Секстанты

       Переступив порог, я оказался в светлой и солнечной палате. Женщина лежала на кушетке под бело-голубой простынкой, к вене тянулся инфузионный шнур капельницы. Не слишком ли контрастирует её мерзкость с больничной чистотой? Если говорить ассоциативно, то передо мной развернулся голландский натюрморт, где среди винограда, апельсинов и свежего хлеба обязательно лежит тухнущая рыба с ползающей по ней мухой. Она посмотрела на меня (не муха или тухнущая рыба, а госпожа Кан), пришпорив своим взглядом к месту. Ноги отказались двигаться дальше. В её глазах образовалась какая-то старушечья слезливость, из тех, когда бабулям напрочь отшибает память, они видят в вас кого-то другого, из своей молодости, размякают, любят, но на следующий день могут не узнать. - Ты такой красивый… - сказала она дрожащими губами. - Божтымой, - пробормотал под нос я и, развернувшись, взялся за ручку двери, чтобы уйти. - Хёнджин!        Остановился. Не оборачиваясь бросил: - Что? - Подожди, пожалуйста! – голос был слабым, и, если бы я вышел, она бы до меня уже не докричалась. Да если бы и кричала, что бы это дало? На меня больше подействовала мысль о Юне, которая разозлится, если я вернусь так быстро. – Прошу тебя, задержись… - Но не ради тебя, - оторвался я от пола и решился приблизиться. Подцепил на ходу стул за спинку, поднёс его к окну в метре от койки, сунул руки в карманы, сел, положил щиколотку левой ноги на колено правой. – Ну? - Как… как ты оказался у меня? - Консьержка открыла, - я не смотрел в её сторону, уставился на капли раствора в капельнице, ритмично падающие в трубку, чтоб лекарство подтягивалось в кровь. Что там? Глюкозка? Что-то посерьёзнее? Если бы можно было вот так организовать подачу ума и нравственности! Я бы отдал все премии и деньги мира учёному, который откроет средство от долбоебизма. - Я не об этом… почему ты приехал? - А что, нельзя было?        Помолчав, она вдруг заметила: - Ты разговариваешь, совсем как твой отец.        Подлый удар под дых. Я боялся уподобиться ей, но оказалось ещё хуже? Я похож на того, кто выступил инициатором избавления от меня? Меньше всего хочется, чтобы случалось то, чего мы боимся; бороться с этим не бессмысленно, если очень хотеть, то можно избежать нежелательных результатов. Я перевёл свои глаза к её лицу: - Я разговариваю так именно с тобой. Думаю, он тоже так говорил не со всеми. Может, надо задуматься, почему именно ты заставляешь людей становиться грубыми и неприятными?        У неё опять стали накапливаться слёзы. Сомкнув веки, она зашептала: - Я знаю, что виновата, я плохой человек… - Мягко сказано! - Но я никогда и никому не желала зла… - Это самое ужасное, - хмыкнул я, - глупость не ведает, что творит. Умный злодей в состоянии осмыслить своё поведение и исправиться, он может внять голосу разума, а такие как ты – тупенькие актрисульки – творят дерьмо, считая себя за ангелочков. - Это не так, я же сказала, я знаю, что дурная… - Запоздалое раскаяние? Я ему не верю.        Открыв глаза, она зыркнула на меня. Теперь там горела не только просьба о снисхождении и жалости, там появилась злость: - Ты хочешь, чтобы я всё-таки умерла? Зачем тогда спас меня?! - Я не желаю тебе смерти, - произнеся, я понял, что это правда. Я вовсе не желал ей подобного. Может, потому что был ещё более кровожаден и хотел, чтоб она жила и мучилась. – Мне всё равно, есть ты или нет, как и тебе было всё равно на меня эти годы. - Не правда! Я попыталась отыскать тебя ещё восемь лет назад…        Не врёт. Я знаю, что так и было. Именно её вторжение – попытка вторгнуться – повлияла на решение отправиться учиться в Китай, уехать подальше. - Зачем? - Я… я хотела извиниться, исправить… - А не понятно, что подобного исправить нельзя?        Опять затяжной многозначительный взгляд на меня в полном безмолвии. Потом отвернулась, губы задрожали увядшими осенними листьями на ветру: - Я знаю это. - Откуда бы? Тебя тоже бросили родители? Я, кстати, ничего не знаю о своих бабушке и дедушке! Может, расскажешь? – я скорее издевался, шутил, чем интересовался по-настоящему. Мне дела не было до каких-то там родственников. Моя семья – Белый лотос.        Госпожа Кан, казалось, поняла это, но после значительного интервала заговорила: - Они жили в Южной Чолла, там я родилась. Я была младшей в семье – шестой. Отцу – твоему деду – тогда уже исполнилось около сорока. Во Вьетнаме он потерял ногу и, получая пособия, не работал. В основном пил, орал на всех, бил мать и нас… Кроме того, что твой дед прошёл войну, а бабушка вытянула шестерых детей без его помощи, если не считать нищенских пособий, мне нечего о них рассказать.        Не то чтобы я не допускал возможности подобной истории – я просто никогда не думал о том, откуда взялась моя маман, как жила, взрослела, воспитывалась. Для меня она была предметом в замкнутом её эгоизмом пространстве. Но сейчас меня, вопреки попыткам удержаться, потянуло на подробности: - И… как же ты оказалась в Сеуле? - Сбежала из дома.        Вот как. Я не стал вставлять ехидные замечания, ожидая продолжения. Госпожа Кан не заставила долго ждать: - Я заканчивала школу, когда мама умерла… Отец окончательно спился. Старший брат шёл по его стопам, перебивался подработками и вечно где-то гулял с приятелями, приходил лишь ночевать или, скорее, его приносили. Сёстры вышли замуж и разъехались. Остались младшие мы, я и ещё один брат. Мне было семнадцать, ему – девятнадцать. Собрав свои вещи, мы уехали в столицу, надеясь начать нормальную жизнь. Я не успела закончить школу, у меня не было аттестата, не было специальности, работу найти было очень трудно, да и ему тоже. Кем могла стать молодая девушка? Я начала ходить по кастингам, агентствам, снималась в рекламах, в эпизодических ролях. – По лицу было видно, что воспоминания не самые сладкие. Далеко не сладкие. – Я бы не хотела говорить обо всём, что пришлось пережить тогда. - Роли через постель? Известное дело. - Таков шоу-бизнес, иначе там не бывает… Когда я снялась в одном фильме… Роль была второстепенная, но заметная. Меня заметил твой отец. Он был известным режиссёром и работать с ним мечтали все. Я думала, что сойду с ума от счастья! И он был не стар, не так… ужасен, как многие другие мужчины, решающие всё в киноиндустрии. Совсем не ужасен. Он был красив, статен, роскошен, богат. Я влюбилась в него, а скорее в возможности и ту жизнь, которые он мне открыл. В те годы для меня это было одно и то же, у меня дыханье перехватывало, когда он был рядом. Такой знаменитый, признанный, премированный. У нас завертелся роман и, к моему удивлению, когда я поняла, что жду ребёнка, он предложил тайно пожениться. Не бросил меня. Казалось, это настоящая любовь, - теперь уже хмыкнула она, цинично, как любил я сам, - но творческие люди гаснут так же быстро, как и загораются. В момент страсти они готовы на всё, жертвовать всем, их увлечение не знает границ, а когда оно проходит, им уже абсолютно всё равно. – Приподняв руку, свободную от капельницы, она протёрла глаза и, переборов немые рыдания, покачала головой: - Я цеплялась за него, как могла, не желая верить, что его любовь прошла. Никто из нас не хочет отпускать сказку, если в неё попал, предпочитая не замечать, что она превращается в кошмар. Я не хотела возвращаться в тот мир, где надо… обслуживать отвратительных типов. О возвращении домой, в Южную Чолла, не могло быть и речи. Муж дал работу и брату, устроил его своим личным водителем. У нас всё было завязано на нём, на его покровительстве и щедрости, поэтому… поэтому я пошла у него на поводу, Хёнджин, - повернулась она ко мне, но как будто бы уже не ждала понимания. – Мне было почти двадцать, когда ты родился. Я ничего не понимала в жизни… Если бы я тогда знала, что через двадцать лет всё переосмысляется и ценность приобретают другие вещи… - А что твой брат? Он не поддерживал тебя? - Он сказал, что я должна слушаться мужа, чтобы не вылететь на улицу. - М-да, ну и семейка. Неприятно осознавать, что я к ней имею отношение. - Более того, я потом узнала, что он возил моего мужа и к любовницам, и знал обо всех его похождениях, и всё равно остался на его стороне, боясь потерять работу и расположение, поэтому со времени развода я не общаюсь ни с ним, ни с твоим отцом.        У меня слов не было описать эту картину, так что я даже «ублюдки» не стал произносить, настолько это не выразило бы всего презрения. Мужская солидарность иногда доходит до паскудного качества. Не беззащитную же младшую сестру поддерживать, у которой кроме тебя никого не осталось? Зачем? Вот крутой мужик, от которого пахнет выгодой и не иллюзорной пользой – другое дело! Может, Юна была права, и четверть века назад патриархат всё-таки оказывал удушающее действие на общество? - Мне жаль, что у тебя была такая жизнь, - произнёс я сдержанно. - Но ты был в этом не виноват, - изъяла она из этой фразы верный подтекст, – я знаю. - Возможно, и ты тоже, - сам от себя не ожидая уступок, сделал одну я. - Но ты прав, что глупостью оправдываться нельзя… - Ладно, хватит об этом, - чуть не поднялся я резко, почему-то устав говорить о прошлом, раздражившись им. Мне не нравилось, как идёт диалог и куда он идёт. - Ты не ответил мне на вопрос. - Какой? - Зачем ты приезжал ко мне? Почему решил приехать?        Я всё-таки поднялся и, обойдя стул, оперся на его спинку, чтобы смотреть прямо на госпожу Кан. - Не знаю. - Ты что-то хотел сказать мне? - Не знаю! - Зачем ты обманываешь? – попыталась она мягко улыбнуться, но я пресёк это дерзостью: - С тобой я могу поступать, как хочу, совесть не заест: хоть врать, хоть игнорировать, хоть… - Что? Ударить? - Я не из вашей гламурной тусовочки мразей, я руку на женщин не поднимаю.        Она долго и затянуто смотрела на меня, пока не выговорила, наконец: - Гынсок воспитал тебя лучше, чем смогли бы мы. - Что есть, то есть.        Собравшись уходить, я всё-таки спросил себя – а зачем мне ей врать? Какой в этом смысл? Ей хуже от этого не станет, а только сам замараюсь, к тому же, они ведь с мужчиной, значащимся моим биологическим отцом, были в курсе моих неразгаданных способностей. И я посмотрел ей в глаза: - Мне было видение, что ты пытаешься покончить с собой. Поэтому я узнал твой адрес и решил приехать, - видя, как зажглись её глаза в какой-то слепой и наивной надежде, я не стал давать той разрастаться: - Не потому, чтобы испугался за тебя, а потому что чувствовал бы себя соучастником и убийцей, если бы не попытался предотвратить.        Она проглотила эту правку по возможности с достоинством. - Значит, твои детские странности… не прошли с годами? Значит, ты на самом деле можешь… что-то видеть? - Да, бывает, временами. Это же не наследственное? - Ни у нас с твоим отцом, ни у моих родителей и родственников ничего такого не было, - смахнув слезу, госпожа Кан поинтересовалась: - Ты помнишь тот рисунок, что порвал отец? Незадолго до того, как… как нам пришлось с тобой расстаться. - Я помню, как он его рвал и кричал, но что на нём было – не помню. - Я узнала потом, он сказал мне, перед разводом. Ведь он сначала солгал, что ты изобразил его смерть, а, поскольку все твои рисунки сбывались, мы перепугались и… и его ультиматум «он или я» звучал для меня тогда убедительно… И лишь годы спустя, со зла, он признался, что ты изобразил его с другой женщиной, причём в довольно узнаваемом месте и костюме, так что я могла догадаться, с кем он мне изменяет. А ему тогда ещё казалось, что он любит меня, боится меня потерять, дорожит мной. И чтобы его измены – измены! – не всплыли, он с перепугу пошёл на такой шаг… - Ты тоже пошла. - Я испугалась, что он умрёт от твоего рисунка! – заплакала она, приподнимая руки. Капельница натянулась, я указал на неё, рыпнувшись: - Осторожней!        Госпожа Кан опустила руки обратно, подозрительно на меня посмотрев. Я встал обратно, устыдившись самого себя. Чего дёрнулся? Покалечится – её трудности. Ничего смертельного бы не произошло. - Я была малообразованна и доверчива. Сейчас я удивляюсь многим вещам, которые принимала за чистую монету. Нынешняя молодёжь умнее, у неё есть интернет, знания, вы всё подвергаете сомнению… - Кроме своего ума, - скептично покривился я, - у нынешнего поколения свой изъян. Уверенное в том, что у него есть доступ ко всем знаниям, оно ими не пользуется и, в конце концов, создав культ всезнающего интернета, люди хавают любую лабуду, которая там излагается. - Наверное.        Мы замолчали. Я побарабанил пальцами по спинке, закусил нижнюю губу, вернул взгляд к каплям в капельнице. Как будто слёзы льются. У меня заскрежетало неприятно в груди. - Хёнджин, - позвала меня женщина. Я осторожно посмотрел на неё. – Возможно, я всё-таки сильно любила твоего отца… - Мой отец – Гынсок, прекращай называть им кого-то другого. - Понимаю… Я им очень сильно дорожила… - Ты дорожила своим благополучием, зависящим от него, мы уже выяснили. - Когда, перед разводом, он сказал правду о твоём рисунке, мне и тогда пришла в голову безумная мысль, что он меня по-прежнему любит! Раз он готов был остаться без тебя, лишь бы я не узнала об изменах, значит, он так сильно меня берёг и боялся потерять! Я восприняла это как рыцарский подвиг по отношению к себе. А раз он пошёл на такую жертву ради нас, то и я не должна была жалеть о ней… Я не понимала, что он был трус, а не рыцарь. И подготавливал всё для развода загодя. Разводись мы с ребёнком, он должен был бы заплатить мне куда больше, но поскольку мы отказались от родительских прав, то я получила меньше. Он всё планировал заранее… Это так страшно, понимать, что боготворила чудовищного человека… Я раскаиваюсь, Хёнджин, очень сильно раскаиваюсь, что дорожила им больше, чем тобой, что хотела богатой жизни больше, чем материнства… Такое никто не в силах предугадать, осознать вовремя… - Он же, кажется, женат снова? – прервал я её словоизлияния. Я не следил специально, но, зная, кем порождён, невольно впитывал попадающуюся на глаза информацию из светской хроники. - Да, и у него родилась дочь, ей лет шесть или семь.        Седина в бороду, бес в ребро, ему-то уже за шестьдесят хорошо так было. Во мне что-то заворочалось, закопошилось, и это вовсе не белый лотос расцветал, а скорее какая-то чёрная лилия. Мы же занимаемся тем, что караем злых людей, наказываем их, преподаём им урок… - Он счастлив, интересно? – вслух спросил я, задумавшись. - Думаю, что да. Ему всегда всё сходило с рук, он жил одним днём и его радовало то, что сейчас приносит ему удовольствие.        «Он не должен быть счастлив» - вот что мстительно подумал я. Аж ладони зачесались от желания напакостить. Отпустив стул, я двинулся на выход. - Ладно, мне пора. - Хёнджин, ты ещё зайдёшь? – переполошившись, попыталась приподняться она на одной руке. Я остановился, не заставляя её излишне напрягать силы. - А если нет?        Опять не удерживаясь от слёз, она побледнела: - Зачем ты только тогда спас меня? Мне не ради чего жить… - Это манипуляция? Намёк, что, если я не приду – ты опять попытаешься наложить на себя руки? - Нет, я просто… - Просто это так и есть! – я подошёл к ней с этой стороны койки. Навис сверху. – Тебе прикольнее не решать проблемы, а уходить от них? Спихнуть ребёнка в приют, спихнуть себя в могилу – такая у тебя привычка? - Нет, я… мне очень тяжело, я… я совершенно одна… - Ну так логично, ты жила так, что всё к этому привело. И вместо того, чтобы как-то изменить свою жизнь, ты собралась ныть, жаловаться и клянчить внимание? Звезду-то выключи, ты всего лишь человек, который должен заслужить чего-либо! Снимаясь в фильмах, ты заслуживала славу, а не любовь. А слава не даёт бонусом ничего другого, даже деньги к ней не всегда прилагаются, можно стать известным, и оставаться бедным. Можно быть богатым, и быть одиноким. Так вот этот мир устроен. - И я от всей души благодарна судьбе, что ты, в отличие от меня, понимаешь это уже в свои годы, - сказала она, не отведя взгляда. Я вздохнул, видя вблизи и следы былых попоек, и усталость, и потрёпанность, и, казалось, отпечатки каждой её неудачи. Образ экранной актрисы истлел и рассыпался. Женщина больше не была отделена от меня гримом, съёмочной площадкой, заботой о себе и прожигающей софитами ненавистью внутри закадрового мальчика, отброшенного в приют, как неудачный дубль. - Мы с Юной зайдём завтра. Принести чего-нибудь? Поесть или… не знаю, почитать? - Ничего не нужно, - она ушам своим не поверила, судя по выражению лица. Растерялась. – Главное, сами приходите… - Хорошо, - но я уже знал, что притащу каких-нибудь приторных пончиков, шоколадных конфет, пирожных с фруктовыми начинками, меренгу. Хочет вернуть себе сына? Тогда пусть избавится от всего, ради чего им пожертвовала, тонкой талии актрисы, например, которая уже не сильно-то помогала выглядеть моложе и получать роли. – До завтра. - До завтра! – с надеждой, еле выговорила она, страшась спугнуть.        Юна стояла у стенки напротив двери, скролила мобильный, накручивая кому-нибудь просмотры и свой светлый локон на палец. Я подошёл к ней, сразу же наклонив губы к уху: - Я сейчас кое-что скажу. Слушай очень внимательно.        Убрав мигом телефон в карман, Юна насторожилась: - Слушаю. - Чаще, чем раз в год, я этого говорить не стану никогда. - Да говори уже! - Я люблю тебя, - тихо шепнул я и поцеловал её в покрасневшую щёку. Юна обняла меня, прижавшись: - Какие приятности! – задрав голову, она улыбнулась: - А я тебе это хоть сколько буду говорить! И писать! - И показывать? – подмигнул я. - И доказывать, - взяв мою руку в свою, сплетя пальцы, она спросила: - Как поговорили? - Да вроде ничего. - Как она? - Жить будет. - А ты? - А я что? Я с собой ничего делать не собирался. - Нет, ты будешь принимать участие в её жизни? - Не хотелось, но я пообещал, что мы придём завтра. - Горжусь тобой! – сжала она пальцы чуть крепче. - Тут нечем гордится. Я проявил слабохарактерность и согласился прийти. - Или силу духа, и смог преодолеть обиду? - Когда я её не вижу и не вспоминаю, я на неё вовсе не обижен, - мы вышли на улицу, - но мне захотелось поговорить ещё с кое-кем. - С кем? - Йеджи, - Юна отдёрнула руку, и я понял, что несколько лоханулся. Не одного меня бомбит от её бывших, девушкам тоже нельзя напоминать о своих прошлых отношениях. Вот так иногда расслабишься, разоткровенничаешься, и потом огребай – разгребай. – Не становись в позу, ты не дослушала… - И слышать ничего не хочу! О чём тебе с Йеджи разговаривать? Причём тут она?! Забыть её никак не можешь?! Почему ты её вспомнил?! - Да что б тебя… кто меня за язык тянул? – сам себя отругал я. – Она живёт так же, как жила моя мать. Я хотел бы предостеречь её от ошибок, чтобы она поняла, у какого разбитого корыта может оказаться! - Тебе на неё не всё равно? - Во мне говорит человеколюбие. - Ну так иди в волонтёрские центры и еду раздавай! Человеколюб! Ты год мне рассказываешь, что мизантроп, а как Йеджи – так человеколюб?! - Юна, пожалуйста, не воспринимай неправильно… - Я всё правильно восприняла! С Йеджи он хочет поговорить! Позвоню-ка Сынмину, пожалуй, - потянулась она в карман за мобильником. Я поймал её руку: - Не смей. - А если я хочу с ним поговорить? - О чём? - О том, что он живёт неправильной жизнью, и если из-за компьютеров своих не вылезет, то бабу себе не найдёт и останется одиноким и несчастным. - И что ты ему предложишь в качестве альтернативы? Себя? - Если во мне заговорит человеколюбие, - приложила она ладонь к сердцу, трепетно взмахнув ресницами. - Тебя дома ждут большие неприятности, миссис Шин, очень большие, - процедил я, хмурый и мрачный. - Выспись сначала, а то всё останется одними обещаниями, - кокетливо издевалась она, провоцируя, - и дикий зверь проснётся только в Ками. - Давай-давай, наговаривай на дополнительные штрафы, я записываю, - постучал я по виску указательным пальцем. - Ты первым про Йеджи заговорил. - Ладно, всё, забыли. - Как я теперь забуду-то? Для этого о-очень много поработать придётся. - Начнём сразу по приезде, поспим, и продолжим работать. - С Йеджи он говорить собрался, нет, ну вы его послушайте!.. – Я поймал её за локоть, привлёк к себе и заткнул поцелуем. Чириканье прекратилось, хотя ещё попыталось бубнить мне прямо в рот, но я победил своим языком её и смёл с него все слова. - Ты слышала, что я тебе в клинике сказал? - Что именно? - То, что до следующего года больше не повторю. - Ну, - повела Юна плечами, игриво взводя глаза куда-то к небесам. - И больше я этого никому не скажу и ни к кому не испытаю, - обхватив её в охапку, несколько раз поцеловал в лицо, куда попало, без разбора, - глупая ты моя девчонка. - Сам ты!.. - Конечно, глупая только дурака и могла выбрать, - засмеялся я.        Юна надула губы, но я и в них её несколько раз вновь поцеловал. Постепенно оттаивая, она забралась позади меня на байк, и мы отправились в долгожданный путь домой. Всё равно, каким он был – особняком Гынсока, моей однушкой, хоть шалашом. Мне хотелось туда поскорее доехать только потому, что было, с кем там быть и кого любить.