Art Wars

— Ну, вот мы и приехали! — без всякой необходимости говорит Польнарефф, когда они останавливаются перед общежитием Какёина. Какёин приподнимает бровь, глядя на него, пока роется в поисках ключа от двери. Присутствие Польнареффа здесь также излишне. Он настоял на том, чтобы помочь Какёину донести его сумки, хотя Какёину было бы легко справиться, но теперь, когда Польнарефф здесь, то он не совсем понимает, почему на это решился. Конечно, какая-то часть его души не хотела, чтобы выходные заканчивались, и, возможно, он пришёл сюда из какого-то отчаянного желания, чтобы что-то произошло, но… Сейчас всё как-то странно… неловко. Польнарефф не уверен насчёт Какёина, но сам он чувствует, что за время каникул в их отношениях произошло нечто серьёзное, как будто между ними исчезли границы, которые обычно существуют. Конечно, некоторые границы были нарушены злонамеренно — Польнарефф никогда и ни за что не простит Какёину то, что тот выбрил его инициалы на боку Чериота, — но было и другое. Какёин стал больше улыбаться. Какёин больше смеялся. Какёин краснел, когда Польнарефф называл его по имени— В любом случае. Что-то изменилось. И как-то странно, будто ничего не произошло, отвозить его обратно в общежитие. Как будто каникулы были какой-то фантазией, отделённой от их обычной жизни, а теперь, когда они вернулись домой, границы снова установлены, и Польнарефф больше никогда не почувствует тепла бедра Какёина под своей головой или его длинных пальцев, откидывающих его волосы назад. А может, он просто хандрит оттого, что больше не может круглосуточно проводить время со своей влюблённостью. — Ещё раз спасибо, что позволил мне остановиться у тебя, — говорит Какёин, открывая дверь и забирая у Польнареффа вторую сумку. — Конечно! В любое время, нам очень понравилась твоя компания, — отвечает он и, хотя теперь для этого нет никаких причин, задерживается. Какёин некоторое время пристально смотрит на него, изучая его лицо. — …Ну, тогда, наверное, увидимся завтра? — Да, завтра, — говорит Польнарефф и продолжает стоять, как идиот. — Пока, Нориаки. И тут Какёин вспыхивает, как и раньше, и на его лице появляется такая тёплая улыбка, что Польнареффу кажется, что он перегревается от неё. «Поцелуй его», — шепчет мозг, и это совсем не помогает, но внезапно это всё, что он хочет сделать. В этот момент его не волнуют ни последствия, ни то, как плохо всё может сложиться, если он ошибается в чувствах Какёина к нему; важно лишь то, что Какёин смотрит на него с этой милой улыбкой на лице, волосы взъерошены от долгой поездки в машине с опущенными стёклами, кожа розовая и загорелая, такая, такая до боли красивая. Польнарефф наклоняется, слышит, как замирает дыхание Какёина, а затем— Дверь внезапно захлопывается у него перед носом со скрипучим «Пока!» от Какёина, едва слышного с другой стороны. Польнарефф растерянно смотрит на дверь. Он не совсем понимает, что произошло. Это… отказ? Или Какёин не понял, что он хотел сделать, устал ждать, пока Польнарефф что-то скажет, и просто решил захлопнуть перед ним дверь? Он не может знать — как и всё остальное, это невозможно определить. Чёрт, возможно, Польнареффу только показалось, что он наклонился. …Ну что ж, это хорошо, говорит он себе, удручённо возвращаясь в своё общежитие. Это к лучшему. Была бы катастрофа, если бы он действительно сделал это. К сожалению, он никогда не умел врать.

***

— Я так и знал! — чирикает Джозеф, когда Польнарефф возвращается в общежитие и бросает свой багаж на пол. — Я, блять, так и знал! — Что? — переспрашивает Польнарефф. — Я знал, что ты вернёшься ещё более втюренным в Какёина! — продолжает Джозеф, вставая и тыча пальцем в лицо Польнареффа. …Боже, он может прочитать это по его лицу? Это ужасно. Он отдёргивает руку. — Заткнись, это не смешно. — Это уморительно! — Джозеф хохочет, а затем наклоняется вперёд, сверкая глазами. — Ты его поцеловал? — …Конечно, нет, — отвечает он, протискиваясь мимо Джозефа и падая на диван. Он решает не говорить ему о том, что почти только что сделал это. — Я же сказал тебе, что не собираюсь портить ему жизнь. Джозеф присоединяется к нему и смотрит на него с лёгким беспокойством. — …Ты правда думаешь, что это всё испортит? По правде говоря, Польнарефф уже не был уверен в этом. Каникулы всё изменили; Польнарефф никогда не видел Какёина более умиротворённым, чем когда тот был в поле, или у реки, или когда сидел на фруктовом дереве, или отдыхая рядом с Иерофантом. Он никогда не видел Какёина более открытым, чем в последние несколько дней: он улыбался, смеялся, рассказывал о себе Марии и Шерри. Так легко было представить его членом семьи, регулярно приезжающим вместе с Польнареффом в дом его детства. Его мама и сестра уже думают, что они встречаются, так что не похоже, что всё было бы намного иначе. И, судя по тому, как он говорил, что чувствует себя своим и что он может быть самим собой… кажется, что Какёин тоже хотел бы это представить. Это вызывает у Польнареффа желание рассказать ему о своих чувствах, даже если Какёин только что полностью провалил попытку поцеловать его. Какая-то предательская часть его души до сих пор чувствует, что есть шанс, что Какёин ответит взаимностью. — …Я больше не знаю, — в конце концов отвечает Польнарефф, откидывая голову на спинку дивана. — Почему всё так сложно? — Потому что это трудно, когда вы начинаете как друзья — вы можете потерять гораздо больше, если облажаетесь, в то время как при свидании это не такая потеря, — говорит Джозеф, сворачиваясь калачиком и кладя голову ему на плечо. — И невозможно знать наверняка, не признавшись, что человек тебе нравится именно в этом смысле — …Да, это отстой. Я бы хотел просто знать или иметь достаточно смелости, чтобы пойти на подобное. Никогда раньше меня это так сильно не волновало. Джозеф хмыкает. — Но, возможно, это значит, что стоит попробовать. Есть большой риск, но есть и большой приз. Польнарефф наполняется опасными надеждами. — …Может быть. Иногда кажется, что я могу ему понравиться, как это было большую часть этих выходных. Но иногда кажется, что я ему нравлюсь не больше, чем тогда, когда мы были врагами, и я… честно говоря, не знаю, что хуже. Особенно если я просто выдумал всё это в своей голове. Но он видел, как Какёин краснеет. С чего бы ему краснеть от того, что Польнарефф назвал его по имени, если ничего другого не происходило? Разве что он просто смутился? Но нет, он не может быть настолько плох в чтении знаков; не может же всё это быть в его голове. Ведь так? — Ты слишком много думаешь, — говорит Джозеф. — Такой парень, как Какёин, даже не взглянул бы в твою сторону, если бы ненавидел тебя, не говоря уже о том, чтобы часто с тобой тусоваться. …Это правда, полагает он. — Но это не значит, что он меня любит. — По крайней мере, он тебя не ненавидит. — Ну спасибо. — Не за что, — возмущённо хмыкает Джозеф. Раздаётся стук в дверь. — Что вы двое задумали? — спрашивает Цезарь, когда Джозеф встаёт, чтобы впустить его. — Мы обсуждаем, стоит ли Польнареффу сказать Какёину, что он его любит, или нет, — отвечает Джозеф. Цезарь выглядит оскорблённым. — Без меня? — Прости, детка, я знаю, что мы должны были подождать тебя, — Джозеф улыбается и наклоняется, чтобы поцеловать его. Поцелуй продолжается так неловко долго, что Польнареффу приходится притворяться, что его мутит, чтобы заставить их остановиться. — Как прошёл остаток перерыва? — Прекрасно, просто большую часть времени я отсыпался от похмелья после твоей семейной вечеринки, — Цезарь снимает ботинки и элегантно садится на диван рядом с Польнареффом. — И что? Каков вердикт? — …Я хочу сказать ему, отчасти потому, что я хреново умею врать, и мне всё труднее скрывать свои чувства, но также… я думаю, что мы правда могли бы быть счастливы вместе. Какёин был таким… открытым у меня дома, я буквально никогда не видел его таким раньше. Это вселяет в меня надежду, что мы могли бы быть вместе, но… я боюсь. Я боюсь потерять его, если ошибусь, и меня бесит, что я не могу точно сказать, что он чувствует. Цезарь задумчиво хмыкает. — …Хорошо, тогда давай подойдём к этому вопросу с другой стороны — если бы ты решил рассказать ему, как бы ты это сделал? Исходя из твоего ответа, мы с ДжоДжо будем судить, достоин ли ты признания или нет. Польнарефф фыркает. — Ну и дела, спасибо. Думаю, ответ очевиден: я бы сделал это в виде шутки. На протяжении всей нашей переписки это всегда оставалось неизменным, и это одна из тех вещей, что мне больше всего нравятся в нашем знакомстве. Мы рассказывали друг другу всё через шутки, это наша фишка. Иначе было бы неправильно. Джозеф смотрит на Цезаря. — Нихрена себе, какая романтика. Почему ты не сделал ничего подобного, когда признался мне, Цезарь? Цезарь ощетинивается. — Я буквально написал песню и сыграл её на пианино, чтобы показать, как сильно я тебя люблю, как это может быть не романтично? А ты только и делал, что слонялся вокруг да около, как шут. — Эй, я был романтичен! Я повёл тебя в твою любимую пиццерию на наше первое свидание! — Потому что ты думал, что это часть итальянской культуры. — А разве это не так? — Как вы двое пережили первое свидание? — спрашивает Польнарефф, смеясь. Он рад, что внимание на данный момент от него отвлечено. — Боюсь, потому что я придуркосексуал, — вздыхает Цезарь с болью в голосе, но мягкая, тёплая улыбка, которую он посылает Джозефу, разрушает все его попытки казаться обиженным. — О, я тоже тебя люблю, милый! — говорит Джозеф и шумно посылает ему воздушный поцелуй. — В любом случае, — говорит Цезарь, безуспешно пытаясь скрыть улыбку. — Это чертовски мило, Жан-Пьер. Ты определённо достоин признания. Полнарефф вздыхает. — Но стоит ли? — Зависит от обстоятельств, — говорит Джозеф. — Забудь на время обо всём остальном — чего ты хочешь, Польнарефф? Чего он хочет? Он хочет обнимать Какёина всякий раз, когда на его лице появляется одинокое выражение, и шептать ему, как сильно он любим. Он хочет целовать его и проводить руками по шелковистым на вид волосам. Он хочет водить его на свидания, снова ходить в караоке и рисовать его профиль до тех пор, пока физически не сможет рисовать. Он хочет отношений, в которых ему не придётся бояться, что он полюбил слишком сильно и слишком рано. Он хочет постоянно возвращать Какёина в свой семейный дом и заставлять его открываться, как раньше. Он хочет иметь возможность чувствовать то, что чувствует, не притворяясь, что это не так, не прячась. Хранить секреты — не в его стиле, даже такие, как этот. Он не хочет терять дружеское расположение Какёина, но, конечно, теперь, после всего этого времени, они достаточно близки, чтобы пережить неудачное признание, не так ли? Чего ты хочешь? Он хочет рассказать ему. Он хочет, чтобы Какёин знал, что есть кто-то, кто любит его больше всего на свете. — …Я сделаю это, — говорит Польнарефф после долгой паузы, нервно сжимая руки. — Я хочу сказать ему. Я думаю… я думаю, что скрывать свои чувства вечно было бы хуже, чем если бы он меня отверг, и мне кажется, что мы достаточно близки, чтобы пережить это. Джозеф и Цезарь кладут руки ему на плечи. — Я думаю, ты принимаешь правильное решение, — говорит Цезарь. — Да, иди за ним! Используй всю свою затаённую энергию, чтобы сделать признание, которое он запомнит! — восклицает Джозеф и сильно хлопает его по спине. Польнарефф нервно усмехается. — Полагаю, он запомнит это, несмотря ни на что. — Тем больше причин оставить об этом хорошее воспоминание, — настаивает Джозеф. — Мы будем рядом, если тебе понадобится поддержка, — говорит Цезарь. Думаю, что «Rocks for Jocks» смогут пережить один день и без меня. Польнарефф фыркает. — Ты уверен? В прошлый раз, когда тебя не было, какой-то идиот засунул камень себе в— — Честно говоря, я бы предпочёл, чтобы ты избавил меня от занятий дольше, чем нужно, — говорит Цезарь с страдальческим видом. — Но если серьёзно — мы здесь ради тебя. — Да, дай мне знать, если понадобится, чтобы я кого-нибудь побил! Польнарефф хохочет, несмотря ни на что. — Пожалуйста, не бей Какёина — у него уже есть шрамы под глазами. — О да, они меня очень удивили! Он когда-нибудь говорил, как он их получил? — Нет, — Польнарефф пожимает плечами. — Но спасибо, ребята, правда. Я не могу представить, как справлюсь с этим в одиночку. — Для чего ещё нужны несносные соседи по комнате? — весело говорит Джозеф и встаёт, увлекая за собой Польнареффа. — А теперь иди спать — у тебя завтра трудный день! Польнарефф в ужасе таращится на него. — Хочешь сказать, что я должен признаться завтра?! — Да, — сурово говорит Цезарь. — Иначе ты струсишь. — Но…! — Никаких «но»! — Джозеф подталкивает его к спальне. — А теперь иди спать! Придумай комикс! Пусть Какёин знает, как сильно ты его любишь! Господи, Польнарефф не в состоянии справиться со всем этим. Он всё-таки ложится спать, но в основном потому, что устал от поездки и выматывающего эмоционального разговора. Ему стало немного легче от того, что он принял решение по поводу всего этого, но реальность происходящего — мысль о том, чтобы пойти к Какёину и признаться — вызывает у него желание тошнить от нервозности. Боже, как вообще можно пережить такое признание? Приглашать на свидание людей, о которых он ничего не знает, кроме того, что они горячие, гораздо проще! Лежа в постели, Польнарефф тщетно пытается заснуть. Он не может перестать представлять, какой будет реакция Какёина: моргнёт ли он, удивлённо глядя на него, а потом улыбнется той мягкой улыбкой, от которой в уголках его глаз появляются морщинки? Или же с отвращением отпрянет назад, плюнет в лицо Польнареффу и выбежит из комнаты, навсегда разрушив дружбу? …Боже. Польнарефф крепко зажмуривает глаза и пытается выбросить из головы все оставшиеся мысли. Всё будет хорошо. Так и должно быть. Потому что он не знает, что будет делать, если так не будет.

***

Он так и не может заснуть, слишком занятый размышлениями о том, какой розыгрыш он нарисует, и нервничает по поводу реакции Какёина, так что к следующему утру он настолько устал и измотан нервами, что кажется, будто он под наркотиками. Он вялый и нервный, ему кажется, что его в любой момент вырвет. Этого достаточно, чтобы он подумал о том, чтобы просто прогулять сегодняшний день, но взгляд, брошенный на него Джозефом с другого конца комнаты, — как будто он знает, о чём тот думает, — заставляет его выйти за дверь и отправиться на занятия вопреки здравому смыслу. Он выходит пораньше, чтобы у него было целых десять минут между уходом последнего класса и началом занятий. Когда он приходит, его ладони настолько вспотели, что он несколько раз роняет маркер на доску, прежде чем, наконец, достаточно крепко за него ухватится, чтобы рисовать. Он нервно сглатывает, набрасывая на доску, смущаясь того, что другие студенты входят и смотрят на его рисунок. Это ужасная, ужасная идея. Как он позволил Джозефу и Цезарю уговорить себя на это? Но вот рисунок закончен, и Польнарефф бросает маркер, как будто тот горит, и спешит вернуться на своё место. Он нервно грызёт ногти, наблюдая за входящими людьми, и ищет глазами знакомую вспышку рыжих волос. Занятия начинаются в 9 утра, а Какёин всегда приходит в 8:52, как по часам. Как будто его будильник заведён на несколько минут раньше, чем у всех остальных, что на него не похоже, но, Польнарефф отыгрался на этом в один из первых разов, когда они встретились. А беглый взгляд на телефон показывает, что уже 8:55, и Какёин ещё не пришёл. Это очень необычно: Какёин никогда не приходит в последнюю минуту. Он никогда не опаздывает. Он всегда приходит в класс с достаточным запасом времени, чтобы успеть устроиться, достать тетрадь и карандаш и устроить розыгрыш Польнареффу. Но, конечно, именно сегодня его здесь нет. Даже профессор появляется раньше Какёина, и Польнарефф мучительно наблюдает, как тот смотрит на его рисунок, затем на разбегающихся студентов, а потом опускает экран проектора над этим признанием. Нет, нет, чёрт возьми, почему это единственный день, когда Какёин опаздывает? В довершение всех бед Какёин врывается в аудиторию, как только комикс Польнареффа полностью закрыт, и ничего не замечает. Польнарефф опускает голову и многократно бьётся о стол, на котором по-прежнему с любовью выгравирован средний палец Какёина. Вот что он получил за попытку быть романтичным. Лекция — сплошное мучение. Польнарефф никак не может сосредоточиться, опасаясь, что все его сегодняшние нервы и усилия пойдут насмарку, если Какёин, как обычно, выскочит из класса сразу после окончания лекции. Надо как-то задержать его… Но кто знает, как долго профессор будет медлить, а вдруг он оставит экран проектора опущенным? Слишком много факторов, которые легко могут пойти не так, и это напрягает до чёртиков. Но он должен попытаться. Потому что Цезарь прав — если он не сделает этого сейчас, то струсит и не сделает никогда. И он считает, что должен попытаться сделать это для себя и, возможно, даже для Какёина. Поэтому, как только лекция закончилась, Польнарефф вскакивает с места, имея в голове лишь смутный план. Он спрыгивает с лестницы и так быстро вбегает на место Какёина в проходе, что чуть не врезается в кого-то и не падает Какёину на колени. Но он всё равно пытается равнодушно откинуться на спинку стула Какёина. — …Привет. — …Привет, — брови Какёина поднимаются к линии волос, когда он аккуратно укладывает свои вещи обратно в рюкзак. — Разве у тебя нет занятий по цветоведению? — Да, но я думал прогулять, — Польнарефф нервно переминается с ноги на ногу. — Эй, ты сейчас занят? Какёин равнодушно смотрит на него, не впечатлённый. — Да, ты же знаешь, что сразу после этого у меня занятия по фотомедиа. — Прогуляешь? — пытается Польнарефф. Это не то, что нужно было говорить: глаза Какёина сужаются, а пальцы напрягаются вокруг лямки рюкзака. — Я не могу — у меня сегодня промежуточная аттестация. Я бы не прогулял, даже если бы у меня её не было. Что ты затеял? Боже, что он может сказать? Не может же он сморозить, что хочет признаться в чувствах, или что есть комикс, который он очень хочет, чтобы тот глянул. — Ну, я, э-э… ещё не разыграл тебя. Какёин встаёт и перекидывает рюкзак через плечо. — Тогда подожди до вечера, у тебя был шанс во время занятия, — он пытается пройти мимо него. Польнарефф твёрдо стоит перед проходом, загоняя его в ловушку. Судя по тому, что рот Какёина дёргается, Польнарефф действительно начинает его раздражать. — Я пытался, но ты сегодня опоздал! — Я проспал — просто компенсируй мне это позже, — к ужасу Польнареффа, Какёин перелезает через сиденье и выходит из другого прохода, быстро спускаясь по лестнице. Польнарефф бросается за ним и хватает за руку. — Подожди! Какёин вырывает свою руку из хватки Польнареффа и свирепо смотрит на него. — Что ты делаешь? Мне нужно идти на следующее занятие! — Просто, пожалуйста, подожди секунду…! — Польнарефф снова неуклюже тянется к его руке и промахивается. — Я занят, у меня нет времени на твои выходки…! — Какёин замолкает, когда смотрит на что-то за плечом Польнареффа, и его глаза медленно становятся большими, как блюдца. Польнарефф поворачивается, чтобы посмотреть, на что он смотрит, и чуть не падает в обморок. Их преподаватель как раз развернул экран проектора, показывая комикс Польнареффа. А там такой сюжет: два мальчика сидят рядом на уроке рисования и тихонько хихикают про себя. Учитель хмурится, глядя на что-то нацарапанное на доске, что при ближнем рассмотрении, очевидно, является отвратительным изображением члена. Один из мальчиков, тот, что с красивыми руками и длинной прядью волос перед лицом, шепчет другому: «А у тебя он правда так выглядит? Тебе бы провериться». Другой мальчик, тот, что с нелепыми высокими волосами, хмурится и говорит: «Пошёл ты!», но с другой стороны его головы находится мысленный пузырь, а внутри него написано: «Я люблю тебя». Какёин пристально смотрит на комикс, затем пристально смотрит на Польнареффа. Его глаза по-прежнему так широко раскрыты, и он так чертовски молчалив. Несмотря на то, что Польнарефф хотел, чтобы он это увидел, теперь он чувствует себя безнадежно смущённым из-за всего этого. Боже правый, неужели всё это ему померещилось? Может быть, он и перешёл к игривому подтруниванию и флирту, но Какёин, должно быть, по-прежнему считает его несносным или даже ненавидит его. Ему невыносима эта мысль. Поэтому, не дожидаясь реакции Какёина, он сбегает и не оглядывается.