Секстанты

      Сказав, что Юна меня вдохновляет, я несколько погорячился. Нет, несомненно, её появление и пребывание в моей жизни настраивают на бодрый лад, заставляют творить и трудиться. Но чаще так происходит, когда она в Штатах и мы лишь созваниваемся. Когда она рядом – я ни на что не способен отвлекаться. Понимая, что через несколько дней она вновь уедет, я кое-как ещё продолжал работать над вебтунами, но картины отложил – не к спеху, взял маленький частичный отпуск.        На второй день после «посещения» я почти отошёл, выбросив из головы маман. Какого чёрта она припералась? Надеюсь, больше не захочет повторить своей ошибки. Тут была бы актуальна шутка, что раз я у неё единственный ребёнок, то ошибки она явно не повторяет. Но я никак не хочу себя с ней ассоциировать. Куда спокойней считать, что родители мертвы, а не ходят по земле двумя эгоистичными гнидами.       Мы с Юной валялись в кровати, делая передышку. Ошалевший Ками, забежавший было в спальню, не проникся происходящим, и вынесся вон, так что теперь шуршал где-то на первом этаже. - Может, сходим куда-нибудь завтра вечером? - Зачем? – посмотрел я на Юну. - Ну просто. Развеяться. - Тебе надоело кувыркаться? - Нет! – она вытерла пот с моего лба и поцеловала в него же: - А тебе? - Если я устал – это не значит, что больше не хочу.        Она просияла: - Ладно. - Если ты не замечаешь, мы, парни, немного больше энергии вкладываем в процесс… - Ты хочешь сказать, что я бревно?! - Где ты это услышала? Я разве тебе что-то такое говорю? - Так я не бревно? – прищурилась она. - А то ты сама не знаешь! - Хочу от тебя услышать. - Ты полчаса прыгала на мне, как заведённая, не видел ведущих себя так брёвен. - Тогда зачем говоришь, что больше энергии вкладываешь! - Но в целом… - Лишь бы одеяло на себя перетянуть! – Она сказала в переносном смысле, но я, ухмыльнувшись, потянул настоящее и, сорвав с неё, накинул на себя. На Юне не было ни нитки, и она попыталась вырвать его назад. Мы вступили в схватку.        Победа была бы за мной – где ей меряться со мною силами? – но я уступил и позволил ей забраться под краешек, чтобы прижаться ко мне. Иначе мы могли бы его вообще порвать. - Нарциссический абьюзер! – пихнула она меня в бок. - Чего?! С хрена ли? - А то нет? - Абьюзер из нас двоих ты. - Я? Я милейшее создание. - Когда спишь зубами к стенке, - я обнял и поцеловал её, угоманивая, пока Юну не понесло на дальнейшие бессмысленные разборки. С ней бывало, что вроде шутим и оба это понимаем, но в итоге она дошучивалась до обиды и злилась, меня потом обвиняя в том, что вовремя не умею останавливаться. Но ладонь на плече произвела нужное действие, и Юна потянулась расслабленно: - Значит, никуда не пойдём. А то Хэвон предложила встретиться и кофейку попить… Я ж тебя никак со своими подругами не познакомлю! - Да нужны они мне! - Но я же Феликса и Чана знаю! - Я тебя целенаправленно с ними не знакомил, мои друзья – неотъемлемая часть моей жизни, а если вы с подругами не пересекаетесь, специально не договорившись об этом, то что это за дружба такая? - Нормальная! - Всё равно я считаю, что парни дружат крепче. - Сексист! - Да по хуй.        Она шлёпнула меня по губам. После чего в них же поцеловала. Улыбнулась, как нашкодившая, но не передумавшая продолжать свои шалости. - Слушай… а можно кое о чём порассуждать? - О чём? - О… твоей матери?        Я нахмурился, кривя пренебрежительно лицо: - Это не то, о чём вообще стоит вспоминать. - Ну пожалуйста! Я думала об этом. - И? - Я, может, скажу крамольную вещь, но… вдруг она не сильно-то и виновата в произошедшем? - Не сильно виновата?! – округлил я глаза. Юна поспешила объяснить, пока я не накрутил себя: - Я об обществе того времени в целом. Четверть века назад женщины и близко не были свободны так, как сейчас! Не говоря о карьере и возможностях. У моей мамы прекрасное образование и она не из бедной семьи, но и речи тогда не шло, чтоб она строила карьеру и ходила одинокой, требовалось выйти замуж и рожать детей, иначе с ней бы и её семья разговаривать перестала. А что было делать твоей матери, как не подчиниться мужу?        Я постарался не скрипеть зубами, ведя речь о своих горе-родителях. - Если бы у неё было что-то вроде так называемой материнской любви, хоть самая капля, она бы плевала на общественное мнение. - Не все способны на это, для этого человек должен быть сильным и принципиальным… - Отлично, она жалкая и беспринципная – ещё один повод не желать никогда её видеть. - Но если она раскаивается? Да, сделанного не изменишь, но теперь бы, допустим, она так не поступила. - В тебе женская солидарность проснулась? Чего ты за неё заступаешься и чего хочешь? Что б я простил её? - Это тебе решать. Но с точки зрения обстоятельств, я бы больше винила твоего отца и патриархальный уклад того времени, если бы не это, она бы могла поступить иначе… - Она и тогда могла, Юна! Найти работу попроще, другую. Не актрисой. Кое-как содержать себя с ребёнком, уйдя от муженька-самодура. Она это сделала? Нет, ей хотелось денег и славы, она целенаправленно выбрала карьеру и не собиралась этим жертвовать ради какого-то молокососа. Списывать всё на патриархат очень удобно, Юна. О, женщины были угнетаемы несколько тысячелетий! О, женщинам не давали работать! О, женщин заставляли сидеть дома и слушаться! А потом вдруг за каких-то лет пятьдесят движений суфражизма и феминизма, стоило захотеть, они отвоевали себе все права. Как же так вышло, что раньше не получалось? Или не хотели? Мне представляется всё иначе: прежние патриархальные устои исходили из добровольно заключенного неписанного договора. Вот ты же не хочешь работать? - Нет. - И с радостью будешь сидеть с ребёнком, доверяя обеспечение семьи мне? - Ну… - кокетливо повертев глазами по сторонам, разрумянившись, она кивнула: - Да, я была бы не против. - Вот и огромное число женщин не против, и даже очень хотят этого. Кто-то готов ради этого только убираться и готовить, а кто-то ради того, чтоб пристроить жопу в тёплое место, готов даже терпеть побои, унижения и отдавать своего ребёнка в приют! Не желай женщины подобного, они бы переломили социальное развитие раньше и радикальнее.        Юна замолчала, тихо вздохнув. Я замолчал, стараясь не пыхтеть, но мои пальцы взволнованно перебирали её локоны на своём плече. - Ладно, извини, - сказала она. - Не за что, твоё мнение – это твоё мнение. - Не хотела тебя расстраивать, - она откатилась на другой край постели, потянувшись к телефону, - напишу Хэвон, что никуда не пойдём. Встречусь с ней и остальными, когда летом приеду в более продолжительный отпуск. - Нет, если ты хочешь с ними погулять… - Не так сильно, как побыть с тобой.        Юна полезла в переписки. Я задумался. Каждого человека хоть раз в жизни сковывал страх. Неважно какой, но он присутствует в нашей природе. Совсем бесстрашные – это какие-то нездоровые, отбитые люди, они скорее бессердечные, чем храбрые. Все мы боимся чего-то: пауков, змей, темноты, за своё здоровье, за сохранность близких. Все мы цепляемся за что-то, что нас отгородит от столкновения с пугающими явлениями. Но люди с разными страхами не могли понять друг друга. Меня передёргивало от всяких земноводных и насекомых, например, а Ликс мог их взять в пригоршню и играть, как с домашними питомцами. Как и Чан. Австралопитеки хреновы.        У меня не было страха нищеты, я никогда не боялся быть никем, напротив. Быть никем – маняще. Не занимать ничьего места, не вызывать ничью зависть, не цепляться за успех – самое неверное и непостоянное из возможных приобретений. Когда ты никто – ты только собой и являешься. Будь я буддистом, уже бы достиг высшего уровня познания, ведь там очень важно разувериться в своём эго – в автономности своего существования. Впрочем, нет. Избавившись от тщеславия и зависимости от социального одобрения (избавившись или такого у меня никогда и не было?), я не прекращал быть обособленным, чётко отделять границу между собой и другими. Разделительная черта стиралась лишь между мной и друзьями, а ещё лучше она исчезла между мною и Юной. Я посмотрел на неё, она по-прежнему сидела, уткнувшись в телефон.        Так о чём я? О том, что никогда не боялся бедности и отсутствия достижений. А если моя маман боялась? Если её пугала перспектива не добиться ничего? Понять это можно, но нельзя оправдать, что человек ставит страх за карьеру выше страха за жизнь собственного ребёнка. Приоритеты у всех разные, но это не значит, что все расстановки правильные, есть ведь очевидно искажённые и аморальные. Никогда не понимал этих показушников толерирующих, которые корчат из себя прокаченного Исуса Гаутаму, говоря: «Все люди разные, мы должны стараться понять» или «Если ты не согласен, это не значит, что кто-то не прав». Спору нет, я четыре года изучал даосскую диалектику и в курсе, что бывают две противоположных и одновременно с тем верных истины, но не со всем так работает, и если человек мудак, то он не диалектически прав со своей точки зрения, он просто мудак и есть.        Я попытался представить условия, которые полностью реабилитировали бы репутацию моей маман в моих глазах: что такое должно было тогда происходить, чтобы её поступок оправдался? Я бы, пожалуй, даже с большим удовольствием принял трусость, если бы ей предложили выбор отвезти меня в приют или умереть, вот прям дуло к виску бы муж приставил и сказал: «не сделаешь – выстрелю». Инстинкт самосохранения – он один из сильнейших, только герой пожертвует собой, а героев среди людей крайне мало. Но ей не предназначалось умереть, если она оставила бы меня с собой. Её бы выгнали из шикарной режиссёрской квартиры, перекрыли бы доступ к хорошим ролям. А доступа к работе продавщицей или уборщицей не перекрыли бы. Да и, вообще, если уж так приспичило, можно было с ребёнком уехать в Штаты или Гонконг, где муж не имел бы влияния, сниматься там. Было бы трудно и сложно, но никто бы не умер. Теперь по итогу говорить, что для меня вышло лучше – ведь я вырос в богатом особняке на всём готовом с весьма достойным усыновителем – это приписывать маман незаслуженные награды. Насколько я знаю, мой дар предвидения не наследственный, и она не могла знать, выпроваживая меня в приют, как обернётся моя судьба. У меня были все шансы заболеть пневмонией и откинуться, будучи не очень интересным воспитательницам казённого заведения.        Юна продолжала скролить телефон, и я был благодарен ей за возможность посидеть в тишине и подумать, иногда мне это необходимо… Вдруг перед глазами всё погасло, словно свет выключили. Я не ужаснулся, потому что узнавал безошибочно за столько лет начало видения. Проваливаясь в некую тёмную временную дыру, в полный мрак, я ощущал себя как в невесомости. Но в ней кружило, так что начинало мутить и бросать в жар. Чернота была такой густой, что в завязанном мешке было бы светлее. Постепенно, сквозь туман, края темноты расползались, и я оказался в незнакомой комнате. Свет падал откуда-то со спины – из коридора или кухни, не знаю, что там, за плечом, я не мог обернуться. В этом полумраке кто-то сидел на кровати у тумбочки. Я вгляделся в синеватые сумерки спальни. Женщина. Она! Моя маман. Что у неё в руках? Что она выпускает из них на тумбочку? Что-то белое. Потом ложится на постель, откидывает голову на подушку, закрывает глаза. Ох, как же меня охватывает дурнота – не стошнило бы! Я пытаюсь пятиться, потому что не хочу находиться рядом с ней, хочу бежать отсюда, не желаю её видеть. Женская рука падает с постели. Так и не разглядев, что стоит на тумбочке, я вдруг осознаю без подсказок и слов, что произошло. Она покончила с собой! Наглоталась таблеток. Я начинаю задыхаться и, как тонущий, отталкиваюсь от твёрдости под ногами, чтобы всплыть, хватаю воздух ртом и прихожу в себя дома, возле Юны. Яркий свет ударяет мне в глаза, так что приходится зажмуриться. - Хёнджин! – беспокойно обнимает меня Юна, отбросившая телефон. Целует и опять вытирает вспотевший лоб. – С тобой всё в порядке? Как ты?        Я всё ещё ничего не могу сказать. У меня шок. Я увидел смерть матери. И я знал, что она случится, ведь я – провидец. К счастью, хотя бы об этой своей способности я Юне рассказал, и она поняла, что приключилось. - Воды принести? – заботливо спросила она. Я покачал головой: - Не надо, спасибо. - Опять подглядывал в будущее? – попыталась весельем она показать, что её не отвращают мои припадки и не смущают. Но мне было не до веселья. Даже не до злорадства. Я не знал, как реагировать на то, что должно случиться. Мне было гадко, будто мною пытаются манипулировать. Почему я должен был узнать об этом заранее? По какому принципу небеса дарят мне видения? Это всегда оставалось для меня загадкой. Изначально я вообще с трудом разбирал, что вижу, видения были смутными, аллегорическими. По мере взросления я научился концентрироваться и собирать их в стройный сюжет, как с преследованием Феликса. Но этого… этого суицида я предпочёл бы не видеть. Зная о нём, я могу попытаться его предотвратить? То есть, женщина, которую не волновала моя судьба, повесила ответственность за свою смерть на меня? Нет, конечно, она не могла мне послать этого видения, но… почему оно пришло? Потому что я… её сын? – Ты выглядишь неважно, - тише и уже без улыбки заметила Юна, - бледный такой. - Я… я видел кое-что, чего не хотел бы видеть. - Если я трахалась с кем-то другим – это пиздёж! – выставила она на меня указательный палец. - Моя маман покончила с собой, - произнёс я спокойно, но замогильно получилось. Я не хотел окрашивать голос никакими тонами, но он был траурно-ледяным. Глаза Юны распахнулись во всю ширь: - Что?! – подскочив, она подняла с пола свои микроскопические стринги, натянула на бёдра. Что они прикрывали и какой в них смысл не знаю, но если ей в них комфортнее, чем без, то ладно. – Ты чего сидишь?! - А что я должен делать? – до конца не пришедший в себя и не понимающий, что испытываю, похлопал я ресницами. - В смысле?! Ты же сказал, что твоя мать покончит с собой! - И? Я не знаю, когда это произойдёт. - А если это происходит прямо сейчас?! Надо остановить её! - Кому надо? – жёстко процедил я. Юна застыла. Я заставил себя надменно хмыкнуть: - Мы же мизантропы, какое нам дело? - Хёнджин… - опустив руки, она смотрела на меня без осуждения, но расколото, остро, давяще, будто боль, которая должна была быть во мне, почему-то разорвалась и шрапнелью впилась в неё, и теперь была в её организме, а не в моём. – Ты себе не простишь ведь, если это случится. - С чего ты взяла? Ей же нормально было от меня избавиться. - Если она пытается покончить с собой, значит, не так уж и нормально. Значит, она не лгала, что совесть её замучила. - Неизвестно, почему она решилась на этот шаг, может, любовник очередной бросил? - И поэтому она приходила к тебе? - Давай не будем об этом? - Хёнджин! – забравшись коленками на постель, на четвереньках она подобралась ко мне, желая поближе взглянуть в мои глаза, но я уставился на качнувшуюся маленькую грудку, чьи соски торчали вниз. Протянул руку и взял пальцами один из них. Юна ударила меня по ладони: - Хёнджин! - Да что, блять? Не хочу даже говорить о ней! - Когда мой отец загремел в больницу, я продолжала их с мамой ненавидеть, но не бросила! И даже уехала, терпя долгое расставание с тобой, чтобы отца не добил очередной инсульт. - С каких пор ты такой доброй стала? - С тех пор, как ты меня научил быть такой! Это ты учил меня думать о людях, а не только о себе! Так что же сам теперь поступаешь по-другому? - Я никак не поступаю, - поджав губы, я ответил на её взгляд своим, упрямым и несгибаемым, - вмешиваться в будущее – не лучшее решение, я ещё никогда не пытался исправить то, что вижу… - Но не просто так же ты это всё видишь! У этого должна быть цель, причина!       Я стиснул зубы. Юна была права, что я не прощу себе, если останусь безучастным и ничего не предприму, это чувство постепенно заполоняло всего меня – паника. Что никогда уже не смогу высказать той женщине всего, что во мне накипело, никогда не смогу узнать от неё подробностей произошедшего почти двадцать лет назад. Да разве должно меня это волновать?! Мне это не интересно. Но знать, что мог предотвратить смерть человека, и не предотвратил – тяжкий груз. Нет, он тяжкий, потому что мной владеют эмоции, коих быть не должно. Белый лотос учит, что когда негодяи умирают – мы не должны мешать этому, чернота самоуничтожается, зло пожирает зло. Недостойная женщина решила наложить на себя руки, зачем ей мешать? - Что хорошего она сделала в своей жизни, чтобы её продлить? – цинично спросил я у Юны. И заметил, что у неё блеснули слёзы в глазах. - Тебя, - положила она мне на щёку ладонь, - она сделала тебя, и в благодарность за это я хочу попытаться спасти её. И ты в душе хочешь её спасти, я знаю.        Моё сердце стало оттаивать. Не из-за маман, нет, а из-за Юны, из-за того, какой она стала. Нет, она и была такой, просто я увидел в ней это год назад и отряхнул прилипшую грязь, закрывающую прекрасный белый цветок, таившийся внутри и никак не распускавшийся. Взяв её ладонь, переложил на свои губы и поцеловал несколько раз, перейдя к запястью: - Есть одна девочка, которой я никогда и ни в чём не могу отказать. Она превращает меня в добряка, и это мне совсем не нравится.        Юна улыбнулась: - Если тебе ради сохранения имиджа надо перевалить всё на меня, давай сделаем так. Но на самом деле, - она подтянулась и, поцеловав меня в ухо, шепнула в него: - Ты миролюбивый, сострадательный и сентиментальный альтруист, и я совсем ни при чём. - Трепись об этом поменьше, а то буду вынужден немилосердно залюбить тебя до полусмерти, - я протянул руку к своему мобильнику: - Позвоню Гынсоку и попытаюсь узнать адрес этой женщины. Но если я и пытаюсь остановить её, это не значит, что я её прощу когда-либо!