Noblesse oblige

             Когда двое людей в масках предстали перед взорами многолюдной толпы, по ней прошелся взволнованный шепот, который не смогла заглушить даже пронзительная, насыщенная мелодия виолончели. Короткая пауза вторглась в согласованную работу оркестра, но дирижер, гневно поджав губы, взмахнул руками, и музыка вновь разнеслась по залу озорным эхом. Тарталья знал, что каждый его шаг не остается без внимания: кто-то смотрел с презрением, кто-то – с ненавистью, но более всего было взглядов испуганных и настороженных, подпитывающих чувство собственного превосходства.       Каждый из присутствующих, безусловно, не оставлял сомнения в своем благородном происхождении, но наибольшим разнообразием роскошных атрибутов могли похвастаться дамы: элегантно передвигаясь по залу в пышных юбках, они держали в руках, обтянутых кружевными перчатками, фужеры, поправляли спадающие с обнаженных плеч шелковые палантины и оставляли после себя шлейф приторных духов. Колеблющееся пламя свечей отражалось в хрустале массивных люстр, и Тарталья уже представлял, как тонкая цепь одной из них не выдерживает и тысячи прозрачных осколков разлетаются по полу с оглушительным гулом. Дотторе подозвал его жестом к фуршетному столу со множеством закусок и десертов, тем не менее, уступающих по количеству гвоздю программы – прославленному вину семейства Рагнвиндр.       – Думаю, у меня аллергия на виноград.       – Давно ли? – Тарталья со скепсисом покосился Предвестника, который, приподняв бокал, выискивал глазами кого-то в толпе.       – С этого момента.       Удостоверившись, что пристальный взгляд хозяина Винокурни направлен на него, Дотторе принюхался к вину и демонстративно скривился. Чайльд, подавляя желание рассмеяться, взял запечатанную бутылку шампанского, несправедливо обделенную вниманием, и как следует встряхнул ее. Через пару минут пробка с громким хлопком вылетела, чудесным образом не атаковав стоящих поблизости, и Тарталья разлил игристый напиток в два фужера. Маска напускного спокойствия на лице Крепуса стремительно давала трещины – на его памяти еще никто не выказывал столь открытого неуважения к нему или его детищу. Отсалютовав мужчине бокалом, Дотторе ухмыльнулся.       – Неплохо, – сладковатый, освежающий вкус шампанского Тарталью вполне устроил, и он решил не ограничивать аперитив столь ничтожным количеством алкоголя.       – Подобное только у детей и может вызвать восторг, – пожал плечами Дотторе, снисходительно глядя на напарника. – Пойдем-ка лучше поздороваемся с остальными, – он перевел цепкий взгляд на Крепуса, который непринужденно смеялся над репликой светловолосой женщины. – Надеюсь, тебе не нужно напоминать, что слишком любезным с ними быть не стоит.       – Будто бы я собирался.       Удовлетворенно хмыкнув, Дотторе двинулся сквозь толпу, которая, не сговариваясь, расступалась, завидев белоснежные плащи и горящие кроваво-алым глаза порчи, раскачивающиеся на черных цепях. Строгая женщина с горделивой осанкой первой заметила их приближение и прикрыла рукой девушку с белокурыми локонами, которая, бурно жестикулируя, шептала что-то на ухо угрюмому парню. Тот разрывался между активным участием в споре с ней и прожиганием взглядом Предвестников, и последнее удавалось ему особенно хорошо.       – Господин Рагнвиндр, прием просто потрясающий, – расплылся в ядовитой улыбке Дотторе. – Соответствуете заявленной планке.       Мгновенно на смену оживленной светской беседы пришло давящее напряжение, практически осязаемо повисшее в воздухе, а незнакомая Чайльду женщина состроила настолько презрительную гримасу, на которую только была способна. Уголки губ Дотторе дрогнули, но он, проявив поразительные чудеса самоконтроля, не расхохотался ей в лицо.       – Рад, что смог угодить вам, – учтиво заверил Крепус и посмотрел на Тарталью, который все же решился стянуть бокал вина и, опрокинув его в себя залпом, закашлялся – напиток оказался покрепче охлажденного шампанского. – Если я не ошибаюсь, ваш напарник только недавно стал офицером и ранее о нем известно не было. Не представитесь?       – Чайльд, – коротко ответил Тарталья, скрестив руки на груди.        Он бы в жизни не поверил, что Крепус слышит его имя впервые, да и тот едва заметно кивнул, будто в подтверждение собственным мыслям. Навести справки на новоявленного Предвестника своим долгом считали все, кому не лень, поэтому молва о нем ушла вперед своего хозяина далеко за пределы Снежной.       – Несмотря на юный возраст, он смог бы в одиночку расправиться со всеми присутствующими здесь, – невзначай добавил Дотторе, скалясь во все зубы. – Если бы захотел, конечно.       – Ох, – Крепус был единственным, кто еще сохранял крупицы самообладания, и потому натянуто улыбнулся, – вы, должно быть, очень талантливы, господин Чайльд.       – Больше, чем вы можете себе представить.       Алкоголь потихоньку развязывал Тарталье и язык, и руки, которые чувствовали себя весьма неуютно сложенными без дела, но указания Пульчинеллы витали пузатыми привиденьями на задворках подсознания, не позволяя взыгравшему азарту взять над собой верх. Однако, настрою Дотторе было трудно не поддаться: дипломатическая неприкосновенность, обеспеченная на торжественном приеме, неминуемо выливалась в полную вседозволенность. Пальцы Тартальи все еще сжимали ножку бокала с вином, а взгляд сына Крепуса, в чьем родстве сомнений не оставляло выдающееся внешнее сходство, раздражал все сильнее.       – А Мондштадт нисколько не изменился, – задумчиво протянул Дотторе, заставив присутствующих ошибочно принять это за попытку разрядить обстановку. – Все такой же свободный – ни толковых стен, ни стражи, ни Архонта.        – Покровительство Анемо Архонта всегда с нами, пусть и незримое, – вмешалась женщина, наградив Предвестника высокомерным взглядом. – История Мондштадта тому доказательство. А узколобые представления об устройстве города и власти оставьте при себе.       С Фатуи в семье Рангвиндров отношения, мягко говоря, были натянутыми, да и идти на добровольный контакт со столь ненадежными людьми – дикая глупость, которая легко может обернуться плачевными последствиями. Сунув руки в карманы брюк, Дилюк исподлобья поглядывал на обоих Предвестников, справедливо полагая, что в качестве безмолвных трупов те бы смотрелись куда лучше. От умиротворяющих дум его отвлекла Джинн, настойчиво теребящая его рукав.       – Где Кэйа?       – Без понятия, – процедил Дилюк. – Наверное, опять болтается с этой... – фыркнув, он замолк, не горя желанием произносить вслух имя девушки.       – Розарией, – подсказала Джинн, с укоризной взглянув на него. – Еще немного, и перед мастером Крепусом мы его оправдать уже не сможем, – поежившись, она продолжила тщетные попытки выискивать Кэйю среди снующих туда-сюда людей, от пестроты нарядов которых перед глазами все сливалось в акварельные разводы. Когда очередной остроумный комментарий касательно присутствующих и Мондштадта в целом прозвучал из уст Дотторе, у Джинн от возмущения сперло дыхание. – Я не понимаю, отвратительный характер – это критерий отбора в Фатуи?       Дилюк весело хмыкнул, всецело соглашаясь с прозвучавшим заявлением.       – Уверен, они бы вели себя поскромнее, если бы знали, что это не пройдет безнаказанно.       – Очень сомневаюсь, – обреченно произнесла Джинн, и вдруг ее глаза загорелись. – О, Кэйа, наконец-то!       Завидев брата, который ловко протискивался между кучкующимися группами людей, Дилюк взглянул на часы и с облегчением выдохнул – милость богов сегодня была на стороне Кэйи. Краем глаза он заметил, как младший из Предвестников повернул голову в направлении с их Джинн взглядов, и его нахальная ухмылка в мгновение ока померкла, оставив лишь тень былой самоуверенности. Задумчиво коснувшись губ, Чайльд хмыкнул, что не на шутку встревожило Дилюка, но Кэйа, приближаясь, приветливо улыбался друзьям, не обращая внимания на их малоприятную компанию, и дурное предчувствие сошло на нет так же быстро, как зародилось.       Предпочтя обществу знатных особ Розарию, Кэйа нисколько не жалел: большая часть его сознательной жизни итак пришлась на приемы и скучные официальные мероприятия, которыми он был сыт по горло. Выслушать нотации Крепуса, который и ругаться толком не умел, казалось более приемлемым вариантом, чем погрязнуть в море показного великолепия, бесконечно льющегося алкоголя и лицемерных улыбок. Уловив запах табака, осевший на волосах, Кэйа недовольно поморщился – Розария, как специально, дымила исключительно в его сторону, а ведь знала, что ему это с рук не спустят.       Кислые лица Дилюка и Джинн ясно давали понять, что восторга от непосредственной близости Предвестников они не испытывали. Кэйа ни неприязни, ни восхищения к ним не питал, а вся имеющаяся заинтересованность обуславливалась приближенностью высших офицеров Фатуи к Царице. Посмотреть на доверенных лиц Крио Архонта и сложить представление о ее принципах верховенства – единственная причина, по которой Кэйа добровольно посетил бал.       – Прошу прощения, – он виновато улыбнулся девушке, которую едва не снес, и, пролепетав друзьям нелепое оправдание, встал подальше от Крепуса, понадеявшись, что тот не заметит непозволительно долгого отсутствия. Почувствовав, как его профиль сверлит чей-то тяжелый взгляд, Кэйа обернулся.       Звуки слились в непрерывный поток, свет с тенью прервали свою озорную игру, а реальность вдруг обрушилась картонными декорациями под неутихающий гул аплодисментов – бурлящая кровь стучала в висках.       Сердце сделало мучительно долгую паузу и вдруг бешено затрепетало умирающей бабочкой, из последних сил цепляющейся за тепло жизни, забило порванными крыльями и, в конце концов, обессиленно рухнуло вниз. За маской лица было практически не разглядеть, но однобокую ухмылку и сияющие грани алого камня в серьге, которую Кэйа когда-то сам подарил в эгоистичном порыве оставить крохотное напоминание о своем участии в чужой жизни, не узнать он не мог. Ото сна пробудилось нечто, забытое и похороненное, и, чем более едкой становилась улыбка напротив, тем сильнее оно рвалось на свободу, царапая грудь изнутри.       Кэйа сглотнул и невольно отступил на шаг назад, но Дилюк придержал его за локоть, непонимающе глядя то на брата, то на Предвестника. Ледяные цепи сковали конечности, не позволяя пошевелить даже пальцами, чтобы разогнать застывшую в венах кровь. Почему же было так страшно?.. Ответ вроде и плескался на поверхности, но такой уничижительный и скверный, что, кроме желания провалиться под землю, Кэйа не чувствовал ничего.       – … конечно, в будущем мне бы хотелось расширить свой ассортимент, но для этого придется овладеть новыми методами технологического производства, что, сами понимаете, непросто, – голос Крепуса оказался неожиданно громким и отчетливым, вызволив Кэйю из трясины отчаяния, в которой он, не сопротивляясь, тонул.       – Вы же должны понимать, что на телеге прошлого далеко не уедешь, – устало, будто объясняя азы непонятливому ребенку, сказал Дотторе. – Самые крупные монополии исчезали из-за инициативных новичков, довольствуясь остатками славы в конце своего пути. Да и должен же технический прогресс дойти когда-то и до Мондштадта.       Сольная партия арфы взыграла чарующей мелодией, заглушив чистое звучание флейты, и центр зала стал заполняться немногочисленными парами, чьи парящие, нежные движения подстраивались в такт музыке. Тонкие шпильки отстукивали характерные для вальса три счета, и в бережных объятиях кавалеров дамы грациозно исполняли бальные элементы.       – Вы заблуждаетесь касательно…       – Разрешите пригласить вас на танец, молодой господин, – язвительно протянул Тарталья, нагло оборвав чужой разговор.       Он вздернул подбородок, словно наслаждаясь победой в битве с негласными условиями, в которой Кэйа по определению занимал позорное место проигравшего. Рука в черной перчатке застыла перед ним, предлагая вновь опуститься на самое дно, где не было места ни надежде, ни пламенному рассвету, который бы пришел на смену непроглядной ночи.       – Конечно, – Кэйа, кажется, впервые не смог выдавить из себя даже подобие жалкой улыбки, и, осторожно освободившись из хватки Дилюка, сжавшего его предплечье до побелевших от напряжения костяшек, вложил свою ладонь в протянутую руку.       Ткань перчатки не позволяла соприкоснуться с оголенной кожей, но и тепла было достаточно, чтобы легкая дрожь пробрала все тело. Тарталья сжал его пальцы в безудержном, дико отчаянном порыве, потянул за собой мимо размытых силуэтов людей и остановился в центре зала, где еще оставалось свободное место. На лопатки Кэйи легла его рука, осторожно, едва ли касаясь жакета, отчего где-то в животе осело тягостное волнение. Потупив взгляд, он нервно облизнул губы, готовясь к тому, что прозвучат несколько музыкальных тактов, и... Не дав ему времени собраться с мыслями, Тарталья первым сделал шаг вперед, обозначив свою ведущую позицию, а Кэйе оставалось лишь вцепиться в его плечо и поспевать за резкими, напористыми движениями, ничего общего с чувственным танцем не имеющими. От натиска чужой груди на собственной воздух стремительно заканчивался – его запасы не были рассчитаны на два необузданных сердца.       – Давно не виделись, Кэйа, – невесело хмыкнул Тарталья и наклонился к его уху, непозволительно близко. – Или мне называть тебя Ваше Высочество?       – С чего бы вдруг? Решил проявить уважение?       Отпрянув, Кэйа опустил взгляд, разглядывая черный меховой воротник и серебристые заклепки, только бы не концентрироваться на случайном касании губ кончика его уха. Рука Тартальи скользнула с лопаток к его талии, притягивая Кэйю ближе и утягивая в очередной поворот, напрочь стирая любую дистанцию между ними. Этикет подобного не позволял: пристальные взгляды, будто приклеенные, преследовали их, подмечая и тревожно кусающего губы сына мастера Крепуса, и чересчур заносчивого Предвестника, и странное напряжение, сквозившее в каждом их движении. Но разум Кэйи благополучно отгородил его от всего, и, не отдавая себе отчета, он переместил руку с крепкого плеча на шею. Тихий смешок опалил горячим дыханием кожу, заставив рвано выдохнуть.       – Всего лишь разбавляю твою новую, ничем не примечательную жизнь, – едко хмыкнув, Тарталья сдвинул набок свою маску.       Встретиться один на один с выцветшими, когда-то ярко-голубыми глазами, в которых теперь навечно поселилась зима, для Кэйи оказалось слишком, просто слишком, но спасти себя – отвести взгляд, решимости не хватало. Ватные ноги вместо отточенных до ноющей боли в мышцах па вытворяли полную несуразицу, а Тарталья только подлил масла в огонь, крепко переплетя их пальцы. Внутри будто разрастался терновник и, не осторожничая, острыми колючками пронзал все на своем пути, а кривая, полная жгучей обиды ухмылка Предвестника стала для него превосходным удобрением.       – Я посмотрю, тебе все также нравится водить людей за нос, – усмехнулся тот.       – Кто сказал, что мне нравится? – откинув отросшую челку вбок, Кэйа пристально посмотрел на него. – Одни возможности приходится приносить в жертву другим.       – Не хочешь поделиться, какие же такие невероятные возможности ты ищешь здесь?       Крутой разворот, в который Тарталья увел их со стремительной скоростью, заставил Кэйю по инерции впечататься в него всем телом. Кинув мимолетный взгляд за спину Предвестнику, он тревожно прикусил щеку изнутри: рука Крепуса примирительно лежала на плече Дилюка, который, вскинув голову, потемневшими от злости глазами смотрел на брата.       – Только не убегай снова, мне действительно интересно, – просто оставаться в поле зрения Кэйи Чайльду было недостаточно, поэтому он придвинулся ближе, чтобы забрать все внимание себе и, отчасти, чтобы слышать частые вдохи, от которых становилось невыносимо горячо и в без того раскаленном до предела воздухе.       – Тебе о таком знать не стоит, – осипшим голосом прошептал Кэйа, прикрывая веки, и тут же распахнул глаза – ощущения оказались нестерпимо острыми. – Ты же не хочешь разочароваться во мне еще больше, верно?       – Если разочароваться значит узнать тебя получше, то хочу, – под настороженным взглядом Тарталья улыбнулся уголками губ, не оставив намека на издевательскую ухмылку или снисходительно вздернутые брови. – Считай это обычным любопытством, не более.       – Как скажешь, Аякс.       Глаза Тартальи блеснули холодной сталью – свое настоящее имя непривычно резало слух, но произнесенное Кэйей, мягко и лукаво, отразилось трепетным теплом в груди. Рвавшиеся наружу колкие фразы так и остались неозвученными, испарились вместе с малодушным желанием задеть чужую гордость посильнее. И снова Тарталья чувствовал себя растерянным мальчишкой, до которого вдруг снизошло божество, чьей яркой улыбки, обращенной только к нему, для счастья было достаточно.       – Я просто-напросто выполняю обязательства перед родиной. Скажем так, – мрачно усмехнувшись, Кэйа отвел взгляд, – ты представляешь здесь Снежную, а я – Каэнри'ах.       – Сам-то не запутался в своей лжи?       – Не переживай, я тщательно продумываю сказанное.       Кинув на Кэйю раздраженный взгляд, Тарталья под затухающую мелодию увлек его за собой в последний поворот и медленно остановился, разжав их пальцы. Прохлада неприятно опалила опустевшую ладонь, и, откинув сожаления, Чайльд отступил назад.       – Благодарю за танец, – он слегка задел Кэйю плечом и пошел прочь, вновь надвигая маску на лицо.       Оборачиваться на оклик Тарталья не планировал ни при каких обстоятельствах, но безысходность в тихом голосе изменила его мнение: в несколько быстрых шагов он оказался перед Кэйей, который казался совершенно беззащитным в своей искренней растерянности. Идти на поводу у эмоций Тарталья привык, и то, что этот раз исключением не станет, он понял только тогда, когда собственные пальцы вцепились Кэйе в подбородок, а губы коснулись других, таких же мягких и влажных, какими Чайльд их помнил.       – Бесишь, – прошептал он.       Долгий зрительный контакт, в который было вложено так много, что он, в конце концов, потерял свою ценность, Тарталья оборвал первым и оставил Кэйю одного, с широко распахнутыми глазами и с протянутой к удаляющейся фигуре рукой, которая повисла безвольной плетью, когда он потерял Предвестника из виду.       Звенящая тишина поселилась и в мыслях, и среди оторопевших людей, ставших свидетелями развернувшейся сцены. Чертыхнувшись, Кэйа рванул на улицу, где застал лишь разливающийся от фонарей тусклый свет, монотонное стрекотание сверчков и вечернюю свежесть. Он обернулся, заслышав чьи-то скорые шаги, однако интуиция его подвела: под скулу прилетел мощный удар, ослепительной вспышкой боли вставший перед глазами.       – Дилюк, ты с ума сошел? – прорычал Кэйа, схватившись за щеку и предприняв попытку отойти на безопасное расстояние от брата.       В алых глазах плясал дьявольский огонь, готовый испепелить любого, кто заставит его разгореться с новой силой. Языки пламени поднимались от пальцев в белоснежных перчатках и озаряли багровым светом искаженное в гневе лицо Дилюка.       – Попробуй объясниться до того, как я тебя снова ударю, – стиснув зубы, прошипел он и, схватив брата за воротник, грубо его встряхнул. – Нечего сказать?       Несмотря на перевес физических сил явно не в его сторону, Кэйа принялся вырываться с двойным усердием, размахивая локтями и царапая сжатые на его рубашке кулаки. В голове мелькнула привлекательная мысль прибегнуть к помощи кхемии, расстелить ледяную дорожку под ногами Дилюка, но воплощение идеи пришлось отложить на неопределенное будущее – еще не хватало для полного счастья сдать себя с потрохами перед братом.       – Не твое дело.       Сказанные одними губами слова стали для Кэйи летальной ошибкой: за шкирку, как нашкодившего котенка, его толкнули вперед, и безвозвратно потерянное равновесие заставило протянуть руки к единственному потенциальному спасителю – кирпичной стене. Но локти, не выдержав столкновения с ней, согнулись, и лицо проехалось по шершавой поверхности, оставившей на коже с десяток неглубоких царапин, по краям которых уже скапливались алые капельки. Взявшие на себя удар передние зубы нещадно ныли, и Кэйа с замиранием сердца прошелся по ним языком, но сколов, к его величайшему облегчению, не обнаружил.       – Сволочь, – сплюнув вязкую слюну, он исподлобья взглянул на беспомощно хмурившегося Дилюка, который сам от себя не ожидал импульсивной вспышки гнева и теперь с едва различимым сожалением смотрел на разодранное лицо брата.       – Заслужил, – тихо бросил он.       Кэйа спорить не стал и обессиленно съехал по стене, на сером кирпиче которой красовались багряные рваные полосы, с точностью повторяющие отпечаток его щеки. Собственные чувства не были для него темным, непроходимым лесом, и поэтому Кэйа сознательно отказался от них, чтобы всю оставшуюся жизнь бояться. Желать, стремиться и бояться до ужаса. Если бы он не был связан обязательствами, если бы не положил свою жизнь на возрождение таинственного бога, перед которым они с Люмин преклоняли головы, давая нерушимую клятву, если бы обременительная корона не сдавливала тисками виски...       – А, к черту, – горько усмехнувшись, Кэйа поднял глаза к ночному звездному небу Тейвата, которое так ненавидел.