Потанцуй со мной

***

— Крис, вставай, твоя матушка желает видеть тебя за завтраком! Это Наён, личная служанка Кристалл. С самого детства она растила и заботилась о ней гораздо больше родной матери. Девушка искренне полюбила малышку, как своё собственное дитя, лелеяла и оберегала. Другие служанки недолюбливали её за близость к молодой госпоже — сговаривались, травили по мелочи. А Диана и вовсе терпеть не могла Наён: в её глазах та пыталась настроить ребёнка против матери, всегда вставала на сторону дитя, что подрывало авторитет женщины. Но Наён старалась не обращать внимания. Хотя не всегда получалось — когда в её шкафчике вместо личных вещей находились огрызки, а вещи оказывались испорчены. Жаловаться было нельзя. Скажи она хоть слово Диане — не задумываясь вышвырнут из поместья, а то и хуже. Но Наён терпела. Кристалл стала ей родной, и ради неё она готова была на многое. Наён была единственной, кроме матери, кто знал правду. Она видела, как за месяц Феликс превратился в Кристалл. Диана пригрозила приказала: если хоть слово скажешь — пощады не жди. Не просто уволят — свяжут и бросят в реку, объявив ведьмой. Но Наён осталась. Потому что к тому моменту уже привязалась к мальчику всем сердцем. Она слёзно умоляла разрешить ей работать, обещала молчать, быть тряпочкой. И Диана, скрепя сердце, оставила её, найдя в этом свои плюсы. Только Наён доверяли купание и переодевание ребёнка. Только она знала правду. — Да, я встаю, — донеслось из-под одеяла. С Наён Кристалл могла быть собой. Только ей доверяла подбор одежды, утренние подъёмы и разговоры по душам глубокой ночью. Мать не должна была знать об этой близости. Но коротких минут хватало. При матери Кристалл превращалась в куклу: опущенная голова, сложенные руки, покорное молчание. А с Наён поднимала взгляд, улыбалась, могла даже пошутить. Если, конечно, старшая не сердилась — тогда лучше бежать, хотя Наён ни разу не сделала ей ничего плохого. — Крис, я серьёзно. Вставай. Матушка ждёт! Кристалл всё же села. Наён протянула руку, помогая подняться. — Собирайся. Сейчас причешу, потом умоешься и переоденешься. Крис что-то невнятно промычала и снова закрыла глаза. Наён нахмурилась, поджала губы. «Что-то она совсем расклеилась. Лишь бы госпожа Диана не сильно разозлилась. Если опоздаем — не сносить нам головы». Резко взлетело одеяло. Крис свернулась в комок, зажмурившись. — Холодно... — Холодно? Тебе станет холодно, когда я вылью на тебя таз воды. Или когда матушка лично явится и прикажет меня (или тебя) наказать! Ты же знаешь, она не любит опозданий. Крис словно очнулась. Резко села, распахнула глаза. — Матушка? Лично? Я опаздываю? Куда? — Господи, Крис... Ты меня вообще слушала? — Нет. Я спала. — Оно и видно! Живо поднимайся и за стол! Девушка в жемчужной ночнушке выбралась из кровати. «Ой, кажется, я с левой ноги встала... Надеюсь, ничего не случится». Она уселась перед зеркалом. Наён уже стояла с розовой расчёской и осторожно перебирала пряди. — А что случилось? Зачем матушка зовёт? — На завтрак зовёт. А зачем именно — не знаю. Сама понимаешь, меня в такие дела не посвящают. Наён расчёсывала длинные, до пояса, волосы цвета спелой пшеницы. С шести лет мать запрещала стричь их, позволяя лишь подравнивать кончики. Крис поймала в зеркале своё отражение: нежно-голубые глаза, тонкие черты лица. Красивая. Слишком красива для мальчика, которым она была когда-то. Хотя стоило уже забыть про это, прошлое не изменить и своё будущее она менять не подвластна. — Знаешь, ты очень красивая, — тихо сказала Наён. — И волосы у тебя мягкие. Крис подняла на неё удивлённый взгляд. Комплименты она слышала часто: от служанок, от гостей матери, от противных женихов. Даже Диана иногда восхищалась её лицом. Но только слова Наён согревали по-настоящему. — Спасибо, — улыбнулась Крис, и Наён улыбнулась в ответ. — Сейчас заплету. Через десять минут на Крис красовалась изящная коса с заколками, обрамляющие пряди мягко лежали у лица. — Готово. Теперь бегом умываться — и обратно. Оденем тебя. — Угу.

***

Кристалл стояла у двери, ведущей в зал, где семья обычно завтракала. Она занесла руку, чтобы открыть, но замерла. Тревога сжала горло. Что-то было не так. Что-то обязательно случится. Недоброе предчувствие опалило разум, но девушка, тяжело вздохнув, всё же толкнула створку. Дверь бесшумно открылась, и Крис сделала первый шаг. За столом сидела хмурая женщина. Даже плотный слой косметики не мог скрыть морщин у уголков глаз и между бровей — они проступали тускло, устало. Тонкие сухие губы были слегка поджаты. «Как бы мне хотелось уйти прямо сейчас... Но будет хуже». Крис прошла к столу и села напротив матери. Диана мельком глянула на дочь и опустила вилку с наколотым фруктом. — Ты знаешь, какой сегодня день? — Мой день рождения... — Да. И это значит, что скоро твой дебют. Ты должна выйти в свет ровно через месяц. Крис обеспокоенно взглянула на мать. Конечно, она знала, что этот день настанет, но не ожидала, что так скоро. Дебют. Это значит — показать танец публике, впервые появиться на взрослом балу, явить себя как леди. И как будущую невесту... Крис всё ещё надеялась, что до замужества не дойдёт. Цеплялась за эту мысль, как за соломинку. — Тебе нужно подготовить танец, — голос матери звучал предельно серьёзно, взгляд впивался в глаза дочери. — Он должен быть идеальным. От него зависит моя репутация — и твоя. Если опозоришься... — Я знаю, матушка. Крис знала. Опозориться нельзя. С детства мать вбила в неё: ошибка — это непростительно, за ней последует наказание. Девушка перевела взгляд на тарелку. Еда лежала красивыми узорами, но Крис казалось, что внутри она пустая, безвкусная — как всё в этом доме. Чтобы получить красивую еду, нужно быть послушной дочерью. Чтобы получить вкусную — стараться изо всех сил. Диана не хотела, чтобы дочь толстела, но кто определил, где кончается норма и начинается «слишком»? Сама мать питалась точно так же, но Наён иногда приносила Крис вкусности с кухни, и тогда девушка с завистью думала о том, как же, наверное, вольно живут те, кто может есть что хочет. «Держи себя в форме», — говорила мать. И Крис держала. Она была худой — такой, какой хотела её видеть Диана. Матери казалось, что если дочь не будет стройной (в её понимании — очень худой), то все вокруг сразу догадаются об их тайне. Да и приятнее было смотреть на хрупкую, страдающую девочку, которая уже ступила на путь материнской боли. Диана не выдумала эти правила. Она просто проецировала на Крис собственное детство. — Сегодня у тебя занятие в балетном классе, потом хореография. Нужно поставить танец. Через неделю сошьют платье — идеально подходящее к теме бала. Надеюсь, ты не успеешь меня разочаровать... «Разочаровать». Это слово Диана произносила, когда хотела, чтобы дочь стала ещё послушнее, ещё незаметнее, ещё идеальнее. — Я поняла вас, матушка. Крис знала правила наизусть. Мало есть. Много тренироваться. И главное — слушаться. Без последнего все остальные пункты теряли смысл. Если она не будет послушной, для матери она просто перестанет существовать. Диана поднялась из-за стола, в последний раз взглянула на дочь, убеждаясь, что та всё усвоила, и вышла. Крис медленно отодвинула тарелку. Есть не хотелось — после такого разговора кусок в горло не лез. Посидев ещё минуту, она встала и направилась к себе. В комнате позвала Наён. — Наён, ты знаешь что-нибудь про дебют? Служанка подняла глаза. — О госпожа, точно. Вам же уже шестнадцать. Через месяц ваш первый бал — молодые господа и дамы будут смотреть на вас, оценивать... — Оценивать? — Крис удивлённо приподняла бровь. — Ну, не в прямом смысле. Просто ваш первый выход покажет вас взрослому обществу, начнёт новую жизнь. До этого дня вы по сути ребёнок, а после станете взрослой дамой. — Ясно, — неразборчиво пробормотала девушка, погружаясь в мысли. «Опозориться нельзя. Ни в коем случае. Я не должна разочаровать матушку». — Но я думаю, у тебя всё получится, — мягко добавила Наён. — Ты очень талантлива, Крис, просто сама этого не видишь. Крис подняла глаза — они засветились. От похвалы, от тепла, от внезапного счастья стало легче, тревога отступила. — Спасибо. Ты знаешь, я очень люблю тебя, Наён. — И я вас, молодая госпожа.