Быть лучше, быть собой

      «Проспал».       Первая же мысль оказалась такой идиотской. Пусть и понял он это не сразу. Когда глаза едва приоткрылись, и яркий, ослепляющий свет ударил в них с присущей ему беспощадностью, захотелось вскочить и притянуть к себе телефон. Только вот тело не слушалось — пошевелить парой пальцев ощущалось, как достижение, и даже вздохнуть глубоко казалось непосильной задачей. Что-то сдавливало грудь. И руки. И, кажется, голову, в которой отчаянно пытался собраться измученный мозг. Отчаянно, но, увы, безуспешно.       — Заткнись уже, а! — рявкнул кто-то совсем рядом с кроватью. К рези в глазах добавился ещё и звон тысячи молоточков откуда-то изнутри черепа. — Нахрен я тебя вообще привёл?       — Я сам пришёл, — отозвался спокойный голос. Звон слегка поутих — достаточно, чтобы Толя смог осознать, что лежит на больничной койке, и на правом локте у него гипс. Ещё и капельница в левом запястье торчит. Грудь вообще перевязана — не сказать, чтобы туго, но с непривычки ощущается, как кокон паучий для бабочки. — И я волнуюсь не меньше твоего.       — Да ты только нагнетаешь сидишь, — буркнул Илья. Точно Илья — никто не умеет возмущаться настолько же громко. Рядом Даня сидит — тоже можно понять. Петровский без него, что бомба с таймером в пару секунд, граната с выдернутой чекой — бить будет сразу на поражение, пусть и нужды в этом, как правило, нет. Толя до сих пор помнил, как страшно становилось в самые первые дни, когда Петровский порой пялился на него, как сова на беззащитную мышь.       — Я нагнетаю? Я? — о Боже. Среди всей груды мыслей, смешавшейся акварелью в детской палитре, эти два слова проявились и сверкнули по-настоящему ярко. Даня никогда и ни на кого не кричал. Просто говорить начинал куда вкрадчивее и тише. «Ещё драки здесь не хватало», — заплетающимся языком шепнул Толе внутренний голос, и Белоручко кое-как, вложив в это все свои силы, просипел:       — Р… ребята…       Нарастающая ссора тут же прекратила расти и отсохла в самом корню. Как через густой туман, рассеивавшийся с превеликим трудом, Толя смог разглядеть, как мужчины медленно к нему повернулись и также медленно переглянулись. Бросьте, как будто он — говорящая ваза, а не очнувшийся человек, не настолько же долго он здесь провалялся! Всего-то денёк… денёк, может, два — календарь на стене плыл чёрно-красными пятнами. Не разглядеть.       — Живой… — проблеял Илья, и Толя не смог сдержать неловкой усмешки — никогда ещё Петровский не звучал так по-детски наивно и радостно. — Толян, очухался! Очухался, наконец!       — Не ори, — одёрнул его Даня, но Петровский лишь отмахнулся и подскочил. Больничный табурет с отвратительным скрежетом проехался по и без того обшарпанной плитке. — Не ори, кому говорю. Человек в себя прийти не успел, а тут… ты.       — Да пошёл ты! — отозвался Илья уже из дверного проёма. — Я за врачами!       И он скрылся за белоснежной дверью. Как будто бы просто сквозь стену прошёл — дверь с ней сливалась точно также, как и большинство предметов вокруг. Помнится, в парочке фильмов Толя похожую комнату видел — белую-белую, словно дочиста вымытую и покрытую свеженькой краской. Или обитую новенькой тканью — вопрос риторический. Про психушку думать не хотелось, туда ему, вроде бы, рановато. С другой стороны — рай тоже не для него, помирать не хотелось. Знать бы ещё, кого благодарить за спасение — ей-богу, не под утро же их нашли…       — Сколько я здесь провалялся? — спросил Белоручко. Вернее, попытался спросить — язык, который, вроде, не должен был уставать, едва шевелился, словно налитый свинцом. Получилось какое-то невнятное бормотание: «сколько…» — и дальше сплошь тарабарщина.       — Знаешь, Толь…       Серый замолчал, и Толя заставил себя скосить взгляд. По лицу Дани понять что-либо было сложно, но можно — только вот близорукость в пять диоптрий никак делу не помогала. По размытым пятнам, заменявшим Серому глаза, Толя мог прийти разве что к банальному выводу: думает. Хорошо, конечно, что думает, но не когда ты лежишь, как мумия под стеклом, беспомощно и неподвижно, и хочешь знать, как долго ты играешь «музейный экспонат» вместо привычных ролей.       — Недолго, — кивнул самому себе Даня. Хороший ответ. Универсальный. Универсальнее только «не знаю», но в такое Толя бы не поверил. — Ты, главное, не нервничай, хорошо? Тебе нервничать нельзя.       Конечно-конечно. Зачем ты, Серый, вообще уточнял. Поддержка, но после неё та самая паника, которая копошилась внутри ещё там, на ночной трассе, проснулась и сладко зевнула, дружелюбно махая ручонкой. Толя зажмурился — писк кардиограммы стал громче, противно бил по ушам, — в голове сразу же возник пронзительный свист тормозов, вспомнилось, как руки на одном адреналине крутанули руль так, что машину занесло на мокром асфальте. Как страх схватил за горло лишь на секунду и задушил, не дав и малейшего шанса… Хотя какой шанс? Хорошо, что в принципе выжил.       Выжил, но испортил все планы и поставил всех на уши. Это сейчас Даня облегчённо вздыхает, а Илья, похоже, от радости чуть ли не плачет — пройдёт время, и ему всё всё припомнят, да в каких красках, в красках-то каких…       — Блять, Толя!       Ну или так. Одной фразы тоже достаточно. Это, кстати, Даня выбежал из палаты — благо, врачей долго искать не пришлось. Толя плохо слышал, что они там говорили — он и не вслушивался совсем, — но чей-то голос, особенно чёткий, вынудил распахнуть глаза. Кардиограмма, кажется, вновь подскочила.       — Неделю ты здесь.       Толя сощурился. Это не были слова кого-то из врачей — никто из них не обращался к нему. Никто из них и не думал о том, чтобы сказать пациенту что-то такое, рассказать, сколько времени он тут пролежал — не до этого. И на друзей непохоже. К тому же, рядом их уже нет — максимум в коридоре сидят.       — Ты не волнуйся, — продолжил голос. — Это… немного.       Осознание пробило, как стрела, пронзившая грудь. Это сказал он. Он сам, Толя. Только почему-то его губы не двинулись, и рот ни капельки не приоткрылся — однако речь была такой… гладкой, спокойной и внятной, какой никогда не бывала обычно. Лишь на съёмочных площадках иногда удавалось добиться такой же гармонии, такой же мнимой уверенности, чтобы держать нос выше и улыбаться, как улыбаются звёзды в рекламах…       Осознание пробило дважды, когда взгляд слегка сфокусировался, и Толя посмотрел прямо перед собой.       Тёмный пиджак и красная футболка под ним выделялись одним большим пятном на фоне палаты. Мужчина стоял рядом с календарём, сведя руки за спиной, но ему и не нужно было поворачиваться к Белоручко лицом — тому достаточно было взглянуть на одежду, чтобы оцепенеть окончательно.       Говорят, от обезбола такие сильные глюки иногда накрывают, что потом либо смешно, либо страшно — тут уж как повезёт. Толе вот стало страшно. Но моргнул — и бац, у календаря уже нет никого. Только дружелюбный смешок откуда-то отовсюду и чувство, будто кто-то хлопает по плечу:       — Могло быть и хуже, друг мой.       Могло быть и хуже.

***

      — Интервью, короче, перенесли, — пробубнил Илья, помешивая палочкой сахар в стаканчике с кофе. Толя сидел напротив — смотрел, как рисунок на пенке медленно расплывается, превращаясь из изящного колоска в непонятное нечто. — Понял? Ты у нас важная шишка. Без тебя не начнём.       — Угу.       — Нам как рассказали, — Даня отхлебнул из своей чашки и выдержал паузу, — ну, об аварии…       — Вся команда всполошилась! — взмахнул руками Петровский, и Толя аж отшатнулся от одной его тени. — Я уж боялся, ты живым-то не вернёшься. Новости ещё были, смотрю, там фотки — и твоя машина… Просто к хуям. Как банка шпрот.       Протяжный «сю-юрп» — это Илья сделал крупный глоток и вытер губы непринуждённым движением. Толя только и делал, что кивал на каждое слово, прожигая взглядом уже не кофе, а чизкейк на тарелочке — красивый, фруктовый и совершенно не тронутый. С удовольствием съел бы его, допустим, в прошлую среду. Сейчас не то что кусок, пресловутый кофе, и тот в горло не лез — от одного вида чего-то съедобного тянуло блевать. Особенно если «что-то» оказывалось сладким.       — Удивительно, что ты сам… в шпротину не превратился, — осторожно, неловко добавил Серый, уже протягивая руку, чтобы заткнуть рот вот-вот готовому разойтись Илье. Толя снова кивнул — да, да. Удивительно. Легко отделался, знаю. Только ленивый об этом ещё не сказал. Грудь снова заныла, напоминая о переломах — сказали, заживать будут долго. Но не так долго, как рука — хотя рука, в общем-то, и не ныла.       — А то! Там же… М! — Илья отпихнул чужую руку, попутно показав «фак». — «Тойоту» вообще разъебало! Прям интересно, водитель-то жив, нет…       — Илюх, завались, не видишь, человеку неприятно.       — Неприятно, неприятно! — передразнил друга Петровский и недовольно зыркнул в сторону Толи — тот вжал голову в плечи, точно испуганный птенчик. — Толян, чего молчишь тогда сидишь?       — Мешать не хочу, — поправил очки Белоручко. На самом-то деле про «мешать» он как-то не думал — но прочих отмазок в голову не пришло, особенно тех, что Илья мог бы принять и отвалить от него. Не говорить же, как есть. Не поймут. Никто не поймёт.       Никто не поверит, что на соседнем от его стуле вот прямо сейчас сидит его персонаж. Его роль. «Переодетый Толя», которого видит только сам Толя, и у которого совершенно не Толин характер. Сидит, смотрит на него так внимательно, будто прочесть сквозь обложку пытается. Брр. И молчит вдобавок, зараза.       «Пусть лучше молчит, — Белоручко протёр очки, — сделаю вид, что здесь просто никого нет, как и должно быть…»       — Ты бы хоть ложку съел, — «зараза» кивнул на одинокий чизкейк. — Всяко лучше, чем совсем ничего.       Толя перекрестился.