Секстанты

      Умытая, раздетая, растрёпанная и свернувшаяся клубком, она нравилась мне ничуть не меньше той вычурной светской львицы, какой была «при параде». Мне нравился сладкий запах её вытраханного тела, распаренного ласками и замятого моими руками. Возле неё невозможно было проснуться спокойным и смирно лежать, нетрудно было понять всех предыдущих мужчин, порывавшихся хоть раз вкусить с нею удовольствия. Я откинул пряди волос с лица Юны и, поцеловав её щёку, перебрался на губы, игриво балуясь то с одной, то с другой, то захватывая обе сразу. Она стала просыпаться, улыбаясь и переваливаясь на спину. Я полез сверху, накрывая, как волна берег. На нас с ночи не было никакой одежды, и я быстро оказался между её тёплых, мягких ног, сомкнувших мои бока. Неглубоко войдя в неё без презерватива, я не хотел напрягать, пугая, но и удержаться от того, чтобы почувствовать кожей кожу, не мог. Моим бёдрам стоило большого труда сдерживаться и не задвигаться в бешеном ритме дикой ебли. Заниматься любовью с Юной мне нравилось, это приносило невероятное наслаждение, но ебать её хотелось постоянно, без прикрас, сантиментов, прелюдии, обходительности, всей вот этой вот чувственно-эстетической мишуры с томными взглядами, долгими поцелуями, медленными проникновениями. Огонь её натуры, взбалмошной и капризной, недолюбленной и недопонятой другими, поджигал меня, жёг без перерывов, и я не мог не думать о ней, если цеплялся взглядом, не мог не хотеть её, если начинал думать. Что уж и говорить, если она лежит обнажённая, доступная, вся моя. - Хёнджин…        Мои зубы отпустили мочку её уха: - Да, я знаю, сейчас надену… - Нет, я не об этом, - её ладонь надавила мне на грудь, намекая на то, чтоб я тормознул. Что это? Юна предпочитает разговоры чпоканью? Нахмурившись, я слез с неё и лёг рядом: - Ты заболела? - Нет, с чего такие выводы? - Мы, вообще-то, трахаться начинали… - Ну, если ты можешь разговаривать и трахаться одновременно, то зря вынул.        Я закатил глаза и шумно, демонстративно вздохнув, вытянулся на боку. - Я тебя слушаю. - Не напрягай меня таким недовольным началом. - Я не недовольный. - Ты же только что пожаловался, что я нас прервала. - Блять, ну как бы да! Я хочу тебя, потому что четыре с лишним месяца не видел и за ночь не насытился.        Она ударила меня по губам, напоминая, что мы пытаемся не материться друг при друге: - Так всё-таки недовольный? - Зачем спрашиваешь, если знаешь? - Не хочу с тобой недовольным разговаривать, - скрестив руки на груди, отвернула она лицо в сторону окна. - Зашибись! Обломала секс ради беседы, которую отказывается заводить! - Потому что я о серьёзном хочу говорить, мне нужно, чтоб ты заранее не был отрицательно настроен. - Я нормально настроен. - Не верю. - И что мне сделать, чтоб поверила? - Ну… - задумавшись, она кокетливо улыбнулась, очаровательно и соблазнительно, нет, блядски прямо-таки, воззрившись мне в глаза. – Поприставать ко мне? - Сука! – накрыл я лицо обеими ладонями, выругавшись не громко и не на Юну, а как междометие. Иногда она умела мозг выносить не по-детски, и не поймёшь, специально издевается, или реально не отдаёт себе отчёта, что вытворяет? Переборов раздражение, я открыл глаза и опять на неё посмотрел: - А я что делал? - Хёнджин, - переключилась она на нормальный тон, не обиженный, решив, что достаточно поиздевалась или переменившись без причин, хер её поймёшь. – Я задолбалась работать. - Уволься. - Ты же знаешь, что родители опять возьмутся за старое, и мне придётся искать другую работу… - Какие тогда ещё есть варианты?        В её выражении забегали лукавые искры, и у меня аж в груди всё сжалось и пульс участился. Когда Юна придумывала какую-нибудь интригу – это чаще всего было нечто полу-катастрофическое, с жертвами и массовым моральным ущербом. Почему-то я перехотел знать, о чём она скажет. Может, всё-таки, переключить её на секс? - Я хочу уйти в декрет, - широко просияла она.        Мне понадобилось секунды три, чтобы осознать, о чём она, и ещё секунды две, чтобы удержать отвергающее это предложение выражение лица. Если бы она поняла, что я против, учинила бы скандал, а мне совсем не хочется ругаться с утра пораньше. Пускай на часах было где-то около одиннадцати, но для меня, полуночника, это буквально рассвет. - Я же тебе говорила ещё в прошлом году, помнишь? – продолжила Юна. - Ну, - промычал я, ничего не помня такого, потому что не придал этому значения, наверное, не рассчитывал, что она всерьёз, если и говорила такое. - Я так надеялась залететь на Рождество! Я же раньше всегда таблетки пила, а теперь эти презервативы! Им я не очень-то доверяю. И всё же, ничего не случилось… так может теперь попробуем? – Пока я подбирал слова и формулировал мысль как-то отлично от «ты ебанулась» или «не охуевай», Юна просекла всё-таки моё настроение и начала хмуриться: - Ты не хочешь детей?        Хотел ли я детей! Я с детства мечтал создать свою семью и быть хорошим отцом, правильным, любящим, всегда находящимся рядом. Не то, что мой. Когда я в старшей школе встречался с Йеджи и у неё случилась задержка, это испугало её, но не меня, я волновался, но в душе был рад, считая, что мы тогда точно поженимся и будем вместе. Но паника оказалась ложной. Тогда я был придурковатым школьником, сидящим на шее у Гынсока, без работы, целей, представления о жизни, конечно же, только такой дурак и мог радоваться отцовству в восемнадцать лет. Теперь мне двадцать шесть, и представление о реальности куда более глубокое. Я не могу представить Юну матерью – для неё это словно забава. Я знаю, что если мне придётся их обеспечивать и работать, то я не смогу уделять столько времени ребёнку, сколько нужно. И, в конце концов, сейчас происходит большая задница с охотой на Белый лотос, в которую мне меньше всего хотелось бы втянуть Юну и возможного ребёнка. - Ты говорил, что любишь и хочешь детей! – начала уже обижаться она на моё молчание. - Люблю и хочу! Но сейчас не время. - А когда? Когда мы начнём стареть и у нас уже может не получиться? Или когда я повешусь от этой работы? - Детей надо заводить, когда хочешь детей, а не в декрет, чтобы не работать. Чтоб не получилось, как у моих родителей, которые, видимо, как-то не так себе это представляли, поэтому наигрались и выбросили. - Мы такими никогда не будем, - взяла она меня за руку, отставив обиду в сторону и прижавшись щекой к моему плечу. - Откуда нам знать? Они тоже не планировали, должно быть, выставить меня семь лет спустя в приют. - Но я-то не карьеристка! Я наоборот буду сидеть дома с большим удовольствием! Возиться с мелким. Или мелкой. - Я боюсь, что и это тебе надоест, - честно посмотрел я ей в глаза, - а я не справлюсь один, да ещё и переложу ненависть за разрушенные отношения на ребёнка. Человек – гадкая гнида, он умеет превращаться вопреки всем своим установкам и праведным принципам в репродуктор эгоистичных эмоций, которые не в силах затолкать себе в жопу. - Считаешь, я буду плохой матерью? - Сейчас – возможно. Тебе ещё мало лет, Юна. - Раньше и в шестнадцать рожали! А я уже университет закончила. - Однажды я выйду из студии сделать перерыв, ребёнок сидит в кроватке, плачет навзрыд, а ты уехала в клуб с подругами, распсиховавшись, что не в состоянии его успокоить. И скажи мне, что такого ни за что не может быть? - В жизни может быть всё, что угодно! Мы ни от чего не можем застраховаться! Но неужели ты думаешь, что я до сих пор настолько безответственная?        Я посмотрел ей в лицо. Оно было вполне серьёзным. Юна была уже не той лихой оторвой, которая встретилась мне в клубе, напивающаяся в выходные, спящая с первым попавшимся, не брезговавшая коксом и марихуаной. Она даже материться почти перестала благодаря моему влиянию, а раньше ругань сыпалась через слово. - Сейчас не самый подходящий момент… - попытался объяснить я. - С таким предубеждением подходящий момент никогда не настанет. - Нет, не в этом дело.        Вот и время для откровений. Я должен рассказать ей про Белый лотос, про то, что я состою в нём, в том, что в Китае называют хуэйданом – тайным обществом. Что я – будущий Небесный мастер, хоть и сам не очень представляю, что в связи с этим ждёт меня в будущем. И что китайское Министерство государственной безопасности решило раз и навсегда выкорчевать наши цветочки с азиатской почвы. - А в чём? - В том, что… - Юна решит, что я сектант. Мало сказать «я в Белом лотосе», надо как минимум объяснить его учение и задачи, нет смысла говорить правду об общине, если врать об идеях, коих она придерживается. – За мной не только твой отец слежку устанавливал. - Нет?! – взмыли до середины лба брови Юны. Редкое мгновение совершенно невинного и наивного выражения на её лице, хочется взять за щёки, привлечь и расцеловать. Какая же она ещё юная! – А кто ещё? - Моя маман, - перевёл я тему. Не могу сказать о Белом лотосе, не могу! Слабак. Трусливая рохля. - Ого! Но зачем? - Ищет своего «случайно пропавшего» сыночка. Наверное, одиночество и старость подкрались. - А ты что? - Сказал, что это не я, сунул фальшивые документы, по которым моя мать мертва. - Ты смог сказать ей такое в лицо? - Ну… на самом деле я с ней так и не встретился, ей Феликс документы передал, - я увидел в Юне упрёк, - что? Что ты так смотришь? - Чего ты зассал? - Я не зассал! Я не хочу её видеть, вот и всё – имею право! - Но меня ты заставлял мириться с моим родаками. - Они тебя не бросали. - Да какая разница! Я живу при них, но для них не существует ни моего мнения, ни моих желаний, ни моей личности. Ты же знаешь, иногда мне кажется, что лучше б они от меня отказались – было бы больше свободы. А то держат, как будто бы я им нужна, но нужна им лишь картинка идеальной семьи и ещё один её член, выполняющий функции накопления и наращивания семейного влияния.        Что я мог ответить? Может это была и трусость, но желания видеть нагулявшуюся и якобы раскаявшуюся маман не было никакого. Какой смысл? Я знал, что не прощу её, что пошлю на хер, а она, возможно, не отвяжется даже после такого, раз ей приспичило. - Ты вот поэтому сам и отказываешься ребёнка заводить, - потыкала мне в грудь Юна, - потому что у тебя гештальт не закрытый. - Ох ты ж ёёооперный театр, - выправился я, чтоб не выразиться покрепче, - расскажи мне ещё про паттерны, оральную и анальную ориентированность Фрейда… - Фрейд – озабоченный старый наркоман, никогда не увлекалась его теорией. - Давай лучше потрахаемся? - Как же мужчины не любят разговаривать! – цокнула она языком, стукнув меня. – Хотя стой, кто мне в начале знакомства про ментальные экстазы или что-то вроде этого затирал? - Это была моя демо-версия, прикидывался умным и воспитанным. - И после этого удивляешься, что я тебе не очень-то доверяю? - Я люблю с тобой заниматься сексом не меньше, чем болтать, это разве хуже? - Ну… в общем-то, нет, - засмеявшись, Юна поцеловала меня. – Значит, пока с презервативом? - Пока что с ним. Хотя есть ещё два варианта… - Перебьёшься, Хван Хёнджин. - Как скажешь, - улыбнулся я, опять опрокидывая её на лопатки, - я и о твою коленку потершись могу кончить. - Боюсь только моя коленка не ответит взаимностью, она не столь чувствительна, как другие места. - Я потру и их обязательно.        Вопрос зачатия был временно закрыт, но я понимал, что очень ненадолго, ведь Юна прилетела всего на неделю.        К полудню мы позавтракали. Я не мог остаться на весь день дома, потому что должен был заехать в компанию, выпускающую мои вебтуны. Самая нелюбимая часть моей работы – необходимость деловых контактов. Терпеть не мог посторонних людей, тех, кто не являлся мне другом. Да, со своим менеджером я более-менее нашёл общий язык, но он сидел в офисе с кучей народа, а офис находился в крупном центре, в районе Каннама. Я мог бы обойтись тем, чем обходилось большинство художников – приездом менеджера ко мне, но впускать к себе домой я любил и того меньше. Моё пространство – это только моё пространство. Там могут бывать мои близкие люди, но уж точно не те, с кем меня не связывает ничего, кроме бизнеса.        Мы поговорили о сюжетных линиях, о запросах аудитории, отзывы которой анализировал отдел маркетинга и потом выдавал рекомендации – считай повеления – о чём и как писать, чтобы читатель-зритель радовался. Мне оставалось только благодарить судьбу, что на мне были соревновательно-приключенческие манхвы, а не романтично-любовная муть, которую отрисовывали художницы-девчонки. Им доставалось калякать в угоду потребителей сцены поцелуев, обжиманий, дебильных диалогов, каких не бывает в жизни между парами: - О, так значит, ты любишь меня? - Да, я так давно хотел сказать тебе это! - Боже, я так счастлива!        И тому подобное. Конечно, это хавают четырнадцатилетние, у которых ничего и никого ещё не было, и они в это верят. Те, что постарше, могут такое читать, только если у них всё совсем хреново с личной жизнью, а ещё хуже – с воображением. Потому что если парень в реальности разговаривает так, как в телевизионных или бумажных дорамах – уносите ноги, он ёбаный маньяк или имбецил.        Обсуждение развития вебтуна заняло где-то час, и я освободился. Юна обещала попробовать приготовить обед в моё отсутствие, но я сомневался, что она уже успела. Заехать в ресторан и купить что-то готовое, на всякий случай, имея в виду, что у неё могло ничего не получиться? Нет, если увидит у меня пакеты, то обидится, что я заранее обрёк её на неудачу. Я не хотел убивать её мотивацию, наоборот. Она вдохновляла меня, а я хотел вдохновлять её, не на творчество, а на саму жизнь, на счастливое восприятие каждого мгновения, любого поворота. Юна у меня умница, но и умницам нужны помощники, поддержка и опора.        Выйдя на улицу, я нацепил солнечные очки – яркое солнце пригожего денька небрежно относилось к роговице, вызывая перед глазами появление тёмных пятен вместо ясного обзора. Пропиликало эсэмэс. Я открыл сообщение. От Банчана: «Найдётся свободная минута поговорить? Я бы предпочёл не по телефону». Я задал ему вопрос, где он сейчас? Выяснив, что в своём ресторане, я пообещал подъехать и оседлал байк. Забрав волосы в хвост, сменил очки на шлем, закрыл визор и погнал. Первой мыслью было, что опять заявились люди из китайской разведки, но потом я вспомнил о разговорах насчёт Ливи, и сделал ставку на это.        Войдя, я нашёл Чана за барной стойкой, через которую мы пожали друг другу руки. Он выглядел всполошённым и перепуганным, как будто его на счётчик поставили, из чего я заключил, что разведка действительно ни при чём, и дело в Ливи. В нашем товарищеском кругу от жизнеугрожающих опасностей очковать не принято, а вот от неполадок с девчонками – только так. - Выкладывай, - забрался я на стул. - Чай, кофе? - Минералки без газа, я упрел с экипе на мотике.       Он развернулся к холодильнику, наполнил стакан и подал мне. - Спасибо. Давай быстрее, ко мне Юна вчера сюрпризом пригнала, не хочу надолго её одну оставлять. - Она ж не маленькая. - Об углы не побьётся, но в остальном я бы не был столь уверен. - Я насчёт Ливи хотел поговорить…        Чан умолк, неловко натирая поверхность стойки тряпкой. Я посмотрел ему в лицо, ожидая, когда он поднимет взгляд. Не дождался. - Переспали, наконец? - Блин… - шлёпнул он тряпкой, отложив её. Взглянул на меня: - Как сказать об этом Феликсу? - Зачем? - Некрасиво делать это за его спиной. - Он ей брат, а не парень. - И мой друг! Почему я скрываю от него это? - Не скрываешь, а не докладываешь. Ты собираешься с ней строить отношения? Или вы уже по-серьёзному встречаетесь? Тогда смысл говорить есть. - Я себя таким козлом чувствую… - Почему? - Потому что именно не знаю, собираюсь ли я с ней что-то строить. Вообще не планировал, но… - Но? - Когда думаю, что настанет время ей возвращаться домой, съезжать от меня – грустно как-то делается. - Влюбился? – хмыкнул я. - Мне с ней очень хорошо. Я не думал, что так выйдет… - Если вам хорошо – вот и наслаждайтесь моментом, чего ты паришься и этим всё омрачаешь? – Мне вот вообще предложили ребёнка завести, я и то, похоже, меньше заморочился. Или склад у меня такой был, или способность видеть будущее довела до некоторого смирения, фатализма. Но, правда, насчёт себя я почти никогда ничего не видел. Будут ли у меня дети? Буду ли я всегда с Юной? Я ничего этого не знал, да и не хотел бы. Умение узреть грядущее заодно приучает к нежеланию его зреть. Ненавижу спойлеры. – У тебя есть пирожные какие-нибудь вкусные? - Есть, принести? - Заверни два с собой.        Пусть будут на всякий случай. Вдруг кулинарное искусство всё-таки подзабылось Юной в Штатах? Да оно до конца и приобретено-то не было.        Я набросал Чану ещё несколько ободряющих фраз, призвал его не париться, заверил, что поговорю с Ликсом сам, если понадобится, а потом поехал обратно. По-прежнему было светло, уложился со всеми делами быстро, вечер только-только приблизился.        Припарковав байк под навесом в кустах – было у меня маскировочное место, чтобы во дворе не было его видно, я вытащил из маленького багажника коробку со сладостями, достал ключи и, взмыв по ступенькам крыльца, открыл дверь. У меня не было привычки кричать: «Я дома!» - или вроде того. Обычно было некому об этом кричать, Гынсок пропадает где-нибудь, а Ками выбегает навстречу загодя, услышав на улице звук мотора или моих шагов. Я хотел, разувшись, дойти до кухни и там поцеловать Юну, заявляя о своём возвращении. Но задуманное не удалось. Юна была в гостиной, сидела на диване. Не одна. Напротив неё сидела женщина. Обе они встали, когда я вошёл. Коробка чуть не выпала из моих рук. Я не мог не узнать эту женщину – это была моя мать.