Быть лучше, быть собой

      — Прости, прости. Не думал, что моё появление так тебя подкосит…       Врёт. Врёт, падла, и не стесняется. Смотрит, вроде, в глаза, а вроде и глубже, будто душу пытается выесть. Но лыбу не давит — и на этом спасибо. Толе было достаточно одной его тени, чтобы там, где у людей сердце, у него появился мотор, и достаточно было одного его взгляда, чтобы захотеть стать опоссумом. Так, на минутку. Чтобы быстренько сделать «брык», полежать на спине неподвижно немножко, подняться и очутиться в тишине и покое. В смысле, в одиночестве дома, а не на «той стороне». «Клуб 27» звучит круто, конечно, но не для него.       — Толь, — почти неслышно произнёс Даня и медленно повернул голову. Белоручко сидел, мёртвой хваткой схватившись за спинку стула, и Серый мог поклясться, что видел, как его взлохмаченные волосы встали дыбом, но там, куда он неотрывно смотрел, не было ничего. Вот вообще ничего. Только стена в коридоре и обои в цветочек на ней. Можно было подумать на то, что Тучка что-то свалил, а Серый этого не услышал, но вот же он, Тучка, сидит на коленях у Толи и цепляется коготками за хозяйское худи. Что тогда, призраки завелись? Какая дурацкая получается параллель…       — Там же… нет никого…       — Я знаю, — дребезжащим голосом прошептал Толя. По бледным щекам прокатились новые слёзы, обожгли кожу, оставив после себя кривые дорожки. Антон не рискнул приближаться — продолжал наблюдать с расстояния, как за экзотической зверюшкой за стеклом. Если ты к ней не суёшься — значит, и пальцы будут на месте, и в прочих местах тебя не покусают. Правило, знакомое даже детям. Всё бы ничего, но Толя не умел ни кусаться, ни устрашающе скалить клыки.       — Чего ты там такого увидел?       — С… с ума я, Данька, схожу, — произнёс Толя, пропустив вопрос мимо ушей. «Уходи, умоляю», — то ли он сказал это вслух, то ли слишком громко подумал, то ли эти два слова были написаны невидимой краской прямо у него на лице, но Звёздочкин покачал головой. И что-то тихонько добавил — Белоручко не понял, но по губам прочитал: «Потом объясню».       — Мне собственная роль чудится, понимаешь! — бах! Толя ударил здоровой рукой по столу, да так, что фикус на нём подпрыгнул, Тучка поспешил сбежать, прежде чем начался бы апокалипсис, а соседи в ответ застучали по батарее. — Я… я очнуться-то не успел… Он ещё в больнице появился — в палате стоял, когда ты ушёл, рассказал, что я там неделю валялся… И исчез. Только голос остался.       Даня не верил. Белоручко уже где-то видел это его выражение лица — своеобразное, почти кукольное. Глаза, которые будто не умели моргать, брови, застывшие в приподнятом положении, сжатые в тонкую полосочку губы — ну давай, Дань, скажи, что он не в себе. Повтори то, что и так очевидно, то, в чём Толя тебе признался. Подтверди и надейся, что не схлопочешь. Сам знаешь, Белоручко как смерч. Непредсказуем.       — Дань, ты… Я не вру. Он сзади тебя стоит, — отчаянно прохрипел Толя. — Антон…       Серый аж обернулся — на всякий случай, как будто он вправду мог что-либо увидеть. Звёздочкин лишь плечами пожал: «не старайся, Толь, не старайся. Друзья у тебя те ещё скептики».       — Когда это, говоришь, началось?.. — Даня сглотнул и подошёл ближе. Вплотную, чтобы можно было взять и прижать Белоручко к себе. Толя был человеком тактильным — Серый запомнил, — прикосновения действовали куда эффективнее, нежели обычные слова. Толя впитывал их, впитывал чужое тепло, словно губка.       — В больнице, — выдавил Толя. И всхлипывать прекратил, но в голове вдруг раздался какой-то пронзительный звон, что заставил согнуться и снова схватиться за Данину руку, будто та была спасательным тросом. Единственным тросом в непроглядной тьме очень, очень глубокой бездны.       «Ой! — чей-то возглас, последовавший сразу за звоном, неожиданно его заглушил. Толя поднял глаза — Антон тихо стоял в стороне и разглядывал свои ногти. Рта он не открывал, но голос-то был, вполне себе их с Толей голос, который, однако, не принадлежал ни тому, ни другому, и к Толиным мыслям тоже не относился. — Прости. Случайность, ха-ха…»       — Ты ещё кто…       — Ты о ком? — встревоженно спросил Даня, помогая снова сесть ровно, но Белоручко не успел и подумать о том, чтобы сказать ему что-то в ответ. На и без того тесной кухне стало на порядок теснее.       Из-за угла, как чёрт из табакерки, выскочил некто в чёрно-красном плаще — высокие берцы лихо цокнули по полу, как дьявольские копыта. Янтарные глаза изящно блестели на фоне неряшливо нарисованной маски, как драгоценные камни, и буква «Д» на свитере, казалось, блестела в точь также, ослепляя собственным светом и вынуждая сощуриться. Некто остановился, выпрямился, сдув со лба чёлку, и Антон с Толей синхронно ругнулись. Пиздец. Пиздец во плоти заявился.       — Сюрпри-из.       — Даня, — Толя икнул и подавился слюной. — Всё… Всё куда хуже. Их теперь двое.

***

Два дня спустя…

      — Мог бы и попридержать карты, — зевнул Дипломатор, усевшись на подоконник. — Зачем так сходу вскрываться?       Толя сжал в руках книгу и старательно спрятал за ней нос, глаза и в целом всё лицо. Жаль, принцип «домика» из любимых в детстве салочек или пряток с бедами с головой не работал — герой не сводил с него взгляда, такого невинного и коварного одновременно взгляда, что Белоручко был на все сто процентов уверен: однажды он развернётся, а его копия в плаще занесёт над ним нож. Или стул. Что удивительно, Дипломатор стал появляться со стулом — тем самым, раскладным ярко-жёлтым. Больно ли получать мебелью, которую ты себе, по сути, навоображал, Толя не знал, но и проверять на себе не хотелось.       — Скажите спасибо, что я по-другому не вскрылся…       — Тю, ну-ка, выбрось такие мысли. Тебе ещё жить да жить, — выудив откуда-то из недр плаща зеркальце, Дипломатор раскрыл его элегантным движением. Толя опустил книгу и осторожно взглянул на него — всё, покушение на него не планируют? Вроде нет. Вот и славно. Дипломатор, конечно, мирный герой, но одно дело, когда тело у тебя своё, единственное и больше ни на кого не рассчитанное, а другое, когда ты — чья-то, простите, шиза. Шиза тоже бунтовать умеет. Так, что век потом вспоминать будешь.       — Ты книгу, кстати, вверх ногами держал.       — А? — чёрт, а ведь точно. Густо покраснев, Толя перевернул книгу и захлопнул её, отложив. — А… Антон сегодня выйдет вообще?       — Что?       — Ну, Антон сегодня появится или как? — неловко фыркнул Белоручко и поправил съехавшие на нос очки. Дипломатор на секундочку замер, перестав подправлять пальцем смазанную помаду у глаз, и вновь уставился на него — Толя аж пожалел, что рискнул заикнуться о Звёздочкине. Герой не нахмурился, на лице ни тени злобы не отразилось, но чувство появилось такое… дурное. Будто он только что его оскорбил, причём оскорбил основательно.       — А что, друг мой, я тебя не устроил? Я же и есть Антон, — зеркало щёлкнуло и отправилось обратно, в один из десятка внутренних карманов в плаще, и Толя вздрогнул от этого звука — в щелчке пластика слышалось, скорее, клацанье чьей-то челюсти. — Просто чутка посмелее.       — Я в курсе… Но я по Антону соскучился. Имею в виду, по, э… «классическому»… Антону.       Дипломатор пожал плечами и уселся на подоконнике поудобнее, то и дело потирая нос. Шерсть вездесущего Тучки была повсюду и лезла изо всех щелей, немудрено, что ему хотелось чихать. Толе вот тоже хотелось, но не от пуха, а от себя. И от жизни. И от работы, несмотря на то, что он взял внеплановый отпуск везде, где мог его взять, в дополнение к больничным… Больничные грозили затянуться сами по себе — дожить бы только до приёма врача.       — Да никуда он не денется. У тебя ж интервью в эту пятницу.       — В эту?!       — В эту, — Дипломатор кивнул и деловито поправил воротник плаща. — Толь, ну ты же дневник ведёшь, мог бы и записать, раз уж всё забываешь.       Широко раскрыв глаза, Толя упал на кровать и уставился в потолок. Прекрасно, он снова забыл что-то важное, и даже заметки в телефоне не помогли — а ведь он их сделал, и сделал ого-го сколько, но толку? От Тучки, и то толку больше. Хотя это всё равно, что сравнить чёрное с белым и доказывать, что это действительно похожие вещи.       — Я записал…       — Непохоже, — вынес свой вердикт Дипломатор. Белоручко не шевельнулся — со стороны он напоминал окоченевший почти-что-труп. Почти что, потому что ещё дышал — грудь бешено вздымалась и опускалась, и герой, если честно, взглянуть на своего «создателя» без жалости не мог. Ну нельзя ему нервничать, нельзя себя так накручивать — простейшая истина, почему нельзя запомнить это раз и навсегда?       «Кто бы говорил, Ди, кто бы говорил…»       — Не нервничай ты так, — Дипломатор слез с подоконника и плюхнулся рядом с ним на кровать — Толя откатился в сторону с непонятным мышиным писком. — Мы всё уладим. Ты же мне доверяешь?       «Никому из вас я не доверяю», — хотелось сказать Белоручко, но что-то вынудило его прикусить язык. Почему же? Ты так быстро привык к ним за эти два дня, что к Антону, что к Ди, они оба для тебя как родные, и вдруг ты говоришь, что не веришь ни тому, ни другому? Справедливо, отчасти — если бы Толя встал перед зеркалом и спросил себя то же самое, ответ бы не изменился: «не очень». Но с другой стороны — «глюки» оказались не такими плохими, какими могли быть — а они определённо могли, Белоручко столько всего начитался, — и, хотя это было по-прежнему ненормально, жить стало чуточку… проще? Даня с ними разговаривать запретил, сам Толю ко врачу записал, пообещал приходить каждый день, — или, как минимум, каждый вечер, — ещё и звонить разрешил, когда хочешь, но пока его ждёшь… Становилось так скучно.       — Не знаю.       — Тьфу ты, — Дипломатор закатил глаза. — Прав был Антон, у тебя на «не знаю» пластинку, походу, заело.       — Не знаю, — хихикнул Толя с глуповатой улыбкой. То ли перерыв ему мозги освежил, то ли Дипломатор одним своим присутствием в раздумья вгонял и пускал вглубь свои «корни», но ему отчего-то подумалось…       «Нужно что-то менять».