Секстанты

       Гынсок пообещал выяснить адрес. В наступившей ночи настроение трахаться исчезло подчистую, поэтому мы решили поспать, пока что-нибудь не выяснится – что ещё можно было сделать? Но Юне не спалось, я чувствовал, обнимая её. От неё и мне передавалась мучительная, неугомонная работа мысли. - Не спишь? – первой не выдержала она. Тоже, наверное, ощутила, по дыханию или напряжению тела, что я далёк от сновидений. - Нет. - Я тоже. - Я знаю, не храпишь же.        Она извернулась через плечо шлёпнуть меня по шее: - Я не храплю никогда! - Да-да, успокаивай себя. - Сам ты храпишь! - Тебе с этим мучиться. - Господи, ну почему парни все такие непробиваемые?! - Все? А ты всех проверяла? – я зажал ей рот ладонью, передумав слушать ответ: - Молчи, не хочу ничего знать про количество твоих бывших.        Юна укусила меня за палец. Я прошипел, но руку не убрал. Она сама отвела её, сильно нажав: - Я не собиралась говорить о своих бывших! - Я перестраховался.        Мы замолчали, опять решив попробовать уснуть. Или только я размечтался отрубиться, потому что под моим носом раздалось: - Ты не боишься одинокой старости? - Спи, пожалуйста. - Нет, ну ответь? - Почему я должен её бояться? Ты не хочешь её со мной разделить? - А если со мной что-то случится? Умру от рака лет в тридцать. - Найду следующую, - пробормотал я, ненавидя такие разговоры. – Ай! Блять! – она так больно зарядила мне пяткой под колено, что я испугался перелома. - Ты охуел, что ли? - А чего ты херню несёшь? - Сам ты херня! Это был серьёзный вопрос! - С тобой только в щитках спать, у меня где-то со школы футбольные остались… - Не ответишь – уйду спать в другую комнату! - На что я должен ответить? Умрёшь ты в тридцать или нет? Я не знаю! И не хочу рассматривать даже такой поворот событий. - Но ты, правда, спокойно нашёл бы после меня другую? - В какой момент разговор свернул не туда? Ты спрашивала о страхе одинокой старости… - Это всё взаимосвязано! - Может, я уберусь первым? Хочешь сказать, не выйдешь второй раз замуж? - Нет. - Это ты сейчас так говоришь, годика два сопли помотаешь, захочешь внимания, романтики, трахаться, найдёшь себе ёбаря и я останусь далёким воспоминанием. - Не суди по себе! – надулась она. Типичная девочка, сама начала неуместную бредовую беседу, додумала её за двоих, расстроилась от сделанных выводов, а виноват, естественно, парень. - Юна, я клянусь, что ты меня так задерёшь, что, если даже что-то случится, и я останусь один, у меня не будет никакого желания вновь связываться с женщинами. - Ты со мной несчастлив?! - Блять… - я развернул её на себя и впился в губы. Грубо, карательно, чтоб они у неё опухли и загудели, затрескались от онемения, перестали балаболить. Юна пискнула, ощутив укус, но я не дал ей вырваться, впихнув язык поглубже. Теперь уже она стала отбиваться, стуча кулачками по моим плечам, но меня это лишь сильнее раззадорило, и я завалил её на спину. Оторвался, истерзав губы, чтобы перевести дыхание. – Я ответил? - Ну… не совсем внятно… - Да ты ж… - наклонился я, и всосался в её шею, награждая украшением в виде багряного синяка. Юна взвизгнула, одновременно от щекотки и лёгкой боли, засучила руками и ногами, стряхивая меня и мои пальцы со своих боков, в которые я затыкал, вырывая из неё смех и истерический переполох. - Перестань! Ну хватит! Хёнджин! Ладно, ладно! Ответил! Ответил! – вскричала она. Я перестал применять силу, отступив, и Юна тотчас свалила меня с себя, обняла так, чтобы зафиксировать руки, прижав их к рёбрам. Думает, это поможет, если я захочу вырваться и продолжить? Но именно понимание того, что она со мной не справится, останавливало меня. – Ненавижу щекотку! Я чуть не умерла! - А я глупые вопросы не люблю. Никто не может знать, что ждёт его в старости. Вторая половина может бросить или погибнуть, дети могут вырасти неблагодарными или точно так же умереть раньше родителей, друзья могут отвернуться. А можно всю жизнь прожить одиночкой, а под конец встретить людей по духу и стать окружённым теплом и уютом. Нельзя угадать, как всё сложится, поэтому и переживать сейчас о том, что случится через годы – а может и не случится, может, сам помрёшь рано – глупо и бессмысленно. - Да, ты прав. - О чудо, со мной согласились! - Я всегда с тобой во всём согласна! - Да что ты говоришь? - Да! – она чмокнула меня в щёку. – По-моему, ты губу мне до крови прикусил. - Извини. - Да ничего… мне даже понравилось, ты такой жёсткий был… - Любишь пожестче? – хмыкнул я. - Все девчонки любят, а которые говорят, что не любят – те вообще тайные бэ-дэ-эс-эмщицы. - Не отмазывайся, ты одна такая извращенка. - Я не извращенка! - Спи давай, не извращенка. - Спокойной ночи! – опять поцеловала она меня и легла на бок, прижавшись спиной. Я заново обнял её, зарываясь носом в волосы на затылке, шелковистые, вкусно пахнущие. Чем? Не знаю, это просто был запах Юны, и ничего слаще в своей жизни я не встречал.        Нас разбудил мой телефон. Было ещё темно, и голова категорически отказывалась включаться. Рефлексы помогли руке подняться и дотянуться до мобильника, поднести к своему уху. Я уже почти принял вызов, когда предусмотрительно всё же открыл глаз и взглянул на экран – кто звонит-то хоть? Это был Гынсок. Время на экране – четыре двадцать три. Сознание, как заклинивший автомат после резкого удара, врубилось и полетело выдавать всё, что от него требовали: о чём я просил мастера, что он обещал достать, для чего мог беспокоить в такой час. - Да?        Гынсок сообщил именно то, что и должен был. Адрес проживания женщины. - Подожди минуту, повтори, я запишу, - нащупав включатель лампы, я зашарил по тумбочке в поисках листочка и ручки, но таковых здесь не было. Обернулся к проснувшейся Юне, щурившейся от света. Попытками проморгаться от слепящих лучей она напомнила мне Ками, он такой же непонимающий и пришибленный вид имеет, когда разбудишь его, включив в комнате, где он дрых, свет. Я указал ей на её самсунг и поманил жестом дать. Толком ничего не соображающая (иначе бы заартачилась и поприжала свой смартфон под предлогом «секретиков»), Юна протянула его. Открыв заметки, я попросил Гынсока продиктовать ещё раз. Записал. – Спасибо! Это её квартира? - Снимает. Свою продала года четыре назад, с тех пор живёт на съёмных. - Понятно. Ладно, извини за беспокойство. - Никаких проблем, Хёнджин. Ты же знаешь, ты всегда можешь обратиться ко мне по любому вопросу.        Я знал. Гынсок был мне вместо отца, и лучшего трудно было пожелать. Не припомню, чтобы он когда-либо наказывал меня или кричал, хотя поводы для беспокойства и недовольства в подростковом возрасте я давал каждый день. Кричать, думаю, мастер не умеет по природе своей, а в остальном был слишком мудр, чтобы рефлексировать. Гынсок подарил мне чувство плеча, на которое можно опереться, дал понять, что есть кто-то, на кого я всегда могу рассчитывать, кому могу доверять. Но долгие годы я это не ценил, выставляя шипы и оградительное «ты мне не отец!». Как часто мы заблуждаемся, веря в магию кровного родства! Как часто мы заблуждаемся, не веря, что посторонний может быть сострадательнее и ближе, чем родной. - Он достал адрес? – сонно промямлила Юна. - Да. - Поедем? - Когда? – недоумевающе воззрился на неё я. - Сейчас. - Ты время видела? Половина пятого! - И что? А если что-то случилось? - А если нет? Приехать к ней, разбудить – и что сказать? О, маман, извините, мне причудилось, что вы сдохли, хотел убедиться, что не причудилось! - Убери свой чёрный сарказм, - нахмурилась Юна, выбираясь из постели, - не хочешь ехать, я одна съезжу. - Перестань, в самом деле…        Стринги уже были на ней, так что теперь пришла пора лифчика, за ним – хлопковых брюк Валентино, блузки Ферретти с прозрачными рукавами. Она не смотрела на меня, решительная и упрямая, деловая колбаса. В такие минуты хотелось стиснуть её в руках до хруста, прекращая высокомерное копошение, будто она сама по себе, встряхнуть и смыть поцелуями с лица серьёзную сосредоточенность. - Думаешь, я тебя куда-то по темноте одну отпущу? - Я тебя спрашивать, что ли, буду?        Скинув с себя одеяло – жест получился достаточно психованный, я не удержался – поставил ступни на пол. Поднял трусы с него. Вдел в них одну за другой ногу. Поднялся и натянул на бёдра. - Ой, куда это ты собрался? – издевательски сделала вид, будто только заметила меня, Юна. Схватив подушку, я запустил в неё: - Ты из могилы любого поднимешь!        Поймав подушку перед лицом, она отложила её на кровать, широко разулыбавшись.        Мы добрались на мотоцикле где-то минут через тридцать: пока оделись, пока Юна накрасилась и заставила нас выпить по чашечке кофе для бодрости (не зря же она приволокла сюда кофемашину!), на улице занялся рассвет. Район был не самый элитный, но в подъезде имелась консьержка. Пришлось показать документы, объяснить, что я родственник – этого делать совсем не хотелось, но моя милая половина, указав на меня, известила: «Он её сын!». Нас пропустили, и вскоре мы стояли у квартиры. Я бы и тут не решился звонить или стучать, но Юна с наскока нажала на кнопку и сразу же добавила ударов о металлическую дверь. - Тогда и разговаривать с ней сама будешь, - буркнул я. - Да и пожалуйста.        За дверью стояла тишина. - Наверняка спит, - напросилось у меня умозаключение. - Разбудим, - потянулась она к звонку вновь. Я поймал её за запястье: - Может ну на хрен, а? Она там натянула маску для сна, вдела беруши, а мы будем панику устраивать! - Ты сам веришь в свои предположения? – вырвав руку, Юна настойчиво нажала и побарабанила о металл. - Да! - Не надо мне врать, у меня нюх на твой пиздёж, Хёнджин.       Я бы поспорил, но не стал. Отвернулся и закатил глаза, чтоб не видела. Тишина не нарушалась и нам никто не открывал. Родилось новое предположение: - Её может не быть дома. У какого-нибудь любовника-со-связами-в-кино заночевала, напившись и почпокавшись. - Консьержка сказала, что она здесь, что ты придумываешь? - Консьержка могла проспать что-то и упустить. - Ой, иди ты! – в третий раз нажала на звонок Юна и помолотила в дверь уже ногой, убивая носок своих Джимми Чу. Но ничего. Глухо, как в танке. Она посмотрела на меня, прямо в глаза, передавая своими сообщение. – Что-то случилось. - Не нагоняй… - Идём, скажем внизу, что надо открыть дверь… - Никто не станет этого делать! Поехали домой, а?        Юна потянула меня за руку, покачав головой и показывая, что не верит моим словам – я и сам не уеду отсюда теперь, что бы ни нёс и как бы ни брюзжал. Да, я действительно заволновался, впал в несвойственную мне эмоциональную деградацию, в когнитивную фасцинацию с оторванным от предшествующих убеждений и решений консеквентом. В общем, в уме и душе был полный разлад, потому что я не понимал, как можно беспокоиться о ком-то, кого презираешь и ненавидишь?        Мы спустились вниз и начали объяснять, что никто не открывает, и неплохо было бы попасть как-либо внутрь. Консьержка, естественно, упёрлась, сначала чётко указав на то, что не имеет такого права, а потом, под напором Юны, уточняя, какие причины у нас есть для беспокойства? - У неё были депрессивные настроения, - принялась врать Юна, - вы думаете, почему мы приехали в такой час? Она уже второй день не берёт трубку! - Ну, не знаю, когда вернулась сегодня вечером, она доброжелательно со мной поздоровалась, и я ничего такого не заметила… - Она же актриса! Думаете, станет всем показывать, что её что-то гложет? – консьержка вылупилась на Юну, боясь моргнуть и спровоцировать на очередные доказательные фразы. Но провокаций и не требовалось: - Мы вот спорим сейчас с вами, а там, может, труп разлагается! Или мы теряем последние минуты, в которые можно спасти её жизнь. Вы готовы нести ответственность за смерть человека? - Я позвоню в управляющую компанию, - сдалась женщина, - но там вряд ли кто-то сейчас поднимет!        Она оказалась права – там не поднимали трубку. На частные номера она звонить отказывалась. Как же, разбудить какого-нибудь начальника! - Вы же знаете код от квартиры, - устало навалился на стойку я, - он же записан тут в домовой книге! - И что? Это конфиденциальная информация! - Он её сын, вы можете ему его дать! - А вдруг вы мошенники? Я без письменных уведомлений ничего не могу давать… - Надо звонить в службу спасения, - посмотрела на меня Юна, взяв за руку, - выбора нет. Пусть вышибают дверь и вызывают полицию. - Да, ты права, - потянулся я в карман за мобильником. Консьержка всполошилась: - Как можно вызывать кого-то, когда ничего не случилось?! Что вы им скажете? – в подъезде жило немало влиятельных или известных людей, и переполох никому был не нужен. - А вам какое дело, что я скажу? Мне главное, чтоб дверь выбили и посмотрели, что там творится. - Ну, знаете! – грозно подышав, женщина попыхтела и открыла какую-то папку. Я прочёл на ней «коды квартир».        Поискав нужное, добросовестный цербер поднялся со своего стула: - Идёмте!        От неё исходил жар снисхождения, всем своим видом консьержка пыталась показать, что делает нам величайшую услугу, какой не оказал бы никто другой – только она, по огромной душевной доброте. Во взгляде бежало: «Где ещё вы найдёте такого хорошего человека, способного откликнуться?».        Её руки немного тряслись, когда она набрала код и, войдя первой в осторожно, едва-едва приоткрытую щёлку (как только протиснулась, ведь несмотря на низенький рост, была неплохо так кругловата), шёпотом позвала: - Госпожа Кан? Госпожа Кан?! - Госпожа Кан?! – крикнула Юна во всё горло, войдя следом. Меня сдерживал страх, я с трудом заставил себя переступить порог за ними двумя и замер в прихожей. - Госпожа, вы дома?! – чуть осмелела консьержка после того, как бросила приструнивающий взор на Юну, мол, куда так орёт? Соседи услышат! – Госпожа?        Отсутствие ответа удушало меня, и я сделал несколько шагов вперёд. Бросив взгляд вглубь, я узнал расположение комнат из видения, хотя скорее не видел его, а чувствовал спиной. Побывав тут в своём провидческом состоянии, я знал, что и как, мог сориентироваться. Не подумав о том, чтобы разуться, я прямо пошёл в спальню. - Молодой человек! – шикнула на меня консьержка, но я не принял во внимание её предостережений. Дошёл до комнаты и, вновь не видя, но чувствуя что-то – кого-то, стал щупать на стене выключатель. Свет зажегся. На мгновение ослеплённый, я моргнул. Плотные шторы не впускали утреннего солнца. А на кровати лежала она, бледная как мел, повёрнутая к окну. На тумбочке – пустые бутыльки и блистеры. - Ма..! – подавился я, как будто кость застряла посреди горла, как будто длинный острый кол прошиб его насквозь. Рванув к кровати, я чуть не упал перед ней, но опустился на одно колено. Схватил запястье, пытаясь разобрать, есть пульс или нет? Но у меня так било в голове, что я ничего не мог понять. За спиной ахнула консьержка. – Госпожа Кан! – потряс я лежавшую без сознания. – Сонбёль! Сонбёль! – всё было без толку, и я, оглянувшись, громче, чем хотел, закричал Юне: - Вызывай службу спасения! Скорее, вызывай!        Быстро приехали врачи или нет – не знаю, в какой-то миг всё зависло на паузе, будто никогда уже не сдвинется с места, и я не мог себя заставить повернуться к лежавшей женщине, подозревая, что она покойница. Но помимо того, что она была покойницей – она была и моей матерью. Если бы я меньше спорил с Юной и сразу стал собираться? Или позвонил бы Гынсоку сразу же после видения? Выгаданные минуты, десять, двадцать, тридцать – исправили бы положение? Я мог бы её спасти? Получается, я впервые увидел не будущее, а происходящее в настоящем, но в другом месте. Юна подошла и обняла меня, и мы так и стояли, пока не приехала бригада медиков.        Словно оглохший, я наблюдал за их действиями, мало что понимая: ни я, ни Юна, ни консьержка не умели оказывать первую помощь, поэтому до появления врачей ничем не могли помочь. Я очнулся, когда понял, что один из прибывших специалистов о чём-то спросил, а ему ответила Юна: - Да, родственник. Это её сын. - Вы можете проехать за нами. - За вами? – недопонял я. – Куда? - В клинику, куда же ещё? - В клинику? Она… - Да, к счастью, сердце ещё бьётся, вы успели вовремя, - кивнул он, пока за его спиной её грузили на носилки, - сделаем всё возможное, чтобы состояние не ухудшилось, и она пришла в себя.        Я растерялся, не зная, что сказать. Рад ли я был этому? Чувствовал ли облегчение? Я как будто бы уже ничего не чувствовал, и был благодарен Юне за то, что она со мной и решает за двоих. Взяв меня за ладонь, в который раз повела меня к парковке внизу, чтобы ехать за скорой помощью: - Рулить байком сможешь? – спросила она. - Да, да, конечно… - Или лучше такси вызвать? - Нет, я в порядке, - мы встали у мотоцикла, - Юна… - Да? - А зачем нам туда ехать? Что мы там будем делать? - Ждать, чтобы узнать, что с ней всё хорошо. - Мы успели, чтобы вызвать врачей – что ещё? - Садись уже и поехали, - пихнула она меня, прерывая разговор. Вздохнув, я надел шлем и перекинул ногу через седло. Юна устроилась сзади, обхватив меня покрепче.        И вот мы сидели в приёмном покое. Меня рубило, но вместе с тем спать я совершенно не мог. Перед глазами так и стояло – лежало - распластанное тело с белыми руками, сложенными на солнечном сплетении. Вот она – приготовилась в мир иной! От страданий, от угрызений совести, от грехов своих. А о том, что в ад попадёт – не подумала? Или она не верующая? Какая же она отвратительно слабая, немощная и беспомощная, что двадцать лет назад, что сейчас. Я не хочу быть её сыном, почему я её сын? А если мне передастся вот эта бесхарактерность, эта тщедушность, бесхребетность, фаталистическая сентиментальность, разбухшая, как тесто, на заправском эгоизме? Можно поменять как-то свою ДНК? Пересадку генов сделать.        Скинув туфли, Юна забралась на диван, положила голову мне на колени и погрузилась в сон. Пусть поспит за двоих. Меня успокаивало, что она способна сейчас отключиться и отдохнуть. Пальцами щупая её мягкие волосы, затылок, упиравшийся в бляху моего ремня, я обретал гармонию с самим собой. Юна никогда не была трусихой или слабохарактерной, её бы никто ни к чему не смог принудить, за это я тоже любил её. По сути, отец угрожал оставить её без денег, если она пойдёт своим путём, но она не оставила меня. Она максимально уладила всё так, чтобы никто не пострадал, жертвуя скорее собой, чем кем-либо другим. Она поступила так, как должна была поступить госпожа Кан двадцать лет назад.        Из коридора заглянул доктор. Нашёл меня глазами: - Молодой человек… - Да? - Вы же сын госпожи Кан?        Юна проснулась от его голоса, начав поднимать голову, но она не слышала вопроса. А я без неё не мог произнести элементарного «да», чтобы причислить себя к той женщине. Доктор, однако, не дожидаясь реакции, продолжил: - Она пришла в себя и хочет вас видеть. - Меня?! – чуть не провалился я в диван. Это Юна уже разобрала, садясь и механически причёсывая волосы пальцами. – Но… почему?        Она посмотрела на меня, как на ненормального, посылая телепатический сигнал: «Дурачок, что ли? Потому что сын!». У мужчины, однако, опыт общения с родственниками был побольше, потому что он с лёгкой, сочувствующей улыбкой уточнил: - Мы сказали ей, что это вы нашли её. Она хочет вас видеть. - Иди, - шикнула Юна, пихаясь в бок. - Да не хочу я! – выговорил я одними губами, едва тревожа воздух и связки. - Иди! – нагнала она грозовыми тучами к переносице брови. - Сс…щщщ! – сжав кулаки, непонятно как пожелав выругаться и сдержавшись, я поднялся. Пригладив волосы назад, почему-то по-хулигански ссутулился и сунул руки в карманы, когда пошёл навстречу доктору. Поза неуверенности, плохого самочувствия, похмелья, озноба. - Не груби ей! – бросила вслед Юна. - Ты… - остановившись, повернулся я и, не зная, что сказать, потряс указательным пальцем. Потом вернулся к изначальному курсу и пошёл за врачом.