Art Wars

Какёин подумал, что ему это приснилось. В то утро он уже проспал, поэтому казалось вполне возможным, что он ещё сонный и всё это ему привиделось: Польнарефф, схвативший его за руку и смотрящий на него с такой надеждой, этот комикс, нарисованный на доске, эти слова, смотрящие на него в ответ. Всё это кажется нереальным: Какёин никогда не проспит. Он всегда ставит будильник на одно и то же время каждое утро, независимо от того, когда у него занятия, чтобы не нарушать график сна. Но когда он был в доме семьи Польнареффа, он выключил его. Он выключил его и просыпался с солнцем, или с нарастающей суетой остальных членов семьи, или когда, чёрт возьми, ему вздумается. И вот, вернувшись в общежитие, он забыл включить будильник обратно. И проспал. А потом Польнарефф признался ему в чувствах. На мгновение Какёин разозлился. Он вообще не мог сосредоточиться на своей промежуточной аттестации. Что за человек будет признаваться кому-то прямо перед экзаменом? Это было просто бесцеремонно. Но потом, после того как он, вероятно, впервые в жизни провалил экзамен, до него действительно начинает доходить, и иррациональный гнев сменяется оцепенением и недоверием. Какёин возвращается в своё общежитие, как призрак во сне, не замечая ничего, кроме онемения в мозгу. Польнарефф любит его. Боже. Он просто не может уложить это в голове. По идее, он не должен быть так уж удивлён, ведь Польнарефф был ласков все каникулы, а вчера он чуть не поцеловал его в общежитии, но подозревать это и знать — две разные вещи. Он не уверен, как ему следует реагировать. Какая-то часть его души очень хочет принять предложение, но боится: боится испортить всё, боится быть недостаточно хорошим. Когда Польнарефф наклонился к нему, чтобы поцеловать, он хотел просто позволить ему это сделать. Он предвидел, что это произойдёт, и адреналин пронёсся по его телу, когда он замер в предвкушении, но тут из спальни вышел Джотаро и что-то сказал, и чары рассеялись. Какёин вспомнил обо всех сложностях свиданий, о том, что всё может пойти не так, и он может потерять Польнареффа навсегда, и запаниковал. Он захлопнул дверь перед его носом. Он стоял по ту сторону с ярко-красным лицом, стараясь не застонать от разочарования, пока его сердце колотилось с частотой тысяча ударов в минуту. Он не знал, что делать тогда, и не знает, что делать сейчас. Это просто бессмысленно. Как Польнарефф может любить такого человека, как он? В нём нет ни покладистости, ни ласки, ни веселья, ни каких-либо других качеств, которые, по мнению Какёина, могли бы понравиться такому человеку, как Польнарефф. Так почему же он? Конечно, если Польнареффа влечёт к нему, если он достаточно хорошо себя чувствует, возможно, он сможет это понять. Но чтобы Польнарефф был в него влюблён? Это непостижимо. Это невозможно. Это делает его невероятно счастливым. Под всем этим страхом, паникой и неуверенностью скрывается тепло, распространяющееся по каждому сантиметру тела Какёина. Он ничего не выдумал: Польнарефф действительно смотрит на него с теплотой и любовью и думает о том же, о чём и Какёин. В детстве Какёин считал, что люди просто не могут его любить, и от того, что этот давний страх наконец-то развеян, он так счастлив, что едва может дышать. Так что это, конечно, хорошо и всё такое, но Какёин совершенно не знает, что он чувствует к Польнареффу. Думает ли он о том, чтобы поцеловать его? Да. Жаждет ли он его рук по всему телу, когда его грубо вжимают в стену? Да, но в основном потому, что ему всю жизнь не хватало прикосновений. Любит ли он его? Это выяснить сложнее. И вообще, имеет ли это значение? Что, если всё рухнет? Что если, пытаясь добиться чего-то большего, они навсегда разрушат дружбу? У Какёина ещё никогда не было такого друга, как Польнарефф, и он боится его лишиться. Но ведь Польнарефф признался, а Какёин не ответил; Польнарефф скрылся с места происшествия и с тех пор не выходил на связь. Возможно, он уже потерял его, и эта мысль совершенно парализует. Он не может уже всё испортить — просто не может… Его рука горит. — Какёин, — Джотаро внезапно оказывается рядом с ним и забирает у него чайник, из которого Какёин лил горячую воду себе на руку. — Твоя чашка переполнена. — …Точно, — только тогда боль даёт о себе знать, и Какёин, поморщившись, спешит включить холодную воду в раковине и сунуть под неё руку. Джотаро смотрит на него — он чувствует это, даже не присматриваясь. — …Что с тобой? Какёин некоторое время не отвечает. Вся эта ситуация до сих пор кажется ему сном, но если он кому-то расскажет, значит, это действительно произошло. А если это действительно произошло, значит, ему придётся думать, как с этим справиться. Боже. Он тяжело опирается на раковину, глядя на воду, стекающую по пальцам. — …Польнарефф сказал, что любит меня. Я не… я не думаю, что меня кто-то когда-нибудь любил. — …И что ты к нему чувствуешь? — Я… — он не знает. Чёрт возьми, он не знает! Конечно, он ему нравится, как бы неохотно это ни было, но долгое время любовь просто не была для него вариантом. Он даже не знает, умеет ли любить — у него ведь никогда не было достойного примера для подражания. Его родители заключили брак по расчёту, исходя из служебной необходимости, и воспитывали его в том же духе. Они хотели, чтобы он продолжил семейный бизнес, стал врачом или кем-то важным, чем можно было бы похвастаться перед друзьями. Они не любят его, уверен он, и уж точно не любят друг друга. Так как же ему самому полюбить кого-то? — Я… не думаю, что смогу, — бормочет Какёин, глядя на раковину. Он выключает воду и вытирает руку. Она покраснела и покрылась волдырями, и он задаётся вопросом, есть ли у них в ванной алоэ. Джотаро фыркает. — Он, конечно, идиот, но… — Я не имел в виду, что не могу его любить — я не думаю, что вообще могу любить. — …Это глупо. Какёин резко оборачивается, гнев поднимается в нём так внезапно, словно кислота попадает на язык, но Джотаро продолжает, прежде чем он успевает что-либо сказать: — Если у тебя не было хорошего примера в детстве, это не значит, что ты не можешь любить сам. У меня был хороший пример, но я не испытываю никакого романтического влечения. — Ты… ты аромантик? — спрашивает Какёин, потому что легче сосредоточиться на этом, а не на том, что Джотаро сказал раньше. Джотаро пожимает плечами. — Если хочешь это так называть. — Может, это бестактно, но… откуда ты можешь знать? — Потому что у меня никогда не было подобных желаний. Я никогда не испытывал романтической любви. Но если ты даже думаешь о том, чтобы встречаться с Польнареффом, то ты, должно быть, способен испытывать что-то подобное, верно? Какёин открывает рот и снова закрывает. В общем-то, неплохая логика — если он хочет этого, значит, он что-то чувствует. Но что, если его любовь недостаточно хороша? Польнарефф заслуживает большего, чем то, что может дать ему сломленный Какёин. — …Я почти хотел бы забыть, что это случилось, — вздыхает Какёин. Было бы проще просто остаться друзьями, даже если это не совсем то, чего он хочет. — Ну, ты не можешь, и ты действительно не в себе, так что, очевидно, нужно что-то с этим делать, — безразлично говорит Джотаро. Какёин слегка фыркает. — Спасибо. Он отталкивается от раковины и направляется в ванную, чтобы обработать руку. Чудесным образом у них нашлось алоэ, и Какёин осторожно помассировал ожог, предоставив своим мыслям блуждать. Возможно, чтобы разобраться в своих чувствах, ему нужно вспомнить, что он чувствовал в тот момент, когда прочитал на доске слова «Я люблю тебя», помимо шока, конечно. Если забыть обо всём остальном — о страхе, шоке, последствиях — есть только одно: счастье. Чистое счастье. И не только тогда: он счастлив всегда, когда находится рядом с Польнареффом, даже если тот делает что-то раздражающее или выводит его из зоны комфорта. С Польнареффом всегда весело, и он жаждет проводить с ним время так, как не жаждет ничего другого. И разве это не то, что имеет значение, когда дело доходит до этого? То, что он, может быть, впервые в жизни счастлив, когда находится рядом с Польнареффом? И если Польнарефф признался ему, значит, он считает, что Какёин достаточно хорош, верно? Он знает его лучше, чем кто бы то ни было, и он всё ещё любит его; конечно, это должно что-то значить? Какёин резко осознаёт, что если отбросить все иррациональные опасения по поводу свиданий с Польнареффом, единственные минусы, которые останутся, связаны с его родителями: они неизбежно узнают, Какёину придётся сказать им, что он гей, они от него отстанут, он не сможет позволить себе продолжать ходить на учёбу… Но им не обязательно знать. Конечно, они любят заглядывать к нему, но они всегда предупреждают о своём приходе, даже если это всего лишь час. Этого времени достаточно, чтобы спрятать любые улики. Да и не похоже, что он собирается проводить с Польнареффом всё своё время. Он может скрывать это до тех пор, пока не перестанет нуждаться в их поддержке, и тогда всё будет в порядке. Ну, в основном. Весь эмоциональный ущерб, причинённый тем, что его родители в конце концов отказались от него, оставит на нём шрамы на всю жизнь, но у него уже есть шрамы, так что он думает, что сможет с этим справиться. Кроме того, ему надоело постоянно находиться под присмотром родителей. Он устал подавлять самого себя в тщетной попытке произвести на них впечатление. Он хочет к чему-то принадлежать. Он хочет быть счастливым. Может быть, награда стоит того, чтобы рискнуть. Уже поздно, и Какёин решает лечь в постель и поспать в соответствии со своим выводом. Но пока он чистит зубы, ему кажется, что он уже принял решение. Он думает, что лучше рискнуть последствиями, чем упустить то, что действительно может сделать его, их обоих, счастливыми. Он может всё испортить, и его это пугает, но если он не попробует сейчас, то, возможно, у него никогда не будет другого шанса обрести счастье. Да он и не хотел бы этого — ему нужен Польнарефф и никто другой. Он хочет попробовать. Он выходит из ванной с гораздо более ясной головой. Джотаро поднимает на него взгляд, уже лёжа в собственной постели, и кивает. Должно быть, очевидно, что Какёин вышел из того странного оцепенения, в которое его повергло признание Польнареффа. Какёин подходит к кровати, откидывает покрывало и смотрит на лицо Польнареффа, ухмыляющегося ему в ответ. По идее, он должен быть крайне раздражён тем, что тот испортил его простыни, но… он просто чувствует умиление. Счастье. Заботу. — …Чёрт возьми, кажется, я его люблю. — …Я так и думал, — говорит Джотаро. — Ты мог бы сказать это раньше, — ворчит Какёин, забираясь в постель. — Если бы я сказал тебе это, ты бы разозлился, и тебе потребовалось бы ещё больше времени, чтобы разобраться в этом самому. …Что ж, в этом он, пожалуй, не ошибается. Какёин не знает, когда Джотаро узнал его так хорошо, но, если он действительно подумает об этом, то, вероятно, мог бы сказать, что тоже хорошо знает Джотаро. Странно, как настоящая дружба и, по-видимому, любовь могут просто подкрасться к тебе незаметно, а ты даже не осознаешь этого. Какёин пытается заснуть, но его разум лихорадочно работает. Как ему сказать Польнареффу, что он хочет попробовать? Он полагает, что можно просто написать ему сообщение, но это выглядит довольно дёшево, и Польнарефф может подумать, что он делает это только потому, что ему неловко из-за того, что он не ответил сразу. Нет, это должно быть что-то значимое. Итак, ответ очевиден: это должен быть розыгрыш. Как Польнарефф нарисовал ему комикс, так и Какёин должен нарисовать ему что-то в ответ. Но что? Почти всю ночь он провёл в раздумьях, но к следующему утру у него уже был достаточно твёрдый план, и, как только он вернулся домой с занятий, то принялся за работу над рисунком. Он тщательно прорабатывает эскиз, следя за тем, чтобы абсолютно каждая деталь была правильной. Ему требуется больше времени, чтобы придумать, что написать к рисунку, ведь Какёин никогда не умел выражать свои мысли, но в конце концов слова приходят сами. Готовую работу он складывает в рюкзак, чтобы завтра отнести на историю искусств. В эту ночь он тоже почти не спит, слишком волнуясь и предвкушая ответ Польнареффа. Завтра… завтра у него может появиться парень. Эта идея непонятна, но невыносимо притягательна. Он с облегчением понимает, что не испытывает никакого сожаления по поводу своего решения. Трусость не охватывает его и в последний момент. Он заходит в кабинет истории искусств, поднимается по лестнице и оставляет сложенный лист бумаги на обычном столе Польнареффа. Затем он возвращается вниз, садится на своё обычное место у входа и с нетерпением ждёт прихода Польнареффа. Он наблюдает за тем, как в дверь входит студент за студентом, не упуская из виду эту нелепую высокую причёску. Прозвенел звонок, начались занятия, а Польнарефф всё ещё не пришёл. У Какёина замирает сердце, но он успокаивает себя тем, что Польнарефф просто опаздывает. В конце концов, это не редкость, когда он приходит после начала занятий, ведь ему трудно просыпаться и собираться вовремя. Какёин решает пересесть на место рядом с местом Польнареффа и положить свой рюкзак на его место, чтобы никто другой не вздумал заглянуть в оставленный Какёином листок бумаги. Это было бы крайне неловко. Он пытается слушать лекцию, но никак не может сосредоточиться. Он винит в этом не тот факт, что он не сидит впереди прямо перед профессором, а то, что он наблюдает за дверью. Каждый раз, когда она открывается, пульс учащается, а потом снова падает, когда входит кто-то, кроме Польнареффа. Он будет здесь. Он должен быть. Он ждёт всю лекцию. Но Польнарефф так и не появляется.