Секстанты

      Первым мне в голову пришло, что я зря поделился с Юной информацией о всплывшей маман. Зная иногда невероятные идеи, приходящие в её голову, я мог предположить, что она, дабы уговорить меня на ребёнка, решила помочь мне наладить «семейные» отношения, нашла и вызвала ту для милой беседы. Но, выдвигая предположение, нельзя начинать действовать так, будто оно уже доказано. А если всё совсем не так? Да, хотелось крикнуть этой тётеньке, смотревшей на меня невыразимым взглядом побитой собаки, скрещённой с важно-величавой сиамской кошкой, чтоб проваливала и видеть её не хочу, но тогда я сразу проколюсь, что я именно тот, кто ей нужен. - Добрый день, - невероятным усилиям держа себя в руках, я навёл на лицо лёгкое удивление и вежливую растерянность, - Юна, у нас гости? - Да, - у неё вид был не нашкодивший или виноватый, а тоже не совсем понимающий, и я стал расслабляться. Нет, вряд ли это она позвала сюда персону нон грата.        Разувшись, я подошёл поближе, но оставлял достаточную дистанцию. Изнутри меня трясло, хотелось взять пришлую мадам за шкирку и повозить лицом по столу. Идеально накрашенным, претерпевшим не одну пластическую реновацию, лицом. Дать по хребту, чтоб согнуть эту гордую осанку, как будто она невероятная королева и её должен хоть кто-то уважать. За что? За кривляние перед камерой и премии, полученные благодаря бывшему мужу-режиссёру, у которого всё на мази? Люди шоу-бизнеса – одни из самых бестолковых и бесполезных в мире, но слава, которую они получают, дарует им ощущение собственной незаменимости и невъебенности. А по сути, что они делают? Производят что-то? Нет. Сценарии им пишут, одежду шьют, грим наносят другие. Чем полезны музыка и фильмы, если вот так подумать? Отвлекают от реальности? И что в этом хорошего? Бросившая меня мать – актрисулька, бросившая меня первая девушка – певичка и танцулька. Не знаю, каким местом я должен был проникнуться всей этой блестящей эстрадой и любовью к театральным искусствам. - Вы к дяде пришли? – как ни в чём не бывало спросил я. - Нет, к тебе, - дрогнули её подколотые и накрашенные губы улыбкой, как будто бы она переживала, обращаясь ко мне. Переживающая актриса, как прелестно! Сомневаюсь, что она не запуталась в чувствах, играя столько лет. Не думаю, что ещё помнит, как испытывать что-то на самом деле, вот как изображать – это пожалуйста. Она посмотрела на Юну: - Девочка, оставишь нас поговорить? - Это не девочка, - грубее, чем хотел, вклинился я, стоило Юне открыть рот, - а моя жена. - О! – округлились глаза с блефаропластикой. Теперь они с большим любопытством стали разглядывать Юну. – Я не знала…        Никто почти не знал, ведь мы повенчались тайно и по закону не зарегистрировались. На свадьбе, кроме Гынсока, Банчана и Феликса, присутствовала только домработница Юны, привязанная к ней больше, чем родная мать. Сколько же у нас общего! Нам ни к чему было трубить о содеянном, что не мешало мне, однако, считать себя абсолютно занятым и состоящим в браке. - А должны были? – хмыкнул я. - Хёнджин, - обратилась ко мне мадам, надеясь, что Юна всё-таки уйдёт, поэтому косясь на неё потихоньку. – Я должна представиться, наверное, для начала… - И объяснить, откуда вы меня знаете, - продолжал я создавать ей трудности и действовать на нервы. - Да, конечно… - опять взгляд на Юну. Та посмотрела на меня. Я вздохнул и, помешкав, покивал, разрешая ей выйти. - У меня там что-то на плите стояло, - нашла она сама себе предлог для исчезновения и пошла в сторону кухни. Не знаю, дойдёт она до туда или нет, но что-то подсказывало, что погреет уши за ближайший углом. Я не был против.        Даже оставшись один на один со мной, мадам молчала несколько мгновений. - Можно сесть? – поинтересовалась как будто робко. - Конечно, присаживайтесь, - расстегнув мотоциклетную куртку, я плюхнулся в кресло. Оно стояло слишком близко к столику и ноги вытянуть не получилось, но сесть на диван, ближе к этой женщине, я не хотел. - Меня зовут Сонбёль… Я… - Актриса? Кажется, я видел вас по телеку. - Да, действительно, я снимаюсь, - улыбнулась она. – Хёнджин… - Откуда вы меня знаете? - Это я и хочу объяснить, - её сумочка была снята с плеча и покоилась в углу дивана, поэтому ей не на чем было сцепить волнующихся пальцев. И она тёрла, переплетала, сжимала ими друг друга. – Хёнджин, дело в том, что я… - Любовница моего дяди? – подлил я масла в огонь. Предположение, что женщина является любовницей, часто оскорбительно. Для неё это так и было, она покраснела. - Нет! Нет, я… лично не знакома с господином Чжаном, хотя на светских мероприятиях мы пересекались… - Да, простите, я не подумал. Всё-таки, он намного моложе вас, - оскорбление номер два. Указать на старость, на возраст, обидеть. Ей явно сделалось не по себе. Думала, кто-то примет её за молодуху? Гынсоку почти сорок, а ей лет на десять больше. - Хёнджин, - разозлённая, но не показывающая этого, она набралась решительности только потому, что устала от моих предположений. В ней появилась выспренность, напыщенность дивы, примы. Она поймала мой взгляд и, твёрдым, но страдальческим голосом, полным слёз, произнесла: - Я твоя мать.        Я не знаю, откуда у меня были силы сидеть, не шелохнувшись, не дёргаться, не повышать голос, не трясти согнутой ногой хотя бы, вынужденной упереться в столик. В душе у меня была буря, ураган. Я рвал и метал от ненависти, я хлестал её по щекам, представлял, как довожу до слёз, кричу, припоминаю ей всё, что могу, вымещаю всю ярость, все детские обиды, падаю на пол, стучу по ковру кулаками и рыдаю сам. Возможно, сил мне прибавляло наличие Юны поблизости, иначе бы я пошёл в разнос. Я-то умел. - Вы что-то путаете, госпожа… - она не назвала фамилии, и я сделал вид, что не знаю её. – Моя мать умерла. - Тебе так сказал Гынсок? Понимаю, тебе было всего шесть лет, и ты можешь не помнить… - Семь, - чуть не скрипнул я зубами, - мне было семь.        Взрослые люди, у которых нет никаких детских травм, у которых было благополучное детство, и кто не задумывался о своей биографии, не пытался припоминать ранние события, всегда наивно уверены, что осознание и память появляются в школе, скорее всего старшей, где-то ближе к экзаменам. Для них открытие, что кто-то может всё отчётливо помнить чуть ли не с первого года жизни. Я всё помнил лет с трёх. И папу, и маму, которая тогда ещё была по-настоящему молодой и красивой. А не ведьмой-мачехой, съевшей молодильное яблочко, чтоб несколько часов продержаться в прекрасном образе. Правда, и тогда она не уделяла мне особого внимания. Появлялась перед сном, целовала, рассказывала что-то. Как-то раз – почему-то отчётливо запомнилось – подвела меня к большущей рождественской ёлке и указала на здоровенный подарок, предназначавшийся для меня. Отец сидел неподалёку в кресле, читал какую-то книгу. Все были счастливые, весёлые, пахло сладостями. В подарке оказался набор красок с разными кисточками, цветные карандаши, штук сорок, и альбом для рисования, у него на обложке были собака, черепаха и гусь из мультфильма «Императрица Чхон». Всё такое яркое, радующее детский глаз. Я был в восторге и потом не мог оторваться от рисования, не помогали увещевания няней и горничных, я рисовал даже под подушкой, подтащив к кровати настольную лампу. Ведь это же мамин подарок! На свою беду, я стал рисовать и её. То в роли какой-то служанки – и вскоре ей не дали главную роль, а предложили второстепенную – прислуги. То сидящей на стуле, пока рядом другая тётенька держит странный золотой предмет – а вскоре премия за роль досталась не ей, а конкурентке. Все посчитали, что я приношу неудачу, ребёнок-зло, ребёнок, портящий карьеру. А я понятия не имел тогда, откуда приходят эти образы. Из снов? Это теперь я отличаю видения от реальности, а что я понимал в пять-шесть лет? Потом я нарисовал ещё что-то, уже не помню что – отец увидел, разорался, порвал лист, я расплакался. Вечером, когда пришла мама, у них начался какой-то разговор, тихий по первости. Но голоса стали повышаться, разразился скандал. Они так орали друг на друга, что я за стенкой снова ударился в рёв. Когда всё стихло, ко мне вошла мама – на ней лица не было, она вся была заплаканная. Было ощущение, что она не меня утешать пришла, а себя явилась утешить. Обняла, что-то говорила. А на следующий день, собрав меня и мои вещи, отвезла в приют. Вот такая вот актриса, изобразила жалость, чтобы безжалостно избавиться.        Наверное, на избавлении от меня настоял отец – спустя годы я это понимаю – но она с этим согласилась. Она выбрала его и карьеру, зависевшую от него, а не меня. Она вся тогда от мужа зависела, он был именитый режиссёр, на десять с лишним лет её старше, а она – молоденькой девушкой, подсуетившейся выйти за него замуж, чтобы получить лучшие места и сценарии. Разве не по такому же принципу Йеджи, едва расставшись со мной, пошла спать с Чанбином, сыном телевизионного продюсера и директора? Тот ведь познакомил её за это, с кем надо, дал хороший старт. С кем Йеджи спит теперь – представления не имею, но наверняка с кем-нибудь спит, потому что в шоу-бизнесе по-другому не бывает. Некоторые агентства прямо заставляют своих артистов заниматься проституцией в свободное от съёмок время. Это называется «искать инвесторов» и «привлекать спонсорские деньги». - Значит, тебе сказали, что я умерла? – прервала она паузу вопросом.        Я поднялся из кресла и, зайдя за диван напротив неё, оперся ладонями о его спинку. Уставился ей в глаза. - Прекратим этот цирк. Я отлично знаю, кто ты такая. - Знаешь?.. – дрогнули её ресницы. Шея вытянулась, словно она хотела подняться мне на встречу, но нижняя часть тела, в отличие от верхней, оказалась слишком тяжёлой. - Да, и попрошу убраться из этого дома и больше никогда здесь не показываться. - Хёнджин… - Как ты оказалась-то здесь?!        Рявкнул я, но тотчас смог запихать эмоции назад. Она поднялась, всё-таки не в состоянии сидеть больше: - Я разыскивала тебя, обращалась к частным детективам… - Зачем? Совесть проснулась? - Она никогда и не засыпала! - Да неужели? – хохотнул я. – Частный детектив должен был сказать, что ты ошиблась. - Да, так всё и было… так ты знал о переданных мне документах? Я думала, что это Гынсок не захотел тебя тревожить. - Нет, это я попросил послать тебя на хрен. Но что-то пошло не так.        Моя грубость сработала. Она задрожала. Если, конечно, не разыгрывала очередную драму, производящую впечатление на кого угодно, только не на меня. - Ты… очень похож на отца в молодости. Я видела, что это ты… мой сын. - Я тебе не сын! – жёстко прошипел я. - Хёнджин… - Мне не о чем с тобой разговаривать. - Хёнджин, пожалуйста, выслушай… - Чтобы тебе полегчало? – ухмыльнулся я. Как назло, Ками прибежал и стал тереться в ногах. Он сбивал меня с боевого настроя, ведь трудно одновременно ненавистнически орать в одну сторону и ласково почёсывать за ушком в другую. Так или иначе направишь предназначенное не туда. – А мне что от этого будет? Если бы я нуждался в матери, я бы к тебе обратился, не сомневайся. - Я догадываюсь, что в таком возрасте я тебе уже ни к чему… - А вот я тебе – в самый раз, да? Карьера идёт на спад, впереди старость, денег становится меньше. Где там у нас сынок, которого усыновил знаменитый писатель и сценарист? Ты пришла, чтоб я за тебя замолвил словечко перед Гынсоком? - Нет, этого мне не нужно. - А что тогда? - Если бы ты понял, почему всё так случилось… - Я всё понимаю. Так случилось, потому что ты – блядская мразь, всю жизнь мечтавшая лишь о деньгах и славе. И точно таким же был твой муженёк, считающийся моим биологическим папашей. - Не смей так говорить со мной! – вернулись к ней апломб и самолюбие. О, они в любом случае перевесят, не желание же воссоединиться с брошенным отпрыском? - Смею, ещё как смею. И для тебя это ещё минимум! Кстати, почему вы развелись? – приподнял я брови, скрестив руки на груди. - Потому что твой отец оказался дрянью и сволочью. - А-а… - протянул я, демонстративно потешаясь. – Надо оговорить и опорочить его, чтобы обелить себя? Хорошая схема. Но я не куплюсь. Вы были два сапога пара. - Были. Пока, вслед за тобой, ему не надоела и я. - Меня выкидывали вы оба, не надо сказок. - А что я могла возразить ему?! – взмахнула она руками и, кажется, собралась плакать. Я отвёл глаза. – Он мог уничтожить меня и мои перспективы щелчком пальцев! У меня никого, кроме него, в этом мире не было! - Ну да, я же не считался. - А как бы я тебя прокормила и обеспечила, оказавшись на улице, без всего?! Он сказал, что если я оставлю тебя, то он выкинет нас обоих… - Но собой пожертвовать тоже, конечно же, в голову не приходило. Образец материнства! - Издевайся сколько угодно! – Да, она действительно плакала. Я по-прежнему не смотрел, но слышал. – Я места себе не находила с тех пор! Уйди я от него с тобой, мне бы всё равно рано или поздно пришлось отдать тебя в приют, потому что нам нечего было бы есть! Но где бы я нашла приют для себя? - Но после развода с ним ты что-то не пропала, как я погляжу? - Всё довольно сложно… - Тогда не грузи меня этим, - отмахнулся я. Присел и, взяв на руки Ками, встал. Тормошить на руках что-то любимое и тёплое успокаивало. - Нет, я могу тебе рассказать, не вижу смысла скрывать что-то… - Мне не интересно. - Твой отец стал изменять мне, сначала я только догадывалась, но потом он и скрывать перестал. У него появилась ещё более молодая возлюбленная, он обеспечивал её карьеру, делал всё для неё… Меня он просто отпустил, выделив по разводу кое-какие средства… - И почему же ты сразу не пошла в приют? - Я… во-первых, я тайком всегда узнавала, как ты там… - Как трогательно! – закатил я глаза. - Мне сказали, что тебя усыновили, хоть и не сказали, кто, как и предполагает анонимность усыновителей. Во-вторых… - Она замолчала и, поскольку безмолвие давило, я всё же повернулся к ней. Ладони спешно вытерли мокрые щёки, на которых я успел заметить влажный блеск: - Я много пила в те годы. Пристрастилась как-то незаметно… не могла спать после того, как… ты оказался в приюте.       Что-то неприятно скрипнуло у меня в груди. Впервые. И в ответ на этот скрип я разозлился невероятно, даже испугался, что не замечу, как сожму Ками до боли, поэтому отпустил его на диван. - Уходи, - не велел, а попросил я. Если она простоит ещё хотя бы пять минут, я взорвусь. Взорвусь к чёртовой матери, и не представляю, какими эмоциями. Меньше всего хотелось, чтобы фонтаном слёз. – Уйди, пожалуйста.        Она кивнула и, разориетированная, метнулась на шаг в сторону выхода, вспомнила о сумочке, вернулась к ней, подхватила, как пинаемая дворовая шавка и, не оборачиваясь, просеменила к выходу. Я закрыл глаза, уговаривая себя дышать спокойно. Но шорох её ступней, а затем туфлей, в которые она впрыгнула, действовал хуже стоматологической бормашины. Наконец, дверь захлопнулась. Я слышал свой стук сердца в ушах, отмеряющий секунды, а впрочем – нет, биение было куда более быстрым. Шмыгнув носом, я открыл рот и выдохнул так, словно съел что-то острое и хотел остудить рот. В диафрагме что-то передавило, мышцы ломало. Схватив с дивана подушку, я с разворота швырнул её в стену, издав какой-то звук, вроде «ррр-я!». Повернулся, чтобы схватить что-нибудь следующее – очень хотелось попасть в полку с раритетной чепухой Гынсока, потому что она бы знатно загремела, а то бы и разбилось что-нибудь!        Я увидел Юну, появившуюся со стороны кухни. Замер. В её лице выражалось то, чего я не хотел видеть – сочувствие, боль, сожаление. Это всё как будто отражало моё нутро. - Она… - указал я пальцем на выход, но запнулся. Понял, что не могу говорить, горло свело спазмом и едва дышу через нос. - Я всё слышала, - честно признала Юна и стала подходить.        До меня оставалось шага три, когда я ускорил процесс – рванул навстречу, схватил её и, притянув к себе, обнял так, как, наверное, никогда ещё не обнимал. Будто кто-то из нас умирает. Я стискивал её в руках с силой, способной запихнуть Юну внутрь меня, заправить её в свои пустоты, как скрепляющий бальзам, который сомкнёт разбитые части, но она и так была в моём сердце, и, кажется, только благодаря этому оно ещё жило. Уткнувшись в её висок, я зарыдал. Испытывая стыд за слабость, злость за стыд и отвращение к злости, я не мог успокоиться, мерзко пуская слёзы на обесцвеченные волосы и зарывая в них лицо. - Ненавижу её, ненавижу её, ненавижу их! – простонал я, как маленький мальчик, ищущий спасения. Юна тоже обняла меня крепко-крепко. Могла ли когда-либо она подумать, что увидит меня в таком состоянии? Что я вообще в нём бываю. До этого дня только Ликс видел, как я плачу. И то тогда я был не совсем трезвым. Страдал по Йеджи. - Имеешь право. - Но они… они не имели!        Тишина давила мне на мозг, в нём проигрывалось по кругу только что произошедшее, в которое я вставлял невыговоренные оскорбления: вот так ещё мог её назвать! И вот так уколоть! И послать грубее! И ещё вот это забыл ей припомнить, и вот это… - У меня курица сгорела, - спокойно шепнула Юна.        До меня не дошло, что так пытаются утешить: - И чёрт бы с ней!        Пальцы Юны стянули резинку с моих волос, распустили их и стали гладить. Она поцеловала меня в щёку несколько раз, будто сушила губами слёзы. Опомнившись, я оторвался от неё, и стал вытирать лицо рукавом: - Прости, - приходя в себя, я хотел бы вырвать этот эпизод, забыть, чтоб его не было никогда. - Всё в порядке, если бы ты был бесчувственной скотиной, я бы не смогла тебя полюбить, - улыбнулась Юна. - Я бы сейчас хотел быть именно таким – бесчувственным, гадким, не способным ничего воспринимать. - Будь самим собой. - Я подумал сначала, - не хотелось даже говорить о том, как меня прорвало, не по-мужски, - что это ты её позвала… - Нет, она пришла неожиданно. Я даже не сразу поняла, кто такая, но когда сказала, что хотела бы увидеть тебя, до меня дошло. Выставить её я не решилась, но и специально позвать твою мать без предупреждения - я бы с тобой так не поступила. - Знаю, я дурак, что подумал так, - обнял я её вновь. А ведь это могли прийти и люди из разведки! И Юна, будучи тут одна, ничего об этом не подозревая, подвергла бы себя огромной опасности! – Но давай договоримся, что если ты одна дома, то никому открывать больше не будешь? - А что в этом такого? – она прищурилась: - К тебе могут прийти любовницы? - Опять ты за своё! – потрепал я её по голове. – Нет, но вдруг это не к нам, а к Гынсоку. Лучше сделать вид, что никого нет дома. Мы же мизантропы, - удалось мне кое-как улыбнуться. - А, ну если из этого расчёта, то да. - Так… кроме курицы больше нечего есть? – возвращался я к приземлённым предметам. - На этот раз у меня нормально сварился рис. Но пустой же его есть не вкусно… - Вобьём в него пару яиц и сделаем керанпаб. - О, это хорошая идея! - Я по делу заезжал к Банчану, он угостил пирожными, так что голодными не останемся. - Чан просто душка! – хлопнула в ладони Юна. – Он как знал, что я опять всё сделаю через жопу!        Я кивнул, утаивая истинный процесс появления у меня этих пирожных: - Хоть кто-то тебя уже выучил! - Ничего, однажды и ты поймёшь, что я безнадёжна. - Ни за что, - идя за ней, я приостановил её перед кухней и, прижав к стене, поцеловал, - я всегда буду верить, что ты можешь всё. - Только не хочу? – хихикнула Юна. - А с этим мы уж как-нибудь справимся. - Что ж, пробуждать во мне желания у тебя получается, как ни у кого, - стянув с меня куртку, продолжила раздевать меня она в коридоре. Я перехватил её руки: - Нет-нет, сначала обед… - Какой обед? Почти шесть вечера! - Поздний. - Но я хочу тебя! - Я голоден. - Я тоже, но это подождёт. - А как же поговорить? Не хочешь обсудить погоду? - Мстишь мне за утро? Не будь таким вредным! - Я не вредный, я просто хочу поговорить. Ты не любишь со мной разговаривать? - Я убью тебя, Хван Хёнджин! – замахнулась она. Я вывернулся и отбежал вперёд, хохоча. Хотел сказать что-нибудь, но она погналась за мной, и пришлось рвануть дальше. Что бы я только делал без этой сумасшедшей?