3. Зараза (Забракованный постер).
1 августа 2023 г., 00:25
Дурость. Дурдом. Всё вокруг — один огромный дурдом. Или цирк, на цирк похоже сильнее — и он, Толя, главный клоун в этом шапито.
Возвращение в родную квартирку ощущалось таким облегчением, что пару минут Белоручко просто стоял на пороге, пялясь на самого себя в зеркало. Ничего примечательного, отражение как отражение. Разве что кожа в два раза бледнее и глаза будто впалые. «Хуёвенько выглядишь», — сказал бы на это Илья, не проснись в нём то ли эмпатия, то ли совесть, то ли, как её, солидарность — хотя какая там совесть, если речь идёт о Петровском? И вообще, он бы не солгал. Хуёвенько же.
— Помочь?
Толя не успел даже неуклюже присесть (бандаж на рёбрах мешал нагибаться). Мысль о шнурках, завязанных в неряшливый, но тугой бантик, замерла, так и не завершившись. Солнечный свет, пробивавшийся в коридор сквозь открытые окна гостиной, померк на пару секунд — в проходе возник силуэт, от вида которого Толе хотелось завыть.
«Твою мать… — облокотившись на дверь, подумал он. Когда силуэт подошёл — аккуратно, будто боясь, что Толя вот-вот ускользнёт, — подумал ещё раз, только куда безнадёжней: — Твою мать!..»
— Ну хватит, хватит… Без паники, — Антон говорил тихонько и медленно. Смотрел прямо в глаза, и, хоть собственное положение Толе напоминало скорее загнанного в ловушку зверька, хотелось выдохнуть и позволить себе расслабиться. «Даться в руки», как миролюбивый домашний питомец. — Не чужие ведь люди.
— Эт… Это как посмотреть, — промямлил Толя и всё же неловко присел — дрожащие руки бросились развязывать истрёпанные шнурки. Звёздочкин хмыкнул — Белоручко сглотнул, сделав вид, что впервые видит узорчики на линолеуме. Сейчас, как никогда, хотелось упасть в подушку лицом и как следует проматериться — даром, что в ругани Толе до, скажем, Дани, как до Китая гусиным шагом, и что с другой стороны хотелось спрятаться и долго-долго молчать. Желательно отключив телефон, а может, инсценировав свою смерть.
«Я болтаю со своим… персонажем. Со своим же воображением, — мысленно содрогнулся Толя. Антон придержал его, помог выпрямиться — прикосновения были прям как настоящие. Прикосновения и мимолётное тепло рук, просочившиеся сквозь толстовку — тепло, заставившее дрожать лишь сильнее. — Толя, соберись. Он исчезнет, если ты соберёшься. Не… Не ведись, он не реален, не реален, он не…»
— Я знаю, о чём ты сейчас думаешь.
Белоручко застыл. Поднял взгляд, в котором так и читалось: «что, правда, что ли?», непроизвольно молясь, чтобы это было фразочкой «как в кино». Ну, знаете, когда персонажи молчат, ситуация не сахар от слова совсем, один другому когда-то неплохо так насолил, а теперь — долгожданная встреча, искра, буря, безумие, задушевные разговоры, «ты думаешь, что всё это из-за тебя…». Толя не думал, что всё это из-за него. Он вообще не думал. Почти.
Антон тем временем продолжал:
— Ты думаешь, что я ненастоящий. Правда ведь?
Белоручко кивнул, попутно снимая один кроссовок носком другого.
— Знаешь, будь всё наоборот, я бы тоже перепугался, — Звёздочкин усмехнулся и отошёл. Места в тесной прихожей и без того оставалось немного. — Чего греха таить, я и так напугался, когда в твоём теле очнулся…
— В смы… В смы… В смысле? — заикаясь, недоверчиво пробормотал Толя. Он… Он не помнил, чтобы до первого пробуждения в больнице просыпался ещё хоть разок за всю ту неделю, что он там спустил в никуда. Он и беспокойства на лице Антона не помнил — Звёздочкин, он же непрошибаем, он как скала, как кремень, как… Как пьяный Илья, только лучше.
— Это ты днём проснулся, уже окончательно. А я вот раньше, пускай ненадолго, — пожал плечами Антон. — Потом уже разобрался, что, да как… Легко привыкнуть, когда ты всё уже знаешь, скажи?
Он рассмеялся — довольно непринуждённо, как смеётся закадычный приятель, — Толя в ответ нервно хихикнул, чувствуя, как ладони становятся отвратительно влажными. И в голове снова всплыло: «Вот же зараза». Никогда ещё его любимое ругательство не было столь подходящим.
— Словом… — Антон ушёл в коридор. Толя прошёл следом, как под гипнозом, как на невидимом поводке. Словно он был в гостях, а не у себя дома, и Звёздочкин его страсть как пугал — ноги стали, как ватные, шаги получались нетвёрдыми, только и оставалось, что хвататься за стены и косяки. Справедливости ради, Звёздочкин его правда пугал. — Давай будем немного попроще. В самом деле, не чужие же люди.
— В самом деле, — повторил за ним Белоручко. Действительно, Толя, чего это ты. Не ты ли знаешь его лучше всех? Не ты ли трясся, ожидая результатов проб? Не ты ли тот, кто дал ему свою внешность, свой голос и частичку души? Что ж, поздравляю. Теперь у вас и тело одно на двоих, и голова, наверное, тоже. Не то чтобы раньше было не так, но раньше это было игрой, строками на листке, которые нужно было вбить себе в память и потом выразительно прочитать, а теперь это без пяти минут справка. Штампик в медкнижке. Press F, или какая там буква должна быть.
На небольшой кухне, куда оба прошли, царил всё тот же беспорядок, что Толя оставил чуть больше недели назад. Кучка немытой посуды, заняться которой тогда было лень, а потом стало, можно сказать, «некогда», засохшие пятна от чая на скатерти и штук пять неубранных кружек, а ещё кот… Точно, кот!
Полосатое недоразумение, подобранное Толей в кустах около полугода назад, с гордым видом восседало среди всех этих кружек и старательно вылизывалось. Стоявший рядом молоденький фикус на фикус был, честно сказать, не похож — скорее на погрызенное во всех местах нечто. Чёрт знает, кто эту пушистую жопу кормил, пока Толи не было, но кормил как будто бы маловато.
— Миленький… — снисходительно хмыкнул Антон. Кот протяжно зевнул — аж захотелось зевнуть точно также, — и, заметив хозяина, громко мякнул, вальяжно подходя к краю стола. — Тучка, да?
— Откуда ты…
Антон молча постучал по виску, многозначительно двинув бровями.
— Всё вот здесь. Ты знаешь всё обо мне, я знаю всё о тебе. Не спрашивай, почему, я, честно говоря, без понятия, — он развёл руками и с задумчивым видом подошёл к широкому подоконнику. Тюль, прикрывавший окно, был таким же помятым, как скатерть (как же Белоручко его понимал), и в его самом низу виднелись следы Тучкиных когтей.
— Это даже… забавно, — проговорил Звёздочкин, отодвинув кружевную ткань. — Я для тебя всего лишь выдумка… но выдумка чья? Сценаристов или… твоя собственная?
Толя на секунду подавился. Антон на него не смотрел — уставился куда-то вдаль, на окна соседних домов, в которых уже мерцал свет, — но душа всё равно металась туда-сюда, не находя себе места. Словно Белоручко кто-то пихнул в клетку к тиграм. Голодным, озлобленным тиграм. Хищник сразу чует добычу, сразу всё понимает, но не всегда убивает на месте — подкрадывается, медленно и неумолимо, чтобы жертва успела ощутить, каково это, когда смерть уже дышит в затылок… Звёздочкин действовал также. Издалека начинал, как назло, лишь бы нервишки пощекотать. Благо, по-настоящему навредить он не мог — галлюцинации, они же как слабые призраки, предметов брать не умеют… Правда ведь не умеют?
— Не знаю…
— Вот и я тоже. Не знаю, — будь у него сигареты, Антон бы наверняка закурил. Даром, что такой привычки у него нет — хотя, может быть, когда-то и была, но он от неё благополучно избавился. А Толя вот нет — до сих пор иногда тянуло выйти и выкурить все оставшиеся затяжки в небольшой фруктовой электронке. — Я в судьбу, сам понимаешь, не верю, но по-другому нашу встречу тоже объяснить не могу.
— Можешь, — возразил Толя каким-то не своим голосом, подбирая на ручки кота, продолжавшего не то что мяукать — неистово орать. — У меня… У меня что-то с головой, вот и всё… Я расскажу про тебя врачам, мне сменят лекарства, и ты исчезнешь.
Звёздочкин фыркнул, и вся напускная уверенность Белоручко куда-то пропала, лопнув, как маленький мыльный пузырь. Нет. Он не может с ним спорить. Духа надолго не хватит. Как унизительно — с самим собой, и то говорить тяжело. Антон никуда не торопится, отвечает неспешно, пусть порой и слишком наигранно, а Толя ни бе, ни ме не может внятно сказать — только и делает, что отступает, прикрываясь хрупким щитом из неверия и скептицизма. Щитом, который давно начинает трещать.
— Повторю ещё раз, Толь. Тебе кажется, что я ненастоящий. Что я «глюк», побочка от препаратов или продукт твоего сотрясения… — Антон вздохнул и поправил пиджак. — В целом, это вполне логичные выводы. Были бы, если бы всё было так просто.
Он повернулся и вновь постучал по виску. Уже не пальцем, а сразу ладонью. Толя не сводил с него взгляда, испуганно прижимая к себе ничего не понимающего Тучку.
— Всё вот здесь, Толь, прямо вот здесь. В нашей с тобой голове. Я ведь всегда с тобой был, и без причин я бы не… «отделился».
Он умолк на пару секунд, позволив Белоручко в полной мере осознать весь, простите, пиздец своего положения. Тот ничего не сказал — попытался, конечно, но получалось разве что открывать и закрывать рот. Растерянно и неловко, как у школьной доски, когда не знаешь ответа. Он бы простоял так минуту, две, может, все пять или десять — но реальность напомнила о себе телефонной трелью в кармане и Тучкой, забарахтавшимся в руках.
— Оу.
Толя достал телефон. На экране красовалось крупное «Данька» и фотография Серого — какой-то неудачный кадр со съёмок. А судя по нескольким уведомлениям в самом верху, связаться с ним пытались уже несколько раз… Просто рингтон соизволил сработать только сейчас. Неудивительно, мобильник последние полгода работал на одном честном слове — его Белоручко понимал даже сильнее, чем истерзанный котом тюль.
— Ещё увидимся, Толь, — произнёс Звёздочкин. Толя, как заворожённый, по-прежнему пялился в экран телефона. — У тебя есть, над чем поразмышлять.
Развернувшись и сделав пару шагов, Антон на мгновение остановился и взглянул на Белоручко через плечо:
— О, и ещё… Если можно, пожалуйста, держи своего кота при себе. У меня аллергия.
***
— Не берёт, — констатировал Даня, откладывая мобильник обратно в карман. Стоя над огромным развёрнутым плакатом с изображением сразу всех троих (и не только), Илья взвыл, да так, что Серый аж подпрыгнул на раскладном табурете, мысленно прокляв тот день, когда этот коллектив вообще стал для него привычной компанией. — Битый час уже дозвониться не можем! — Сообщения он тоже не прочитал… — Да понятно, блять, что не прочитал! — гаркнул Илья и приподнял постер. Глянцевая бумага блеснула в холодном свете белых ламп. — Ещё раз звони, хуль сидишь-то?! У нас тут, считай, почти что ЧП, а этот… — Илюх, успокойся, — раздражённо отозвался Даня. Петровский продолжал разглагольствоваться — это если сказать благородно, — на тему всего: и фотограф-то сволочь, и в типографии сплошные уроды, и тот, кто всё это придумал — мудак, и вообще, «кто эту дичь фотошопил?!». Серый потёр переносицу и вновь нажал на нужный номер — может быть, если Толя придёт, Илье станет легче, и он прекратит надрываться хуже ребёнка в песочнице. Потому что Серый — другой Серый, который Серёга, который Ювелир, который Раритет, — ситуацию никак не исправил. Но масла в огонь подлил, как иначе. Постоял, поругался вместе с Ильёй на весь мир и ушёл — сказал, что за пивом и ненадолго. — Издеваешься, что ли?! Мы за это своим временем заплатили! — И деньгами, — добавил Даня, вслушиваясь в глухие гудки. — И деньгами! — взорвался Илья. — И таких — целая партия! Партия, Даня! Это… Это, сука, кощунство! — Какими ты словами заговорил интересными, — усмехнулся Серый. Гудки прекратились — бесстрастный женский голос в который раз подтвердил, что до абонента не дозвонишься. Сообщение на автоответчик оставлять бесполезно — какая от него польза, если человек нужен вот прямо здесь и сейчас? — А я думал, ты только материться умеешь. Илья опустил руки, и плакат по краям едва не порвался, настолько сильно он его сжал. — Ты у меня сейчас договоришься. — Угу, — Серый кивнул, не поднимая глаза — Петровский часто бросался угрозами вроде этой, так часто, что Даня и за угрозы перестал их считать. Исключением были корпоративы и прочие «цветные дни календаря» — случаи, когда Илья находился под градусом. Тогда да, тогда лучше прислушаться, если не хочешь пропустить левый коронный. — Сгоняй вон лучше, покури, Серёгу встреть. Легче станет. — «Легче станет»… — пробубнил Илья и всё-таки отпустил злополучный плакат. Уже замахнулся, чтобы сбросить со стола стопку таких же, только аккуратненько сложенных, однако сдержался — мысль о том, что бардак придётся убирать самому, ему не нравилась ровно столько же, сколько не нравилась и фотосессия, замаячившая на горизонте. С этой работой планов лучше не строить. Что-нибудь, да сорвётся в итоге. — Перезвони ему ещё, короче, — добавил Петровский и накинул на плечи косуху. — Щас приду. — Давай… — Даня потянулся, чуть не свалившись с шаткого табурета. — Давай побыстрее. — Обязательно, — фыркнул Илья, и дверь за ним захлопнулась, громыхнув так, что затряслись стены. Когда-нибудь она точно отвалится. Продержится годик-другой — и с петель слетит или треснет. Пару мгновений Серый молча пялился другу вслед, сжимая в руках телефон — вокруг воцарилась такая тишина, что ему вовек и не снилась. Постер, на котором уже стоял невидимый штамп «переделать», зашуршал и по краям завернулся — поднявшись и подойдя, Даня свернул его в рулон и убрал. Точнее, запихал в мусорку, к пакетам из-под снеков и банкам от энергетиков. «Надо было сказать, чтобы мусор забрал», — возникла запоздалая мысль, но Серый её отогнал — к чёрту, успеется. «Что ж там у тебя произошло…» — возникла ещё одна мысль, когда мужчина снова нажал на имя Толяна в списке контактов. Белоручко был не из тех, до кого достучаться нельзя — наоборот. Вечно нервный и вечно на связи, готовый выйти на работу хоть ночью, хоть в ураган или снежную бурю вкупе с морозом градусов в тридцать — по меньшей мере, со стороны Толя выглядел именно так. Говоря не со стороны… Тут уже дело другое. И снова гудки. Серый сам не заметил, как принялся кусать губы. Привычка дурацкая, с детства осталась и уходить никак не хотела. Зато служила знаком для всех окружающих — нервничает. Он, Даня, и нервничает. Ха! Глупость какая-то. Гудки вдруг оборвались. — Алё… — послышалось на другом конце провода. Голос Толи, чересчур усталый и отчасти охрипший, но Толи! Чудеса случаются, подумал Серый, когда Толя, заикаясь, продолжил: — Че… чего звонили?.. — Толя! — воскликнул Даня, аж воздухом подавившись. — Ты во «ВМесте» совсем, что ли, не заходил? У нас тут… Смена планов… пренеприятная. — Какая? — Серому или показалось, или голос Белоручко действительно дрогнул. Напоминало звук сломавшейся пополам деревяшки. — Плакаты, — Даня взглянул себе за спину. — Макет был неплохим, но вот результат… — И?.. — Переснимать будем, «и», — тяжело вздохнул Серый. — Говорю же, во «ВМесте» зайди. Там всё есть. А ещё лучше — сюда приезжай, сил моих больше нет слушать этих двоих. Ты понял, о ком я. Толя притих. Даня даже подумал, что он уже сбросил, но нет — звонок по-прежнему шёл, и дело было вовсе не в качестве связи. Белоручко собирался с силами, чтобы что-то сказать, рвано дышал и, похоже, что-то бормотал себе под нос — Серый ни слова не смог разобрать. И всё-таки, здесь что-то нечисто, Толя так себя не ведёт — но едва Даня собрался спросить, что случилось, Белоручко сам его перебил: — Я сегодня не смогу. — Толян, да что с тобой такое? Я помню, ты после больницы, сам был бы в ахуе несколько дней, но… — Не… нехорошо мне, — промямлил Толя. Снова выждал короткую паузу и выдавил ещё пару слов: — Л… лихорадит, как будто… — Мне приехать? — тотчас поинтересовался Даня, нахмурившись. Это не было сказано строго, не было в его тоне и капельки порицания, но Белоручко всё равно взвился и затараторил, как сломавшийся хомяк-повторюшка: — Нет-нет-нет, нет, нет! Нет… Не надо. Я… Я сам. Я приеду. Всё… Всё окей. Таблетку выпью и прилечу. В смысле, приеду. Да… я приеду. — Толян! — но Толя уже бросил трубку, и Даня остался один на один с пустой комнатой и смартфоном в руке. Опять.***
— Чёрт… — отбросив телефон на подушку, Белоручко с головой накрылся клетчатым пледом и зажмурился, сдерживая внутренний крик. Ну зачем, зачем он решил согласиться?! Надо было настоять на своём. Позволить Дане приехать и наврать ещё больше, с три короба, как ему плохо и как же у него болит голова. А теперь придётся собирать себя в кулак, как куски пластилина, которые кто-то разбросал по квартире. Не успел отдохнуть от одной напасти, появилась другая — поматериальнее и в чём-то даже похуже. Для кого как. — Ну и? — кто-то приобнял его за плечо. Блять. — Не будешь же ты дома отсиживаться? — Не знаю, — просипел Толя, пряча в пледе лицо. «Если я не вижу его, он уйдёт, — мелькнула наивная мысль на задворках сознания. — Надо представить, что его нет. Что вместо него что-нибудь… хорошее. Например, ничего». — Да что ты заладил! «Не знаю, не знаю»! — раздосадованно воскликнул Антон. — Не раздувай из мухи слона, успокойся уже, Бога ради. Белоручко замолк. Потом осторожненько начал: — Ты же не верующий… — Не об этом сейчас, — отмахнулся Антон. — Ну-ка, переставай трястись. Я тебе помогу… если, конечно, придётся. Толя понимал, что не послушаться означало остаться с ним наедине ещё на часик-на два, и встал, сбрасывая с плеч плед. «Нет уж, — подумал он, натягивая чистую толстовку, — лучше я как-нибудь сам». «Чёрт знает, что там будет за «помощь».
