Секстанты

       С тех пор у меня регулярно проскальзывало ощущение, что за мной или нами кто-то следит. На людных улицах Сеула трудно разглядеть, куда направлены все взгляды, но по вечерам, если мы оказывались в местах потише, что-то подозрительное въявь повисало в воздухе. Словно с нами был кто-то ещё. Отец всегда говорил, что участие в Белом лотосе нужно держать в тайне, потому что есть те, кому наша община поперёк горла, и они с удовольствием её уничтожат. Не просто её, как организацию, а нас всех, как её представителей. Казалось бы, мы пытаемся противостоять злу, кому мы можем мешать? А вот ему и можем. Зло не дремлет и не любит, когда его окультуривают и приучают быть хорошим.        Но я не делился ни с кем своим чувством преследуемого, подозревая, что виной тому может быть мнительность, возникшая от видения Хёнджина. Вообще не люблю такие штуки, когда не заморачиваешься над чем-то, а потом кто-то что-то ляпнет, и всё, жизнь переворачивается и невозможно смотреть под прежним углом на какие-то явления. Когда мы семьёй перебрались из Австралии в Корею, у меня много такого было, да и до сих пор остаётся, я же всё-таки оззи. - Не охота идти дорисовывать этот грёбаный вебтун, - растёкся Хёнджин по диванчику с рюмкой соджу в руке. Мы с ним и Минхо, моим сводным братом, сидели в щиктане, жевали жир. Хёнджин работал художником и очень в этом преуспел, но если картины он рисовал от души, такие, как хотел, то работая в компании, выпускающей вебтуны, вынужденно подстраивался под заказы и рисовал то, что требовали от него продюсер и менеджер.        Минхо был меня на два года старше, он – сын отца от первого брака. С его матерью отец расстался почти сразу же после рождения Минхо, уехал в Австралию, где встретил мою маму и женился повторно. Не знаю, что у них не заладилось с первой женой, мне рассказывали про что-то вроде непримиримых разногласий. Когда мы вернулись всей семьёй в Сеул много лет спустя, отец нас познакомил, и даже пытался приобщить Минхо к Белому лотосу, но тот отказался участвовать в «какой-то религиозной хрени». Отец немного разозлился и велел не откровенничать в связи с этим с братом, но как можно хранить секреты от брата, если он всё равно знает, что ты состоишь в Белом лотосе? - Не дорисовывай, - ответил Минхо Хёнджину. - Ну да, мне потом весь мозг проклюют, поторапливая к дедлайну. Придурки, сами бы попробовали штамповать всякую херистику! - А чего ты не уволишься? Не уйдёшь оттуда? – спросил я. - И куда? Картины-то я могу продавать, но они – дело штучное. Одну по вдохновению нарисовал, продал, а дальше? Опять либо превращать творчество в конвейер и опошлять, либо сидеть без денег на шее у дяди. А я не хочу зависеть от него деньгами. За поеботные вебтуны здорово платят. - Здорово платят за поеботное что угодно, - ухмыльнулся Минхо, - уродские картины, тупые фильмы, музыку в три ноты. Вот мой дед всю жизнь выращивает батат, хороший батат, качественный, нажористый, - это он говорил о своём деде по матери, который мне никто, - его едят люди, он полезный. Разбогател он на этом? Ни разу. - И тем не менее ты собираешься и дальше работать у него на ферме трактористом, а потом перенять наследство и заниматься тем же самым? - Ну да, - просиял Минхо. – Зато, когда вам говорят «триста», вы всегда знаете, к кому послать. - Когда ещё есть друг бариста, - припомнил я Банчана, - то иногда даже затрудняюсь, кого из вас выбрать. - Знать, что фермерство – дело не самое благодарное, и всё равно в нём впахивать, где логика? – дивился Хёнджин, вряд ли представляющий, как свои длинные тонкие пальцы художника можно сунуть в грязь, землю, навоз. - Да мне пофиг на бабки. Миллионерами пусть становятся те, кто жизни радоваться не умеет. Я умею. Как и дед. - Вообще, - вздохнул я, - было бы неплохо как-то поменять всю эту несправедливую систему. Почему учителя получают меньше рэперов, поющих матом? Почему врачи живут хуже политиков? Это неправильно. - О, лейтенант очевидность Ли! – поаплодировал Хёнджин, после чего подлил себе соджу. – Какие идеи по усовершенствованию мира? - Да если бы были, я б уже что-нибудь делал! Мы вроде бы как чем-то таким и занимаемся, но всё равно не работает. - Причём занимаетесь две тысячи лет, а толку – тьфу, с гулькину письку, - прокомментировал брат. - Потому что не все люди хотят понять истину и присоединиться к преобразованию, - заметил ему Хёнджин, - вот даже ты, нет бы включиться в наши ряды… - Я потому и не включаюсь, что хрень это всё. Две тысячи лет не работало, а тут я такой прихожу и всё – пошла жара. Так что ли? Да идите вы, чудики-утописты. Играйтесь в эти игры, а по мне, все проблемы как раз от идеологий, каких-то учений, убеждённости в чём-то, когда каждый считает себя правым и отрицает правоту других. - Но ты же себя тоже правым считаешь? - Почему? Может и я заблуждаюсь. - Тогда мог бы вступить в Белый лотос и послушать, что там говорят. - А может они тоже заблуждается? - По-твоему, все, что ли, заблуждаются? - Вероятно, - потягивая пиво, кивнул философски Минхо. Если кто и мог поспорить с Хёнджином в язвительности и умении саркастично уничтожать собеседника, то это он. - И истины не существует? - Скорее всего – нет. - Тогда плохая жизнь и несправедливость – это норма? - Невезение и закономерность. - И это норма? – настаивал Хёнджин. - Понятие нормы – относительно. - Блять, у тебя всё относительно! - Это не у меня, это у Эйнштейна, а кто я такой, чтоб с ним спорить? - То есть, с Белым лотосом можешь, а с Эйнштейном – нет? - Я не спорю с Белым лотосом. - Ты назвал нас утопистами. - Назвал и назвал. Ты хочешь это опровергнуть? Так, значит, ты со мной споришь, а не я с тобой. - Давайте сменим тему, - попросил я, пока у меня в конец не зажужжало от них в голове. – Я отдохнуть после дежурства хочу, а вы тут устраиваете! - На природу надо было выбраться, там лучше отдыхается, - мечтательно сказал Минхо. - На грядках батата? – хмыкнул Хёнджин. – Воспеватель пасторальной жизни. - Да, да, - спокойно подтвердил тот, - лучший отдых – это любимый труд. Заметьте, на работу регулярно жалуетесь вы, а не я. - Не, я не жалуюсь, - возразил я, - просто иногда достаёт. Построения, тренировки, учения. Хорошо ещё генерал прикрывает.        Моё высокое военное начальство тоже состояло в Белом лотосе, поэтому покровительствовало мне, если появлялась необходимость отлучиться, получить отпуск, уехать куда-то, оформить документы. Я старался как можно реже пользоваться связью с генералом, но порой было удобно.       Минхо посмотрел на время и, отсчитав в кошельке свою долю наеденного и выпитого, положил на стол: - Ладно, я погнал, а то у меня посевные, целина не поднята, кошки рожают. - Которая из трёх? - Да я образно. И они коты, если что. - Кастрированные? – поинтересовался Хёнджин. - Сам ты кастрированный! Они ещё твоего Ками выебут. - Я им выебу моего Ками! Я потом сам их… - Господа любители животных, оставьте свою любовь на платонических началах, - угомонил их я.        Брат ушёл к своему мотоциклу, припаркованному в переулке. У Хёнджина пропищало сообщение, и он, взяв телефон, стал там переписываться. Его сразу как будто отключило от мира реальности, и я ощутил себя сидящим в одиночестве. Подождав минут пять, не выдержал: - Я-то ещё не ушёл! - А? Да, я знаю, - кивнул Хёнджин и настрочил в телефоне что-то ещё. - Юна? - Ну да.        Личная жизнь появилась у Хёнджина случайно. Когда-то, в школе, он, как и я, разочаровался в любви. Его первая девушка, наша одноклассница Йеджи, не поверила в то, что из него что-то получится, считала его рисование напрасной тратой времени. Ей хотелось красивой жизни. Или просто стабильной, поскольку мать тянула её одна. Наверное, ей хотелось надёжного человека, основательного, каким Хёнджин никому не казался. Я не вправе осуждать Йеджи и никогда не думал, что она плохая из-за того, что выбрала карьеру, а не любовь. Потому что какое-то время она Хёнджина всё-таки искренне любила. Но, одним словом, её решение разбило сердце моему другу, и он решил, что больше ни за что и никогда – никакой любви. Он тоже ушёл в карьеру и многого добился. Тем не менее, выращенный приёмным отцом, брошенный родителями, а теперь ещё и первой любовью, Хёнджин всегда чувствовал себя недолюбленным и инстинктивно тянулся к любви, в то же время отрицая её и сопротивляясь. Его самого раздражала, должно быть, внутренняя неуверенность в себе, из-за того, что никто не любит его по-настоящему, не привязывается так, чтобы быть с ним всегда. Отверженность родителями – это суровое испытание и психологическая драма, даже травма. Я по этой причине никогда не обижался на Минхо и не просил его быть менее язвительным, ведь это его наш отец оставил, а не меня. Всю свою жизнь я пытаюсь понимать людей и прощать им их поступки, осознавая, что они сами не анализируют их причин. Зло совершают несчастные люди, зачем же подливать масло в огонь?        Так вот, прошлой весной, год назад, Хёнджин в каком-то клубе познакомился с девушкой – депутатской дочерью. Сначала это было всё хи-хи и ха-ха, он рассказывал мне, как перевоспитает её, сделает праведницей. Он вообще ввязался в это потому, что ему понравилась идея Небесного мастера – Гынсока – давать молодым девушкам ориентиры и мотивировать к лучшему, к хорошему. Показывать им, какими надо быть. Однако где-то в процессе перевоспитания механизм дал сбой, и Хёнджин втюрился. А Юна улетела работать в Штаты, и вот уже несколько месяцев они имели отношения на расстоянии. Большом таком расстоянии с океаном посередине. - Она пока прилетать не собирается? – спросил я. - Летом. - Ты ей скажешь про Белый лотос?        Хёнджин выдохнул и, отложив, наконец, телефон, посмотрел на меня: - Я не знаю, как ей сказать. А если она, как и все, подумает, что это секта? Что я какой-то чёртов сектант? Знаешь, что делают сектанты? Заманивают богатых людей, чтобы вытягивать из них средства. А Юна что? Правильно, богатая. - Но ты же из неё ничего не вытягиваешь. - Да мало ли что она себе надумает! Девушки мнительные до жути. К тому же, что я ей о Белом лотосе расскажу? Если говорить, то всё. Что мы караем нехороших или перевоспитываем их. Что она подумает тогда? Что я с ней не из-за любви, а потому, что выполняю миссию. Нет, блин, как ни крути – лучше ей ничего не знать. - Она же не сможет не узнать об этом никогда в жизни! Если вы будете жить вместе, она рано или поздно заметит… - Вот поэтому я пока и не страдаю сильно от того, что она далеко. Когда она постоянно будет рядом, я чёрт знает, как стану выкручиваться! – качая головой, Хёнджин вылил себе из бутылки остатки соджу: - Дёрнуло же меня в это вляпаться! На жопе мне не сиделось ровно, спокойной жизнью не жилось…Чего ты лыбишься? Заведи себе тоже девушку, бесит на твою счастливую рожу смотреть. Тоже мучайся! - Благодарю. Воздержусь. - Воздержится он… воздержание к простатиту приводит, умник. - У тебя всё вечно к болезням сводится, ипохондрик. - Это не у меня, это у законов бытия. От здоровья никто ещё не умер. - Да как сказать. Туризм катастроф и посмертные премии Дарвина как раз про это. Дури много, избыток жизни приводит к гибели. Любая вещь, достигнув своего предела… -… превращается в свою противоположность, - закончил Хёнджин. «Дао Дэ цзин» мы оба знали отлично.        Мы доели наши закуски, расплатились и вышли из щиктана, поблагодарив хозяйку.        Нам было в разные стороны, к тому же, этот хулиган и нарушитель, несмотря на выпитое соджу, всё равно оседлал свой байк, а я двинулся пешком. Но ещё как только мы оказались на улице, я заметил боковым зрением тень на углу. Ну, какая тень может быть ночью? Какое-то движение некоего силуэта. Моя снайперская наблюдательность работала автоматически, улавливая вокруг любое изменение. Снайпер – это ведь не только меткость, это набор неразделимых качеств: умение затаиться и быть незаметным, терпение, когда по три дня лежишь на одном месте, отмораживая яйца и почки, а потом, по лучшим заветам SAS, тащишь с собой в полиэтиленовых мешках своё дерьмо и мочу, чтоб не оставлять следов пребывания. Это умение исчезать, не производить звуков, учитывать направление ветра, знать угол рикошета и на какую высоту с закрытыми глазами надо поднять руки, чтобы попасть в определённую точку. Снайперы – это те ребята, которых враг на войне пытается ликвидировать одними из первых, которых редко возвращают из плена, в лучшем случае – с отрубленными пальцами или руками. В общем, быть метким стрелком – та ещё история.        Я решил убедиться в своих предположениях и, если они окажутся верными, немного поиграть. Будучи военным, а не полицейским, я не имел права на ношение табельного оружия, но у меня было своё, выданное Белым лотосом, и пистолет был со мной почти всегда. Сейчас так точно был.        Делая вид праздно идущего домой, подвыпившего, я шёл медленно, иногда посвистывая себе под нос, сунув руки в карманы брюк. Голова наклонена вниз, как будто бы я смотрю под ноги, не уверенный в своей походке после соджу. Но глаза бегали по сторонам, выискивая в отражениях витрин и боковых зеркалах припаркованных автомобилей задний обзор. Да, сзади кто-то шёл. Этим кем-то была женщина. Та самая, что сидела тогда в баре? Что ей от меня нужно? Она вооружена? Посмотрим.       Я свернул вовсе не туда, куда мне было нужно – не к своему дому. Хорошо зная этот район, я прикинул, где удобнее будет сделать финт ушами. Знает ли так же хорошо эти улицы преследовательница? Если да, то может что-то заподозрить и соскочить с хвоста. Не хотелось бы. Не меняя скорости шага и никак не выказывая напряжённости, я демонстративно споткнулся. Присел подтянуть шнурок. Встал, опираясь на фонарный столб. Продолжил свой одинокий путь под сеульским небом, засвеченным столичными огнями. Дорога шла вверх-вниз, машин тут не встречалось – тихий квартал. Я свернул за угол, исчезая из поля зрения той, что шла позади. Мигом рванул на несколько метров вперёд и, свернув ещё раз, осторожно, но спешно стал пробираться вокруг здания. Мешал забор внутреннего двора, но я, подтянувшись, перемахнул его и, надеясь, что на меня не обидятся за протаптывание газона на частной территории, выпрыгнул из-за забора на ту улицу, по которой шёл сначала. Теперь неизвестная должна была оказаться впереди меня, и я подкрался к повороту. Да, она стояла там, растерянная и потерявшая мой след. Позвонит ли она кому-то? Будет ли докладывать? Нет, только вертит головой и пытается понять, куда подевалась её жертва? Как скоро она поймёт, что я обманул её намеренно?        Присматриваясь под светом фонаря, где она стояла, я заметил, что ей не больше двадцати пяти лет. Это молодая девушка. Одета просто, неброско, не бедно, но и не дорого. Оружие? Вряд ли. Кобуры нет, а сумочка слишком мала для хорошей пушки, разве что у неё какой-то совсем миниатюрный женский ствол. Ствольчик, я бы сказал. Надо было уточнить у Хёнджина насчёт видения – какой моделью возле меня размахивали?        Но вот она пошла обратно, в мою сторону. Мне, признаться, остапиздило за последнее время оглядываться и ощущать на себе невидимый взор, поэтому я решил разобраться раз и навсегда. Достав пистолет, я притаился за углом и, слушая шаги, выжидал момент. Три, два… раз!       Выставив оружие вперёд, я коснулся ровно её виска и приготовился задать угрожающий вопрос.