенного на песчаный берег.       Направив взор на местами дырявые, но всё ещё удобные тапки и тенью устремившись в сторону раздачи, Балиев снова почувствовал, как некто подмечал, фиксировал каждое его движение.       Плевать. У них не было и не будет ничего, что сотворит из него убийцу-психопата. Ни у кого из них. Он справится.