Потанцуй со мной

***

Одиннадцать лет назад.

— Джинни, смотри, что я нашёл! — маленький Феликс тащил друга на чердак, где пылился старый фотоаппарат. — Давай сфотографируемся! Малыш весело рассмеялся и потрепал свои волнистые, чёрные волосы. — А твоя мама не заругает? — Плевать. Ты мой лучший друг. Мы должны быть вместе всегда. На память точно нужно сфотографироваться! Щелчок — и два счастливых лица остались на пожелтевшем снимке, который много лет спустя будет валяться на дне старого ящика, забытый всеми. Особенно тем, кто был на нём слева.

***

Одиннадцать лет назад. Лето.

Солнце уже клонилось к закату, но воздух всё ещё хранил дневное тепло. Маленький Феликс брёл по саду, пиная носком сандалии мелкие камешки. Платье — лёгкое, ситцевое, с дурацкими рюшами — путалось в ногах, и он то и дело дёргал его вверх, хотя знал, что это бесполезно. Мать велела гулять здесь, у высокого забора, чтобы никто не увидел. Он и гулял. Один. Как всегда. Шум у забора он услышал не сразу — слишком сильно задумался о своём вечном одиночестве. А когда поднял голову, чуть не вскрикнул: наверху, уцепившись пальцами за край, висела тощая фигурка в огромной белой рубахе. — Ты кто?! — вырвалось у Феликса раньше, чем он успел испугаться. Фигура дёрнулась, взвизгнула и кубарем покатилась вниз, в кусты. — Ай-яй-яй-яй! Феликс замер. Из кустов, потирая ушибленный локоть, выбрался мальчик. Чёрные волосы торчали во все стороны, на щеке краснела царапина, а рубаха — отцовская, явно на вырост — болталась на нём, как на пугале. — Ты чего орёшь? — надулся незнакомец. — Я чуть не убился! — Это я тебя напугал?! — Феликс упёр руки в бока, нахмурив бровки. — Это ты к нам в сад через забор прёшься! Мальчик моргнул, огляделся по сторонам, и его глаза-щёлочки стали огромными. — Так это твой дом? Такой большой? Феликс невольно выпрямился и вздернул подбородок. Дом и правда был большой. Но ему от этого не было теплее. — Мой, — буркнул он. — А ты зачем залез? — Я… — мальчик замялся, потупился. — Я есть хотел. У нас дома… ну, не очень. А тут за забором вишни. Я только вишни, честно! Ничего не украду. Он смотрел на Феликса с такой отчаянной надеждой, что тот вдруг забыл про свой грозный вид. — Ты что, голодный? — спросил он тише. — Ну... Нет, — Мальчик шмыгнул носом и тут же, не выдержав, добавил: — Очень. Феликс оглянулся на дом. Мать где-то в своей спальне, Наён на кухне… Можно успеть. — Пошли, — решительно сказал он и схватил незнакомца за руку. — Только тихо. Он привёл его к скамейке, укрытой кустами, и велел ждать. Сам метнулся к чёрному ходу, где Наён иногда оставляла для него яблоки и куски хлеба. Схватил горсть печенья, яблоко и, подумав, ещё кусок сыра. Мальчик ждал, ёрзая на скамейке. Когда Феликс вывалил добычу ему на колени, он смотрел на еду так, будто видел в первые в жизни. — Ешь давай, — скомандовал Феликс и сел рядом. Мальчик ел жадно, быстро, но старался не чавкать. Феликс смотрел на его чёрные вихры и чувствовал что-то странное. Он не знал, что такое «друзья». Мать запрещала даже думать о других детях. Но сейчас ему хотелось, чтобы этот чудной мальчик в дурацкой рубашке остался здесь ещё хоть ненадолго. — Меня Феликс зовут, — сказал он, когда мальчик доедал последнее печенье. — Но мама велит называться Кристалл. Только я не Кристалл. Мальчик поднял голову, облизнул губы и вдруг уставился на его платье. — А почему тогда ты в этом? Феликс покраснел до корней волос. Дёрнул подол, пытаясь спрятать ноги. — Мама заставляет, — буркнул он в землю. Мальчик помолчал, а потом — Феликс даже ахнуть не успел — подполз ближе и бесцеремонно задрал подол платья. — Ты чего?! — взвизгнул Феликс, отшатываясь. Но мальчик уже смотрел на его штаны — обычные, мальчишечьи, потому что Наён всё-таки разрешала носить их под платьем. И вдруг расплылся в улыбке. — Точно! А я думал, девчонка. А ты, значит, пацан! Класс! Феликс замер. Он ждал, что этот чужой ребёнок сейчас засмеётся, убежит, расскажет кому-то. Но мальчик просто сиял, глядя на него. — А меня Хёнджин зовут, — сообщил он. — Но можно Джинни. Папа так называет. Будешь моим другом? Феликс сглотнул. Сердце забилось часто-часто. — Другом? — переспросил он шёпотом. — Ну да. Ты же меня покормил. И секрет свой рассказал. Значит, друг. Мальчик — Джинни — протянул ему чумазую ладошку. Феликс посмотрел на неё, потом на его серьёзное лицо, на котором смешно топорщились вихры. И протянул свою. — Друг, — сказал он, и это слово показалось самым тёплым из всех, что он знал, — Раз ты Джинни, то зови меня Ликс, это если коротко. Джинни улыбнулся во весь рот и вдруг чмокнул его в щёку — быстро, по-детски, без смущения. — Тогда навсегда, — заявил он. — Договорились? Феликс кивнул, чувствуя, как щиплет в носу. От солнца, наверное.

***

А потом они сидели в кустах до темноты, болтали обо всём и ни о чём, и Феликс впервые в жизни не думал о том, что на нём платье, что мать будет ругаться, что скоро ночь. Он просто был счастлив. Но не знал, что это счастье продлится недолго.

***

Лето только начиналось, а Феликс уже знал: это будет лучшее лето в его жизни. Они виделись почти каждый день. Джинни приходил к забору, когда солнце стояло ещё высоко, и тихо свистел — особый свист, две короткие трели, от которых у Феликса ёкало сердце. Он выскальзывал из дома под любым предлогом: погулять в саду, сорвать цветы для матушки, подышать воздухом. Наён, если и замечала, молчала. Она вообще стала чаще улыбаться, глядя, как воспитанница — воспитанник — бежит к кустам у забора. Джинни всегда был разный. То приносил найденные на улице блестящие камушки и торжественно вручал Феликсу: «Это тебе. Смотри, как красиво!». То тащил с собой старую отцовскую книжку с картинками, и они вместе разглядывали её, лёжа на траве, пока не начинало темнеть. То просто сидел рядом и рассказывал про свою жизнь — про маму, которой не было, про папу, который много работал, про то, как они живут в маленьком домике на краю города, и у них даже есть своя собака, лохматая и глупая, но очень добрая. Феликс слушал и не мог наслушаться. У него не было таких историй. У него был дом, большой и холодный, была мать, которая смотрела сквозь него, и была Наён — единственный тёплый лучик. А теперь появился Джинни. — А у тебя тут как во дворце, — восхищался Джинни, когда Феликс впервые провёл его в дом. Они крались по коридорам, зажимая рты, чтобы не рассмеяться, и Феликс впервые в жизни чувствовал себя отчаянным смельчаком. — А это что? А тут можно? А если нас поймают? — Не поймают, — шептал Феликс, хотя сам дрожал от страха. — Наён на кухне, мать… у матери свои дела. Он показал Джинни свою комнату — ту самую, которая тогда ещё была мальчишеской. С деревянным мечом в углу, с книгами про рыцарей, с маленьким глобусом на столе. Джинни ахал и трогал всё подряд, а Феликс смотрел на него и чувствовал, как в груди распускается что-то большое и тёплое. — А это что? — Джинни ткнул пальцем в глобус. — Это земля. Весь мир, — объяснил Феликс. — Вот здесь мы, а здесь, говорят, другие страны. — А там тоже есть мальчики, которых заставляют носить платья? — спросил Джинни так просто, будто спрашивал про погоду. Феликс замер, но Джинни уже переключился на что-то другое. Он вообще никогда не задавал лишних вопросов. Платье на Феликсе? Ну и что. Он просто принимал это как данность — и для Феликса это было дороже любых слов. Они придумали тайный язык — набор жестов и словечек, понятных только им двоим. Они строили шалаши в кустах и представляли, что это их крепость. Они делили пополам всё, что Феликсу удавалось утащить с кухни, и Джинни клялся, что яблоки в доме Феликса самые вкусные на свете. А однажды, когда разразилась гроза, они спрятались на чердаке. Сидели в пыли, прижавшись друг к другу, слушали, как грохочет гром, и Феликс вдруг сказал: — Знаешь, я бы хотел, чтобы ты всегда был рядом. Джинни повернулся к нему. Молнии освещали его лицо, делая глаза огромными и тёмными. — Буду, — сказал он просто. — Куда я без тебя? Феликс улыбнулся и впервые за долгое время не чувствовал ни страха, ни одиночества.

***

Осень пришла незаметно. Листья пожелтели, дни стали короче. Феликс ждал Джинни у забора каждый день, но тот приходил всё реже. Сначала раз в три дня, потом раз в неделю. А когда приходил, был каким-то другим — молчаливым, грустным, смотрел куда-то в сторону. — Что случилось? — спрашивал Феликс, но Джинни только качал головой и говорил: «Потом». «Потом» наступило в середине сентября. Джинни пришёл с опухшими глазами. Феликс сразу понял: случилось что-то страшное. — Мы уезжаем, — выдохнул Джинни, глядя в землю. — Папа говорит, здесь нет работы. Надо ехать в другую страну. Далеко. Феликс молчал. Слова не помещались в голове. Уезжают? Как? Куда? Зачем? — Надолго? — спросил он наконец, и голос предательски дрогнул. Джинни поднял на него глаза — мокрые, несчастные. — Навсегда, — прошептал он. — Папа говорит, мы не вернёмся. Всё внутри Феликса оборвалось. Он хотел закричать, зажать уши, убежать, сделать вид, что не слышал. Но вместо этого просто стоял и смотрел, как по щекам Джинни текут слёзы. — Не плачь, — сказал он вдруг, хотя сам еле сдерживался. — Ты же… ты же мой друг. Ты всегда будешь моим другом. — Я вернусь, — вдруг выпалил Джинни, вытирая слёзы кулаком. — Я обещаю. Вырасту и вернусь. Найду тебя. Обязательно. Он схватил Феликса за руку, сжал изо всех сил. — Ты только жди. Хорошо? Ты меня дождёшься? Феликс кивнул. Говорить он не мог — горло сдавило так, что ни звука не вырвалось. Они стояли так, держась за руки, пока солнце не село. А потом Джинни ушёл. Обернулся у забора, помахал — и исчез. Феликс простоял в саду ещё долго. Плакал, не стесняясь, размазывая слёзы по щекам. Наён нашла его уже в темноте, молча обняла и увела в дом. — Он вернётся, — сказал Феликс, когда она укладывала его спать. — Он обещал. Наён погладила его по голове, но ничего не ответила. А Феликс лежал и смотрел в потолок, повторяя про себя: «Он вернётся. Он вернётся. Он вернётся». Годы стёрли это обещание. Сначала лицо Джинни стало расплывчатым, потом забылся голос, потом и само имя перестало что-то значить. Осталась только старая фотография на дне ящика — два счастливых мальчика, обнявшись, глядят в объектив. И надпись на обороте, выведенная корявыми детскими буквами: «Джинни и Ликс вместе навсегда».