Быть лучше, быть собой

      Опасно было оставлять Серёгу и Илью без присмотра. Набросав на цветном стикере пару небрежных надписей и приклеив его на стол, некоторое время Даня глядел на него, как на магический артефакт, размышляя, стоит ли оно риска. Стоит, определённо — Редкий с Петровским что, дети малые? Сами, если что, разберутся. А вот Толя…       Серый не знал, что конкретно у него произошло. В том числе не знал и то, насколько это что-то критично. Зато интуиция, похоже, знала больше него — скребла душу когтями настойчивей любой кошки, хваталась зубами и тянула, тянула, тянула… Прочь, на улицу и к машине, припаркованной неподалёку, а потом — к дому Толи, быстрее, пока с Белоручко ещё чего не случилось. В его состоянии он за руль, конечно, не сядет. Машина-то на механике. Но кому, как не Дане, знать, на что Толя способен в порыве неловкой гиперответственности.       — Должен успеть… — с этими словами Серый вышел за порог и закурил, выдыхая сладковатый дым. В лицо сразу ударил порыв сильного ветра — погода стремительно портилась ровно также, как портилось настроение. Хорошо было утром — солнце светило, на небе ни облачка, — а сейчас? На горизонте маячили грузные, тёмные-синие тучи. Глядя на них, Даня вновь затянулся.       «Заодно скажу, чтобы взял зонт… — кивнул он. — Только простудиться ему не хватало».       Шире шаг — с почти развалившихся трёх ступенек Даня едва не свалился. Шире шаг — до машины дошёл, считай, за минуту, кинул под ноги сигарету и ботинком её окончательно затушил. Окурок так и остался лежать во вчерашней непросохшей луже, пока Серый садился за руль и открывал пыльные окна. Душно. Прохлада, всё же, была поприятнее, нежели стойкий запах табака и фруктовой висюльки на зеркале — сколько раз Илья говорил её снять, Даня всё отмахивался и откладывал. Однако сегодня что-то, наконец, изменилось — протянув руку, Серый сорвал яркую картонку и выкинул её в ту же лужу, где секунду назад оказался тлеющий бычок.       На самом деле, ему просто некуда было деть руки. И себя. Поначалу.       «Дань, а ты вот заметил, — вдруг заговорила с ним совесть, стоило Дане повернуть ключ зажигания, — как что-то случается, так рядом обязательно ты. Не в плане, что это «что-то» из-за тебя… Но разруливаешь-то всё ты».       «Ну, не совсем всё, — ответил Серый, ловко выезжая на дорогу. — И без меня справляться умеют. Я всего лишь стараюсь помочь».       «И в конце концов вытаскиваешь всех на себе. Не надоело? — нет, это была явно не совесть. Совесть у Дани другая, вредная и прилипчивая, и в такие моменты обычно молчит. Серый ругать себя любил — отголоски прошлого, скрытые в самых потаённых углах и на самых верхних полочках подсознания, выскрести никак не удавалось, — так что совесть тут не причём. Он сам устраивает этот балаган. — Да-ня, хватит играть в мамочку для всего коллектива».       — Заткнись, — раздражённо шепнул Даня и включил радио. Возгласы ведущих, обсуждающих последние новости и звонко над чем-то смеющихся, перебили монолог в голове, подмяли его под себя, не дав набрать обороты, и мужчина облегчённо вздохнул. Дело другое. Метод, пускай, и сомнительный, но другого и не дано. Сейчас — не дано.       Толя жил не очень далеко. Не на отшибе и, что вообще к счастью, не в Подмосковье — Серый и без того молился, чтоб на пути не было пробок. Попасть в одну такую означало оставить в ней и время, и нервы. И то, и другое — деньги. Немаленькие, скажем так, деньги.       С трудом найдя место, где оставить машину, Даня вышел из неё и закрыл дверь. Не глядя, нажал на кнопку на ключах — заблокировал автомобиль и включил сигналку. Чисто на всякий случай — район ему, если честно, не нравился. Но Толю, кажется, всё устраивает, а кто Серый такой, чтоб советы по переезду раздавать? До такого ещё не дошло.       «Какой у него хоть подъезд… Третий, что ли?» — осторожно обходя выбоины на дороге и скопления грязи в них, попытался вспомнить мужчина. Да-да-да, третий, наверняка третий — Даня помнил, рядом должны быть лебеди из шин, в которых петунии растут. Но они здесь везде… Серый, всё-таки, не сдержался от лаконичной и безумно содержательной мысли. «Вот же блядство».       Ах да! Перила. Розовые перила с краской, которая давно начала осыпаться. Ей уже лет тридцать, ни Толи, ни Дани не было и в помине, когда кто-то решил, что будет хорошей идеей сделать двор чуточку ярче и насажать везде этих ёбаных лебедей в компанию к разноцветным железкам. Рассуждать о «хорошести» всей задумки Серый не брался, но как отличительный признак все эти изыски дизайна работали не так уж и плохо. Не хватало только граффити со всякими странными ссылками. Они были, но их едва ли не мгновенно замазывали, и оттого стены первого этажа напоминали странного далматинца.       Нужен был, кстати, второй подъезд, а не третий. Даня понял это, когда дверь запищала и приоткрылась, а в появившуюся щель «просочился» Белоручко — со всей своей неуклюжестью и торопливостью. Ещё бы шажок — и он бы точно споткнулся, упав лицом в бетонное крыльцо, и вместо одного сломанного локтя получилось бы два. А в подарок — рёбра, не успевшие адекватно срастись, и кровоточащий нос. Как мало нужно для счастья!       — Толян!       От окрика Толя шарахнулся в сторону, вцепившись в перекошенное, пыльное кресло, стоявшее под навесом и обычно собиравшее все стихийные бедствия — и жару, и стужу, и ливень, и бабу Дину из соседней с Белоручко квартиры. Теперь добавился и сам Толя — кресло жалобно скрипнуло и слегка покосилось. Угрожающе покосилось.       — Толян! Белоручко! — Даня замахал рукой и немного подпрыгнул, как будто они были на вокзале, и Белоручко потерялся в толпе, пока из поезда выходил. «Толян» не отреагировал. Ну, как — пробубнил что-то в сторону и пихнул локтем воздух, прежде чем наконец-то встать ровно и вытянуться по струнке, натягивая кривую улыбку.       — Ой, Даня, — процедил он сквозь сжатые зубы. — Привет… Ты чего тут?       — В смысле? Я за тобой! — то, как Даня непринуждённо пожал плечами, приблизившись, заставило Толю скривиться. В глубине души, разумеется. На лице же ни один мускул не дрогнул. Хоть в чём-то его актёрский талант пригодился вне съёмок — сдерживать эмоции было непросто, но выполнимо. Было бы шикарно, если бы это касалось волнения, а то с этой улыбкой… Он словно из хоррора вылез. Дешманского, где не грим, а акварельная краска и нитки со скотчем. — Ты говорил, тебя лихорадит…       — Уже всё, — слегка запоздало, чуть ли не по слогам пробубнил Толя, выставив ладони в защитном жесте. Серый стал казаться угрозой — Белоручко сам не понимал, почему, но всякий шаг, всякий сантиметр, отделявший их от непосредственной близости, хотелось отстаивать едва ли не с боем, как разъярённая кошка. «Руки убрал! — яростно шипело на Даню что-то в груди, несмотря на то, что тот ничего и не делал. — И-и вообще, не смотри в нашу сторону». Антон, что ли? Да нет, вот он, стоит и молчит себе в тряпочку. К тому же, не в его стиле так выражаться.       — Порядок…       — Знаешь, Толь, — Серый покачал головой. — Пиздеть ты до сих пор не научился.       — Истину глаголит, — насмешливо поддакнул Антон. Толя ощутил себя тощим пареньком перед двумя высокими задирами, загнавшими его в угол. Звёздочкина отогнать он не мог — этот засранец умело пользовался фактической бестелесностью и, словно Чеширский кот, возникал то тут, то здесь, прося успокоиться и взглянуть на вещи иначе. А Даню посылать было как-то невежливо. И бесполезно — он, знаете, в этом плане похуже Антона. Дилемма, чёрт её подери.       — Пойдём, чего встал? — сунув руки в карманы, Даня кивком указал в сторону автомобиля. Толя что-то протестующе замычал — буквы не собирались в слова даже в мыслях, что уж говорить про язык, — и Антон рядом цокнул языком. Прям как недовольный учитель или родитель, уставший от поведения своего непослушного чада. «Чаду», правда, уже месяц как стукнуло двадцать семь, ни много, ни мало, и не сказать, чтобы оно его совсем уж не слушало — вышли ведь они за порог и на улицу! Осталось всего-то несколько шагов, до машины, а там… там не Антонова забота, не Антонова беда. Говоря относительно. До тех пор, пока они не доберутся до студии.       — В машине объяснишь мне всё, лады? Может, не поедем никуда. Я с тобой посижу.       — Да я… — Толя скрипуче закашлялся, закрыв рот ладонью. — Я… Потом. Я сообщения прочитал… Не до этого. Ты сам посмотри! Мне нормально.       Тот скептический взгляд, которым одарил его Серый, и тот в какой-то мере презрительный хмык, который он издал, складывая руки на груди, вызвал мурашки даже у Звёздочкина. Про Толю и говорить нечего. То ли ему показалось, то ли истощённое сознание уже не знало, что делать, и рисовало ему разные ощущения, но плечи Белоручко вздрогнули, приподнявшись, и нервная усмешка, что ещё держалась на лице, испарилась, не оставив и малейшего следа. Оправдания, что обычно лились как из рога изобилия, внезапно закончились. Застряли где-то внутри и не смогли выбраться.       Всё вокруг как будто померкло.       — Толя… — с опаской проговорил Серый, неуверенно протягивая к нему руку. Белоручко ничего не сказал. С его губ сорвался лишь смех — смех, начинавшийся безобидно, тихими «хи-хи», и переросший в крик души сумасшедшего, запертого в четырёх стенах собственного тела. В истерическую мольбу. Зов о помощи, который никто не мог разобрать.       Антон лезть не стал. И слава, в общем-то, Богу. Белоручко не выдержал бы ещё одного невинного «Толь!», сказанного со стороны его голосом. Одно дело — смотреть на себя в зеркало и вздыхать, сетуя на то, что спишь мало и питаешься плохо, а другое — смотреть, как твоё отражение ходит за тобой по пятам. Твоё идеальное отражение. А может, и не твоё вовсе — дня не прошло, какого-то ебучего дня, а Толя запутался так, что любой моряк этим узлам позавидует. И любой отчаявшийся человек в том числе — один из узлов грозил затянуться на шее.       — Дань… Даня… — всхлипы, пробивавшиеся сквозь неконтролируемый хохот, неожиданно привели Толю в чувство. Помогли услышать свои же слова. Сделать вдох.       — Господи, Толян! — это был третий раз за всю жизнь, когда Даня по-настоящему растерялся. Беспомощно схватил коллегу за предплечья, сжал в руках ткань светло-серого худи, судорожно соображая — никто его не учил, что делать в подобных ситуациях. Да что там! Он ко всякому привык — к психам Ильи, к шуткам Ларисы, переходящим грань чуточку чаще, чем было дозволено, к требовательной Лине и беспокойному Толе… нет, не так — к беспокойному Белоручко. К Толяну, который всегда смущённо смеётся и сидит в сторонке, стесняясь внимания, к Толяну, который шутит не к месту, но искренне, к Толяну, который говорит по делу, пускай и тихо… Именно Толю, настоящего Толю, скрытого под сотней масок, Даня и не видел никогда. Мог бы и догадаться — у самого-то скелетов в шкафу ого-го. Но со своими ты знаешь, как быть, как запихать их обратно и не собирать кости по всему дому, а когда вываливаться начинают чужие…       — Толян… То есть, Толя! Слышишь меня? — пришлось встряхнуть Белоручко, как тряпичную куклу, надеясь, что у него не подкосятся ноги. Усадить его было некуда — на злосчастное кресло без слёз не взглянешь. — Слышишь, говорю?       Толя вцепился в Данину руку, словно утопающий за тонкую соломинку — настолько крепко, что Серому послышался хруст. Синяки сто процентов останутся. Да какие — кто посмотрит, сразу решит, что он в драку ввязался, причём явно не в рукопашную. Больно до искорок перед глазами, мир начинал расплываться неестественным цветом, но в целом — и хуже бывало, это цветочки какие-то. Не это его беспокоить должно.       — Толя, — «блять», — на последнем слове Даня прикусил язык. Без мата. Без ругани. Без резких телодвижений. Размеренно и спокойно, будто ты — гипнотизёр, который должен ввести в транс и провести за собой в самые дальние дали воображения. Или хищник, хитрый хищник, для которого скорость — не главное, главное — нужный момент… И тишина, чтобы жертва не почуяла неладное слишком рано. Словом — действовать нужно ласково. Серый так не умеет — разве что по наитию.       — Послушай… Всё хорошо, — в ход пошли те фразы от Толи, которые Даня сам же и отрицал. — Всё хорошо. Порядок, помнишь? Ну-ка, дыши, сделай глубокий вдох…       — Ни… Ничего не хорошо, Даня, — прохлюпал Белоручко. — Мне нихуя не нормально, это… Это…       Это пиздец. Если Толя начинает материться — однозначно оно. Истерики тоже по пустякам не бывает, но в этом плане Серый был не уверен. Себя вспоминал и аж содрогался.       — Толя, хватит, — произнёс он так твёрдо, как только умел. Твёрдо и строго, но в то же время с родительским беспокойством — оно проявилось, как балерина из музыкальной шкатулки. — Дай-ка ключи.       Белоручко сопротивляться не стал. Отпустил Даню, позволив ему остаться с целой рукой, и вытащил ключи из кармана — связка звенела и тряслась в его пальцах, словно маленький колокольчик. Серый принял ключи, открыл дверь, затащил Толю в подъезд — тот по-прежнему всхлипывал и с трудом за ним поспевал. Благо, жил он всего-то на втором этаже — лестница хоть и казалась испытанием из какого-нибудь «Форт Боярда», осталась позади жутким воспоминанием. А квартира оказалась даже не закрыта на ключ — Толя так торопился, что навязчивый страх забыть запереться упорхнул и не попрощался.       — Мяу! — завидев чужака, прокомментировал Тучка, стоило мужчинам ввалиться в прихожую.       — Мяу, — передразнил его Серый, проводя Белоручко на кухню. Толя сейчас напоминал скорее набитую опилками марионетку с «пищалкой» внутри, нежели живого человека. послушно шёл за Даней, будто за рукой кукловода, издавая лишь однотипные звуки — смешки, всхлипы да шмыги, среди которых, казалось, должна была быть хоть одна драматичная фраза. И она была — мужчина продолжал повторять имя друга, как заведённый.       — Вот, Толь, — прошептал Даня, усаживая Толю на стул. Тучка, задорно приподняв хвост, не упустил возможности подбежать и запрыгнуть тому на колени, урча. — Всё в порядке, ты дома… Тут-то точно ничего плохого не случится. Ничего тебе не угрожает, или… Не угрожает, в общем. Да.       — Нет, Даня…       Белоручко так резко притих, что Серый невольно испугался — то ли за свою шкуру, то ли не за свою, непонятно. Во взгляде янтарных Толиных глаз, устремлённом куда-то Дане за спину, читался откровенный ужас. И вместе с тем — безнадёга.       — Это так не работает…       В проходе, оперевшись на дверной косяк и подперев щёку кулаком, молча стоял Антон.

***

      — Да ёб твою мать, — вырвалось у Ильи, когда Даня в очередной раз не взял трубку. — Теперь и этот пропал!       — Может, их там убили? — невозмутимо поинтересовался Серёга, вертя яркий стикер с каракулями то так, то эдак. Петровский, кажется, сам был готов превратиться в маньяка, но уж кто-кто, а Редкий его ничуть не боялся. Сколько лет бок о бок провели, сколько всякой херни вдвоём повидали и сколько собственноручно сотворили, ой, лучше не вспоминать, а Илья и не меняется вовсе. — Скажем, Толю кто-нибудь заколол в его же квартире, а Даня…       — Да какое, к хуям, «заколол»?! — взорвался Петровский. — Мы не в «Криминальной России», в конце-то концов!       — Это как посмотреть…       — По-человечески же попросили, всем в студии быть, — продолжил свою гневную тираду Илья. Серёга едва успевал поворачивать голову, пока Петровский наворачивал вокруг него круги. — И чё в итоге? Мы у них «безответственные», ага, как же!       — Позвони Лине, кстати, — будто бы невзначай влез Редкий, подняв со стола банку безалкогольного пива и сделав глоток. Илья на секунду остановился.       — Да зачем? — фыркнул он и устало осел на скрипучий складной стул, обмякнув, как мешок с мукой. — Всё равно скоро приедет… Что она там обсуждать собралась, промо-ролик?       — Да хер его знает. Постер ещё, — передёрнул плечами Серёга, вперив взгляд в пол. Хороший линолеум, красивый, рисуночек классный… — В этот раз ей все мы нужны, в общем. Вряд ли ролик, у вас же интервью брали.       — Должны были, — буркнул Илья, опустив голову. — Толян прям перед ним в аварию попал. Ты в курсе.       Ненадолго в студии повисла тишина. Редкий не знал, стоит ли что-либо говорить, а Петровскому и не хотелось ни слушать, ни разговаривать. В особенности не хотелось звонить режиссёрке. Если бы настроение было нормальное, не хотелось бы рвать и метать или сидеть и курить на балконе (желательно дома), прожигая лёгкие и жизнь, Илья был бы не против, что вы, наоборот — сидел и болтал бы с ней столько, что у Серёги начал бы дёргаться глаз. Лина ведь не из тех, кто бесит Илью перманентно. Просто сегодня случай… не тот. Сегодня бесили все.       Одолжение, что ли, сделать…       — Ладно… — закинув ногу на ногу, Петровский достал телефон. В разбитом экране отразилась его недовольная рожа. — Щас позвоню. Чё сказать-то?