Art Wars

— Твоего соседа по комнате зовут Джотаро? — спрашивает Польнарефф, усаживаясь на стул напротив Какёина в библиотеке. Они собрались вместе, чтобы поработать над своим проектом. Какёин пристально смотрит на него так, словно это подозрительный вопрос. Возможно, так оно и есть. — …Почему ты хочешь знать? — Потому что я думаю, что мой сосед по комнате — его кузен. — …Твой сосед — Джозеф? — Ага! — Значит, они двоюродные братья, да, — Какёин расслабляется. — Я рад, что всё так и есть… На секунду мне показалось, что ты преследуешь меня. Польнарефф громко фыркает, привлекая к себе пристальные взгляды окружающих их студентов. — Да ладно, я бы так не поступил. — Не знаю, — отстранённо отвечает Какёин, и почему-то это задевает. Они действительно ничего не знают друг о друге спустя столько времени, да? — Тебе не кажется это странным? — говорит Польнарефф. — …Что? — Что мы на самом деле ничего не знаем друг о друге. — Это было целенаправленно, — сказал Какёин, слегка сузив глаза. — Я не хотел, чтобы ты знал обо мне что-то, что ты мог бы использовать против меня. — …Ох, наверное, это правда, — в конце концов, Польнарефф тоже так делал: их война в школе была настолько жестокой, что Польнарефф приложил все усилия, чтобы Какёин ничего не знал о его личной жизни, особенно после того раза, когда Какёин узнал о том, что Лейла разбила ему сердце. В свете этого Польнарефф не понимает, почему его так беспокоит то, что они ничего не знают друг о друге — это вполне логично. Может, это всё потому, что он начинает понимать, что Какёин не такой уж ужасный человек, как ему казалось раньше. — …Так что теперь? — Что? — Какёин нахмурился. — Ты всё ещё не хочешь, чтобы я что-то знал о тебе? Какёин открыл рот, а затем закрыл его. — …Без понятия. К чему ты клонишь? — Не знаю, просто… мне показалось странным, что я ничего не знаю о тебе. — Этот разговор начинает казаться замкнутым кругом. — Наверное, я просто хотел узнать о тебе побольше. Какёин прищуривает глаза. — Ты просто пытаешься обмануть меня, чтобы я рассказал тебе что-то, что ты сможешь использовать против меня. — Нет! То есть, я не обещаю, что всё, что ты мне скажешь, не проявится в виде прикола или двух… — Какёин фыркнул. — Но дело не только в этом. Раньше я думал, что ты просто маленький мудак, и так оно и есть, но ты и нечто большее, понимаешь? Я думаю… Я думаю, я хотел бы попытаться узнать тебя поближе. Какёин смотрит на него так долго, что Польнареффу кажется, что он вообще ничего не скажет. Затем, наконец, он тихо отвечает: — …Я полагаю, это не самое худшее — узнать друг друга получше. У меня… У меня не так уж много друзей. — Возможно, если бы ты не колол стольких людей клеевыми пистолетами— Какёин пинает его под столом, но на его лице появляется лёгкая улыбка. — Я только тебя им колол. — Так ты признаёшь, что это было нарочно! Какёин смеётся — тонким заливистым смехом, который совершенно поражает Польнареффа, когда он его слышит. За последний год он провёл с Какёином так много времени, но буквально ни разу не слышал, чтобы тот смеялся. Это раздражало. Это сюрреалистично. Это… даже мило. Ему вдруг стало очень трудно вспомнить, почему он тратил столько времени на то, чтобы злить его, вместо того, чтобы смешить. — Мой любимый цвет — зелёный, — говорит Какёин, когда достаточно успокоился, чтобы говорить. Польнарефф пристально смотрит на зелёную рубашку и зелёный карандаш Какёина. — Да, я мог бы догадаться. Какёин снова пинает его под столом. Польнарефф притворяется, что получил серьёзную травму, а затем продолжает: — Мой любимый цвет — золотой. — Ладно, — говорит Какёин и ухмыляется. — Тогда, пожалуй, я нарисую для тебя свой следующий розыгрыш золотым. Польнарефф громко смеётся. — Да пошёл ты нахер. — А теперь давай поговорим о твоём любимом художнике — Ван Гоге, верно? — Польнарефф улыбается, приятно удивлённый. — Что ты уже изучил? Польнарефф подсаживается поближе и достаёт свой ноутбук. — Ну, он, конечно, не Рембрандт, но… Это стоит того, чтобы снова услышать смех Какёина.

***

На следующий день Польнарефф обнаруживает на своём столе приклеенный лист бумаги, на котором нет ничего, кроме нарисованной золотой задницы. Всю лекцию он не переставал ухмыляться.

***

Неделя продолжается так: к каждому розыгрышу прилагается небольшая записка, иногда зашифрованная в комиксе, иногда совершенно отдельная, в которой они рассказывают друг другу о себе. Это никогда не бывает важной информацией, потому что это всё ещё слишком опасно на таком новом этапе «давай попробуем подружиться», а лишь такие мелочи, как их любимая еда и музыка. Какёин сообщает ему, что любит есть лосося и что Стинг — его любимый исполнитель всех времён. В ответ Польнарефф говорит, что обожает эскарго, особенно то, как это готовит его мама, и что его любимая группа — Zeppelin. Следующие розыгрыши затем строятся на этих фактах: Польнарефф рисует гигантского лосося на страницах с ответами в учебнике по калькуляции Какёина; Какёин рисует улиток над важными словами в тексте, который Польнарефф должен прочитать на занятии по греческой литературе. В разные моменты лекции из динамиков класса звучат песни «Fields of Gold» и «Stairway to Heaven», от которых все пугаются, а профессор ругается. Польнарефф не знал, что их война может стать лучше, но она внезапно стала лучше — зная друг о друге много нового, шалости становятся веселее, и это как бы сближает. Раньше они устраивали эти приколы, потому что терпеть не могли друг друга; теперь они устраивают их, чтобы лучше узнать друг друга. Теперь, когда Цезарь спрашивает его, что он действительно знает об этом парне, Польнарефф с гордостью может перечислить несколько вещей, и каждую неделю у него новый список фактов. Игра снова изменилась, и Польнарефф наслаждается этим ощущением: каждый новый розыгрыш вызывает у него улыбку, каждый новый факт, который он узнает о Какёине, вызывает у него ещё большее любопытство. Дошло до того, что он теперь часто думает о Какёине. Он пытается угадать, каким будет следующий факт, и задаётся вопросом, что тот сам сделает с последним фактом Польнареффа. Он берёт каждую новую вещь, которую узнаёт, и вписывает её в сложившийся у него образ Какёина, изменяя его так, что он начинает становиться меньше Какёином-врагом и больше Какёином-любителем-кошек и Какёином-сумо-ботаном. Он начинает забывать, за что он его ненавидел. Однажды, идя в начале дня на лекцию, он увидел, что Какёин сидит в одиночестве на площадке, прислонившись к цветущей вишне, и рисует. По какой-то причине это выбивает Польнареффа из колеи: он никогда раньше не видел его в такой спокойной, умиротворённой обстановке, и это что-то делает с его внутренним миром. Что-то, что ему точно не нравится. Его пальцы так и чешутся дотянуться до скетчбука, и он понимает, что должен уйти, причём немедленно. Но вместо этого он обнаруживает, что идёт прямо к нему. Какёин замечает его на полпути, и то, как он пристально смотрит на него, продолжающего приближаться, почти заставляет Польнареффа броситься в другом направлении. Но он никогда не был трусом, поэтому продолжает идти. Когда он оказывается лицом к лицу с Какёином, они оба застывают неподвижно, уставившись друг на друга. Через некоторое время Польнарефф пинает его ногой и опускается рядом. — Привет. — …Здравствуй, — Какёин всегда здоровается с ним так, словно хочет послать его нахер. Это один из пунктов растущего списка, который нравится Польнареффу в нём. — Идёшь на занятия? — Ага, греческая литература, — Польнарефф ложится на траву, ещё влажную от росы. Прохлада облегчает его внезапно разгорячённую кожу. — Кое-кто изрисовал всё моё чтиво, так что я, походу, просто пропущу занятие. С того места, где он лежит, видна ухмылка Какёина. — Похоже, этот человек та ещё заноза. — Да, он такой. Хотя он начинает мне нравиться. Рука Какёина на секунду замирает, а затем возобновляет свои длинные штрихи. Теперь, когда Польнарефф лежит, он видит, что тот рисует восход солнца над двором, цвета перетекают друг в друга, отчего это кажется почти сюрреалистичным. Польнарефф не может оторвать взгляда. — Это потрясающе. — Что? Ох. Спасибо, — он звучит смущённо. — Ты, наверное, чертовски любишь живопись, раз встаёшь в четыре долбанных утра, чтобы заниматься ею. — Я предпочитаю её другим видам искусства, — Какёин перекатывает кисть между пальцами, размышляя. — Я не так часто этим занимаюсь, поэтому использую любую возможность. Польнарефф хмыкает. — Не думаю, что я мог бы быть настолько преданным чему-либо — я люблю спать. — Правда? Нет абсолютно ничего, ради чего бы ты встал, когда не нужно? Ему приходится задуматься. — …Наверное, я бы встал ради моей сестры. Она много значит для меня. Какёин наклоняет голову в сторону. — Я не знал, что у тебя есть сестра. — И это было очень целенаправленно, — Польнарефф усмехается и понимающе постукивает себя по виску. — …Кажется, мы и правда мало знаем друг о друге, — размышляет Какёин и возвращается к своей картине. Некоторое время они сидят в уютной тишине. От Польнареффа не ускользнуло, насколько грандиозен этот момент — ещё год назад он и представить себе не мог, что сможет вот так сидеть с Какёином, совершенно умиротворённо. Было время, когда он не мог даже думать о нём, не выходя из себя. Теперь всё гораздо иначе. — …Эй, парень моего соседа по комнате готовит сегодня на ужин нечто впечатляющее, хочешь присоединиться? — говорит Польнарефф через некоторое время, движимый каким-то внезапным желанием наверстать упущенное: пробел в его знаниях о Какёине слишком велик. Какёин смотрит на него так, что это можно охарактеризовать только как настороженность. — …Зачем? Польнарефф замешкался. Зачем? — Разве я не могу пригласить своего заклятого друга на ужин? Губы Какёина кривятся. — Чтобы я мог узнать, где ты живёшь? Звучит опасно для тебя. Польнарефф снова замялся. Чёрт, он совсем забыл об этой маленькой детали. Каким-то образом Какёин, сидящий под цветущей вишней, заставил его забыть, что они всё ещё пробуют что-то новое и что сейчас не время для безрассудства. — Ну, ты же знаешь эту старую поговорку… — Держи друзей близко, а врагов ещё ближе? Польнарефф одаривает его кривой ухмылкой. — Да, вот эта, — он спешит добавить. — Но ты тоже должен пригласить меня к себе как-нибудь. Это будет справедливо. Какёин закатывает глаза, но в этом есть что-то ласковое. У Польнареффа снова чешутся пальцы. — Ну хорошо, раз уж ты так любезно предложил. Хотя, боюсь, у меня дома лишь пицца. Ухмылка Польнареффа расширяется. — Пицца меня вполне устраивает. — Ещё один факт, — Какёин прикладывает щёку на ладонь, лежащую на колене, в уголках его рта появляется намёк на улыбку. — На заметку. По какой-то причине это заставляет Польнареффа вспыхнуть и прервать зрительный контакт. Он рискует вернуть взгляд лишь когда кисть Какёина снова начинает двигаться. Он смотрит, как тот рисует, наслаждаясь тем, как холст оживает благодаря чистым мазкам Какёина. Он так и не удосужился сходить на греческую литературу.